home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




17

Несколько дней спустя Татьяна снова нетерпеливо подпрыгивала.

– Что ты делаешь сейчас? Ты уже сколотил скамейку. Прекрати свою бурную деятельность. Пойдем купаться. Купаться! Даже Кама успела прогреться до дна! Нырнем и посмотрим, кто сможет просидеть дольше под водой.

Александр втащил в дом два бревна, которые отпилил раньше. Каждое было примерно с метр. Каждое доходило ему до бедер.

– Позже. Нужно доделать это.

– Да что это? – не унималась она.

– Погоди и увидишь.

– Почему бы тебе сразу не сказать?

– Кухонный стол.

– Зачем? Нам нужен обеденный. Мы ставим тарелки на колени. Почему бы не сделать стол? А еще лучше пойти поплавать со мной?

– Может, позже. Попить нечего? Господи, ну и жара!

Татьяна выбежала и немедленно вернулась с водой и нарезанным огурцом.

– Папиросу дать?

– Неплохо бы.

Она принесла ему папиросу.

– Ну, Шура, зачем нам кухонный стол?

– Я сделаю высокий стол, который можно использовать как скамью.

– Но почему не сделать ее ниже?

– Погоди и увидишь, – повторил он. – Таня, тебе никто не говорил, что терпение есть добродетель?

– Говорили, – досадливо отмахнулась она, – и не раз. Ну скажи, что ты задумал?

Александр взял ее за руку и вывел за дверь:

– Лучше пойди раздобудь хлеба. Я есть хочу.

– Ладно. Только придется попросить у Наиры Михайловны. У нас ничего нет.

– Вот и хорошо, иди к Наире. Да возвращайся поскорее.

Татьяна ухитрилась достать хлеба, немного масла, яиц и капусты.

– Шура! Я сегодня испеку пирог с капустой.

– Жду не дождусь! Я уже голоден как волк!

– Ты всегда голоден как волк! Мне тебя не прокормить, – хихикнула Татьяна. – Совсем запарился? Даже рубашку скинул.

– Дышать нечем.

Татьяна просияла:

– Уже все?

– Почти. Сейчас только обстругаю рубанком.

– Ну зачем? – заныла Татьяна. – И так хорошо.

– Сделаю немного поглаже. Мы же не хотим занозиться!

– Занозиться? – удивилась она. – Как это? Шура, а знаешь, что сказала Дуся?

– Нет, солнышко. Что же сказала Дуся?

– Что такого жаркого лета не было семьдесят пять лет, с тысяча восемьсот шестьдесят седьмого. Тогда ей как раз исполнилось четыре года.

– Неужели? – без особого интереса обронил Александр.

Татьяна протянула ему флягу с водой. Он выпил и, попросив еще, оставил флягу рядом с собой и продолжал работу. Татьяна недоуменно нахмурилась:

– Не понимаю. Эта штука мне выше пояса. Почему такая высокая?

Александр, покачав головой, отложил рубанок и умылся в ведре с водой.

– Иди ко мне. Я помогу тебе влезть.

Он усадил ее на стол и встал перед ней.

– Ну как?

– Ужасно высоко, – пробурчала Татьяна, гадая, почему он выглядит таким счастливым. – Но я не боюсь высоты. И мое лицо почти на одном уровне с твоим. Кажется, мне это нравится. Подвинься ближе, солдатик.

Александр раздвинул ей ноги и встал между ними. Они посмотрели друг другу в глаза и поцеловались. Он сунул руку под ее юбку и провел ладонью от талии до бедер. На ней не было трусиков. Довольно прищелкнув языком, он стал играть с ней. Когда голова Татьяны откинулась, Александр стащил с себя трусы.

– Скажи, Татьяша, – пробормотал он, вторгаясь в нее, – я достаточно близко?

– Наверное, – выдавила она, хватаясь за край столешницы.

Подняв ее бедра, он стал двигаться. Она выгнулась, и он одним движением стащил сарафан до талии и припал к соскам.

– Я хочу чувствовать прикосновение твоих влажных горошинок к моей груди, – потребовал он. – Хватайся за шею.

Она не подняла рук. Не смогла.

– Хватайся, – повторил он, увеличивая темп. – Ты все еще считаешь, что стол слишком высок?

У нее не было сил ответить.

– Я так и думал, – кивнул Александр, прижимая ее к себе. – Похоже, высота в самый раз… не правда ли, моя нетерпеливая жена? Не правда ли…

После, когда он стоял перед ней, мокрый, задыхающийся, Татьяна, тоже мокрая и задыхающаяся, поцеловала его потную шею и спросила:

– Скажи, ты сделал его специально для этого?

– Собственно говоря, не только, – хмыкнул Александр, припав к фляжке и выливая остаток воды на ее грудь и лицо. – На нем можно сажать картошку.

– Но у нас нет картошки, – смеясь, посетовала Татьяна.

– Какая жалость!


– Шура, ты прав, кухонный стол просто идеален! Наконец-то у меня есть где месить тесто! – объявила Татьяна, обсыпая мукой руки.

Дрожжевое тесто подошло, и она собиралась испечь пирог с капустой.

Александр сидел на столешнице, болтая ногами.

– Татьяна, не пытайся сменить тему! Ты в самом деле считаешь, что Петр Великий не должен был строить Ленинград и реформировать Россию?

– Я так не говорила. Осторожнее, ты выпачкался в муке. Так думал Пушкин. Пушкин в «Медном всаднике» высказал два мнения на этот счет.

– Долго будет печься твой пирог? – осведомился Александр, не сдвинувшись ни на йоту и припудривая мукой нос Татьяны. – И у Пушкина вовсе не было двух мнений по этому поводу. Идея «Медного всадника» в том, что Россию было необходимо ввести в новый мир, пусть даже и насильно.

– Пушкин считал, что Ленинград был построен ценой огромных жертв. И прекрати швыряться мукой, – добавила она, бросив в него целую горсть муки. – Знаешь ведь, что проиграешь и добром это не кончится. Пирог будет готов через сорок пять минут.

– Да, после того как ты сунешь его в печь.

Александр, не сводя взгляда с Татьяны, отряхнулся.

– Вспомни, что пишет Пушкин:

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

– Шура, подвинься же немного, – потребовала Татьяна, вынимая скалку. – Пушкин также писал:

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.

– Страхом обуялый, Шура. Вот что я имею в виду под двойственностью. Люди не хотели ни спасения, ни реформ. Так думал Пушкин.

Александр по-прежнему не шевелился, упираясь бедром в скалку.

– Таня, но это город, равного которому нет, не было и не будет. Там, где раньше простирались болота, возникла цивилизация!

– Перестань толкать скалку! И скажи это пушкинскому Евгению, лишившемуся рассудка. И заодно – Параше, которая утонула!

– Евгений был слаб. Да и Параша – тоже. Что-то я не вижу памятника, возведенного в их честь!

Он продолжал подталкивать скалку бедром.

– Может быть. Но ты же не отрицаешь, что сам Пушкин был двойствен? Недаром он спрашивает, не слишком ли велика цена, заплаченная за строительство этого города, возведенного, между прочим, на человеческих костях!

– Отрицаю, – упрямо настаивал Александр. – Не думаю, что он был двойствен! Кстати, в этом пироге ожидается начинка или ты сунешь в печь одно только тесто?

Татьяна бросила раскатывать тесто и подбоченилась:

– Шура, как ты можешь такое говорить?

– А что я говорю? Начинки-то нет!

Она легонько ткнула его в ногу скалкой.

– Пойди принеси сковороду. Как ты можешь говорить, что он не двойствен? Послушай, что пишет Пушкин! Да в этом смысл всей поэмы!

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко-скачущем коне.

– Заметь, конец поэмы резко отличается от начала, где воспеваются великолепные гранитные парапеты, золоченые шпили, белые ночи и Летний сад.

Ее сердце на миг сжалось при упоминании Летнего сада. Они улыбнулись друг другу.

– Пушкин, – продолжала Татьяна, – говорит, что да, Ленинград был построен, но статуя Петра Первого ожила, словно в кошмарном сне, и вечно преследует несчастного Евгения, бегущего по чудесным, прямым как стрела улицам:

И во всю ночь безумец бедный

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

Татьяна едва заметно вздрогнула. Почему? Озноб? В такой жаркий день?

Александр притащил тяжелую чугунную сковороду.

– Таня, не могла бы ты спорить со мной и одновременно начинять пирог? Или я должен согласиться с тобой, чтобы наконец получить ужин?

– Шура, это цена Ленинграда. Параша мертва. Евгений тронулся умом и всюду видит Медного всадника, – бормотала Татьяна, раскладывая начинку на листе теста и защипывая края. – Думаю, Параша вряд ли хотела умирать, а Евгений уж точно не хотел платить рассудком и предпочел бы жить в болоте.

Александр вновь уселся на стол, широко расставив ноги.

…У порога

нашли безумца моего,

И тут же хладный труп его

Похоронили ради Бога.

Он небрежно пожал плечами.

– Как бы то ни было, я считаю, что такие, как Евгений, – разумная цена за право жить в свободном мире.

– И разумная цена за построение социализма? – помедлив, выпалила Татьяна.

– Брось! Надеюсь, ты не сравниваешь Петра Великого со Сталиным! – взвился Александр.

– Отвечай!

Александр спрыгнул на пол.

– Уздой железной, Татьяна, но в свободный мир! Не в рабство! Это жизненно важная, существенная разница! Разница между гибелью за Гитлера и гибелью в попытке его остановить!

– И все же гибель есть гибель, верно, Шура? – прошептала Татьяна, подходя ближе. – Гибель есть гибель.

– Я скоро погибну, если не поем, – проворчал Александр.

– Все, ставлю в печь.

Она сунула пирог в печь и нагнулась, чтобы вымыть лицо и руки. В избе стояла невыносимая духота, хотя двери и окна были открыты настежь.

– У нас есть сорок пять минут, – объявила Татьяна, выпрямляясь. – Что будем делать… нет. Подожди! Забудь, что я это сказала! Господи, ладно, но нужно же хотя бы смести муку со стола! Смотри, я белая, как призрак! И тебе это нравится, бесстыдник! Ох, Шура, ты ненасытен! Невозможно же делать это день и ночь…

О Шура, мы не можем…

О Шура…

О…


– Ты просто споришь назло мне, – заявила Татьяна, когда они ужинали под открытым, уже темнеющим небом, в котором бледно сиял полумесяц. Пирог все же допекся. Татьяна порезала помидоры и намазала черный хлеб маслом. – Потому что уверен, что гибель за Гитлера и гибель за Сталина – это одно и то же.

Александр проглотил огромный кусок пирога.

– Да, но я говорю о том, чтобы остановить Гитлера. Не дать ему поработить весь мир. Я союзник Америки и сражаюсь на стороне Америки. И буду сражаться до последней капли крови.

Татьяна подняла глаза.

– По-моему, пирог не пропекся, – мягко заметила она.

– Уже девять вечера. Я съел бы его сырым четыре часа назад.

Но Татьяна не собиралась отступать, возможно, потому, что считала себя правой.

– Возвращаясь к Пушкину, должна сказать, что Россия в образе Евгения не хотела реформ. И Петру следовало бы оставить все как есть.

– Да ну?! – воскликнул Александр. – Какую Россию? Когда вся Европа вступала в эру Просвещения, Россия все еще оставалась в Средневековье! Построив Санкт-Петербург, Петр привнес в Россию культуру, французский язык, образование, ввел в моду путешествия. Впервые появились понятия аристократии и среднего класса. А театр? Книги? Книги, которые ты так любишь! Пойми, Толстой никогда не написал бы своих романов, если бы ни реформы Петра! Жертва Евгения и Параши означает, что победил лучший мировой порядок! Что свет восторжествовал над тьмой.

– Да, легко тебе говорить о чужой жертве! Не тебя преследовал бронзовый исполин!

– Взгляни на это с другой точки зрения, – посоветовал Александр, доедая хлеб. – Что у нас сегодня на обед, который плавно перетек в поздний ужин? Пирог с капустой. Хлеб. Почему? Не знаешь почему?

– Иногда я просто не пони… – начала она.

– Терпение. Через минуту поймешь. Мы питаемся кроличьей пищей, потому что ты не захотела вставать в пять утра, как я просил, чтобы наловить рыбы. Позже рыба не клюет, так ведь? Ты меня послушала?

– Иногда я слушаю… – вставила Татьяна.

– Верно. И в такие дни у нас есть рыба. Я прав? Разумеется. Конечно, просыпаться в такую рань не хочется, зато у нас есть настоящая еда!

Александр с удовольствием откусил кусок пирога.

– Отсюда мораль: великие деяния стоят великих жертв. Я имею в виду и Ленинград. Он стоил всех жертв.

– А Сталин? – вырвалось у Татьяны.

– Нет, нет и нет!

Он поставил тарелку на одеяло.

– Я сказал великие деяния. Жертвы во имя сталинского мирового порядка не только омерзительны, но и бессмысленны. Что, если бы я заставил тебя встать, приказал, велел и у тебя не было иного выбора? Если бы тебе пришлось встать и нехотя, протирая глаза, тащиться на холод не ради рыбы, а ради грибов, причем не просто грибов, а ядовитых поганок, которыми я продолжал бы набивать корзину, тех, от яда которых разлагается печень и нет ни противоядия, ни лекарства? Скажи-ка, захотела бы ты тогда подниматься на рассвете?

– Я и сейчас не хочу подниматься, – проворчала она, показывая на тарелку. – Доедай. Конечно, это не рыба…

Он поднял тарелку.

– Это пирог прелестной Татьяны, – весело объявил он, набивая рот. – Знаешь, есть такие битвы, когда приходится сражаться, даже если ты не хочешь. Битвы, за которые стоит отдать жизнь.

– Думаю… – начала она, отводя глаза.

Александр доел пирог и снова отставил тарелку:

– Иди ко мне.

Татьяна подвинулась к нему.

– Давай больше не говорить об этом, – решила она, крепко обнимая его.

– Пожалуйста, давай больше не будем говорить об этом. Лучше поплаваем в вечерней Каме, – вторил Александр.


Наутро Александр отправился рубить дрова, но отчаянный вопль Татьяны, перекрывший мерные удары, заставил его бросить топор и мчаться на помощь. Ворвавшись в избу, он огляделся. Татьяна скорчилась на кухонном столе, обхватив коленки.

– Что? – выдохнул он.

– Шура… когда я готовила, по моей ноге пробежала мышь!

Александр обвел взглядом сковороду с яйцами, кипящий чайник на примусе, нарезанные помидоры, Татьяну, сумевшую одним махом вскочить на высокий стол… Как он ни сдерживался, губы сами собой расплывались в широкой улыбке.

– И что… что ты здесь делаешь?

– Я же сказала! – завопила она. – Мышь пробежала… и задела хвостом по ноге! Придумай что-нибудь!

– Хорошо, но для чего ты туда забралась!

– Пряталась от мыши, разумеется! – недовольно нахмурилась Татьяна. – Так и будешь стоять или все-таки поймаешь ее?

Александр подошел ближе и подхватил ее. Татьяна обняла его за шею, но по-прежнему не касалась ногами пола. Он обнял ее и стал целовать.

– Татьяша, глупышка, мыши могут взбираться наверх.

– И вовсе нет!

– Я как-то видел, как в Финляндии мышь взбиралась по колышку палатки командира, пытаясь достать лежавшую на крыше корочку хлеба.

– А откуда там взялась корочка хлеба?

– Мы положили.

– Зачем?

– Посмотреть, сможет ли мышь достать ее.

Татьяна невольно хихикнула.

– Так вот, не видать тебе завтрака, пока мышь здесь бегает.

Александр вынес ее наружу и пошел за тарелками. Они поели, сидя на скамье.

– Таня, – недоверчиво спросил он, доедая яичницу, – ты в самом деле боишься мыши?

– Да. Ты убил ее?

– Интересно, каким это образом? Ты никогда не говорила, что боишься мышей.

– А ты не спрашивал. Каким образом? Это не я, а ты капитан Красной армии. Чему тебя только там учили?

– Убивать людей. Не мышей.

Татьяна рассеянно ковырялась вилкой в тарелке.

– Тогда брось в нее гранату. Или застрели из пистолета. Только сделай что-нибудь!

Александр покачал головой:

– Подумать только, что ты ходила по улицам Ленинграда под обстрелом, стояла в очередях, когда сверху сыпались бомбы, разрывавшие на куски тех несчастных, кто стоял впереди и сзади тебя. Смело смотрела в глаза людоедам, спрыгнула с поезда, чтобы найти брата. И после этого боишься мышей?

– Вот именно! – вызывающе бросила Татьяна.

– Поверить невозможно! Если человека не пугают истинные ужасы…

– Ошибаешься. Опять ошибаешься. Ну что, остались вопросы? Что-то еще хочешь узнать? Или добавить?

– Только одно. Совсем мелочь, – с серьезным лицом пояснил Александр. – Похоже, мы нашли еще один способ применения кухонному столу, который я сколотил вчера.

Но тут он не выдержал и громко прыснул.

– Давай смейся! Конечно, я здесь специально для твоего развлечения, – пожаловалась Татьяна, хотя глаза искрились весельем.

Александр взял из ее рук тарелку и, потянув к себе, поставил между своими расставленными ногами.

– Таня, увидела бы ты себя со стороны! Просто смех! – Он поцеловал ее в грудь. – Я тебя обожаю.

– Если бы ты в самом деле меня обожал, – непримиримо пробурчала она, стараясь вывернуться из его объятий, – не сидел бы тут, флиртуя со мной, вместо того чтобы оккупировать вражескую территорию и прикончить врага.

Александр встал:

– Позволь заметить, что после того, как ты уже овладел девушкой, о флирте речи быть не может.

Он послушно направился в избу. Улыбающаяся Татьяна села на скамью и доела свою порцию. Раздался выстрел. Через минуту на крыльце показался Александр с пистолетом в одной руке. С другой свисала дохлая мышь.

– Ну как? – самодовольно осведомился он, стараясь говорить уголком рта.

Татьяна поджала губы, но не выдержала и прыснула.

– Ладно-ладно, так и быть. И не обязательно приносить мне военные трофеи.

– Да, но ты бы не поверила, что мышь мертва, если бы не видела собственными глазами.

– Можно подумать! Шура, я и так верю каждому твоему слову. А теперь, сделай милость, избавься от этой твари.

– Последний вопрос.

– Только не это! – фыркнула Татьяна, прикрывая руками лицо.

– Как, по-твоему, мертвая мышь стоит… убитой мыши?

– Да уберешься ли ты?!

До Татьяны еще долго доносился громкий хохот.


предыдущая глава | Медный всадник | cледующая глава