home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Наутро Александр открыл глаза и взглянул на часы. Ого, как поздно! Уже восемь!

Он поискал глазами Татьяну. Ее нигде не было, зато он был укрыт ее стеганым лоскутным одеялом и лежал на ее подушке. Улыбнувшись, он перевернулся на живот и вжался лицом в подушку. Наволочка пахла мылом, свежим воздухом и Татой.

Он вышел во двор, в солнечное, наполненное щебетом птиц сельское утро. Воздух был спокоен и неподвижен, как в мирное время; земля была усыпана вишневыми лепестками, а сирень распространяла сладкое благоухание, вселявшее в Александра надежду на будущее. Это был его любимый запах, запах цветущей майской сирени на Марсовом поле, доносившийся даже до казарм. Вернее, один из любимых. Но не самый любимый: аромат дыхания Татьяны, когда она целовала его, сонного, прошлой ночью, – разве может сравниться с ним сирень?

В доме было тихо. Наскоро умывшись, Александр пошел ее искать и нашел на дороге. Она возвращалась домой с двумя ведрами парного коровьего молока. Белокурая головка Татьяны была опущена. Белая блузка заправлена в синюю широкую юбку. Высокие груди приподнимали тонкий ситец. Лицо разрумянилось.

Сердце Александра замерло. Он взял у нее ведра, и несколько минут они шли молча. Александр вдруг обнаружил, что задыхается.

– Хочешь, угадаю, что собираешься делать потом? Наносишь воды из колодца, – объявил он наконец.

– Собираюсь? – хмыкнула Татьяна. – А как ты сегодня брился?

– Кто это брился?

– А зубы чистил?

– Да, твоей водой из колодца, – засмеялся он и, понизив голос, добавил: – Таня, я хочу, чтобы после завтрака ты показала мне дом своих деда с бабкой.

– Это не слишком далеко, – сообщила она с непроницаемым лицом.

Александр не привык видеть ее непроницаемое лицо. Значит, нужно что-то предпринять, чтобы оно стало прежним. Открытым.

– Вот и хорошо, – улыбнулся он.

– Для чего тебе? Там окна заколочены, а на дверях – замок.

– Ничего, войдем как-нибудь. Ключ у тебя есть? Где ты спала?

– На веранде. А ты? Хорошо выспался? Наверное, тебе было неудобно спать в одежде. Но я никак не могла тебя разбудить…

– Но пыталась? – спокойно осведомился Александр.

– Только что в воздух не стреляла, чтобы поднять тебя из-за стола и уложить.

– Не нужно стрелять в воздух. Пуля обязательно упадет на землю. – Вспомнив прикосновение ее губ, он с ухмылкой прошептал: – Зато ты сняла с меня носки и ремень. Могла бы и дальше пойти.

– Могла бы, да поднять не сумела, – покраснев, промямлила Татьяна. – Как ты себя чувствуешь сегодня утром, после всей этой водки?

– Лучше не бывает. А ты?

– Тоже неплохо. А у тебя ничего нет на смену? – спросила она, оглядывая его.

– Ничего.

– Снимешь все, я постираю. А если собираешься погостить, у меня найдется штатская одежда.

– А ты хочешь, чтобы я остался?

– Конечно, – сдержанно ответила Татьяна. – Должен же ты отдохнуть после такого пути!

– Таня, – неожиданно выпалил Александр, шагнув к ней, – теперь, когда я в полном сознании, расскажи о Дмитрии!

– Нет. Не могу. Немного погодя, но не…

– Таня, ты знаешь, что я столкнулся с ним две недели назад и он сказал, что не встречался с тобой в Кобоне?

– А ты спрашивал?

– Разумеется.

Татьяна покачала головой и уставилась куда-то в пространство.

– Да видел он нас, видел… только…

Ведро качнулось. Молоко выплеснулось.

Пока они шли, Александр рассказывал о Ленинграде, боях и потерях Гитлера, об овощах, росших по всему городу.

– Представляешь, Таня, площадь перед Исаакиевским собором засажена капустой и картофелем. И желтыми тюльпанами. Что ты об этом думаешь?

– Должно быть, здорово, – выговорила она тоном, не содержавшим никакого намека на то, что было у них в Исаакиевском. Бесстрастным.

Все, что угодно, лишь бы она не грустила в такое утро! Но может, ему придется преодолеть слишком многое, прежде чем он дождется от нее утренней улыбки?

– А нормы повысили? – поинтересовалась Татьяна.

– Триста граммов по иждивенческой карточке. Шестьсот – по рабочей. Говорят, что скоро появится белый хлеб. Ленсовет обещал.

– Что ж, кормить миллион жителей куда легче, чем три.

– Теперь уже меньше миллиона. Многих эвакуировали баржами через озеро, – сообщил Александр и, сменив тему, заметил: – Вижу, в Лазареве хлеба вдосталь. И не только…

– Всех похоронили?

Александр едва слышно вздохнул.

– Я руководил рытьем могил на Пискаревском кладбище.

– Рытьем?

От нее ничто не укроется.

– Пришлось закладывать мины, чтобы взрывать…

– Братские могилы? – перебила она.

– Таня… не надо.

– Ты прав, давай не будем об этом. О, смотри, мы уже дома.

Она поспешила к крыльцу. Раздосадованный Александр догнал ее.

– Не покажешь мне эту одежду? Хотелось бы переодеться во что-то другое.

Татьяна подошла к стоявшему у печи сундуку и уже хотела открыть его, как из другой комнаты окликнула Дуся:

– Танюша! Это ты?

– Доброе утро, деточка, – вторила Наира. – Самовар поставила?

– Сейчас поставлю, Наира Михайловна.

Из другой комнаты выползла Раиса.

– Не найдешь минутку отвести меня в нужник, Танечка?

– Конечно.

Татьяна отошла от сундука.

– Покажу позже, – пообещала она.

– Нет, Таня, – нетерпеливо оборвал Александр. – Сейчас, и ни минутой позже.

– Александр, я так не могу. Раиса плохо ходит. Видишь, как она трясется! Неужели пяти минут не подождешь?

Ну что тут поделаешь?

– Могу и дольше. Вчера едва ли не всю ночь просидел с тобой и с твоими новыми друзьями.

Она прикусила губу.

– Ладно-ладно, – вздохнул он. – Где твой самовар? – Он ничего не мог с собой поделать: счастье захлестнуло душу, и он до того сходил по ней с ума, что не мог долго обижаться. – Хочешь, поставлю сам?

Татьяна серьезно кивнула, очевидно, и не думая кокетничать.

– Ты здорово мне поможешь. Хорошо бы еще и печку растопить. Пора готовить завтрак.

– Сейчас, Танечка.

Татьяна сводила Раису в туалет и дала лекарство.

Одела Дусю.

Застелила постели, поджарила картошку с яйцами. Александр молча наблюдал. И только когда сидел на завалинке и курил, Татьяна подошла к нему с чашкой чая в руках и спросила:

– Как ты хочешь?

Александр поднял на нее глаза, в которых плясали лукавые искорки:

– Хочу? Что именно?

– Чай. А ты что думал?

– Крепкий. Сладкий. И можно чуточку парного молока. Прямо из ведра.

Чашка в ее руке задрожала.

Как прежде…

Александр едва удержался, чтобы не рассмеяться во весь голос. Не схватить ее. Не притянуть к себе.

После завтрака он помог ей убрать со стола и помыть посуду, Татьяна как раз погрузила руки в тазик с мыльной водой, он тоже сунул туда руки, чтобы сжать тонкие пальчики.

– Что ты делаешь? – хрипло выдавила она.

– Как что? – удивился он. – Помогаю тебе мыть посуду.

– Боюсь, хорошего помощника из тебя не выйдет! – отрезала Татьяна, но не отняла руки.

В этот момент что-то изменилось, словно стена боли, окружавшая ее, начала плавиться. Он потирал ее пальцы, воспламененный легким белым пушком на ее коже и светлыми бровями.

– Думаю, тарелки уже сверкают, – объявил он, поглядывая на женщин, болтавших на солнышке.

Он гладил каждый пальчик, от костяшки до самого кончика, обводя большими пальцами скользкие ладошки. Татьяна тяжело дышала сквозь полуоткрытые губы. Глаза заволокло дымкой.

В животе Александра взметнулось пламя.

– Тата, – пробормотал он, – у тебя такие заметные веснушки. И ужасно соблаз…

В этот момент подобравшаяся ближе Аксинья шутливо шлепнула девушку:

– Нашу Танечку солнышко поцеловало.

Да будь оно все проклято!

Даже прошептать ничего нельзя без того, чтобы тебя не подслушали!

Но едва Аксинья повернулась спиной, Александр подался вперед и скользнул губами по веснушкам. Татьяна поспешно отдернула руки и отошла. Александр, даже не вытершись, последовал за ней.

– Ну что, хоть сейчас можно мне увидеть одежду?

Татьяна откинула крышку, вынула ситцевую белую рубашку с короткими рукавами, вязаный джемпер, еще одну кремовую полотняную рубашку и три пары шаровар из отбеленного полотна. Кроме того, у нее нашлась пара безрукавок и даже трусы.

– Чтобы было в чем плавать, – пояснила она. – Ну как?

– Просто слов нет. Где ты все это раздобыла?

– Сшила.

– Сама?

Татьяна пожала плечами.

– Мама научила. Это вовсе не трудно. Самым трудным было не ошибиться и вспомнить точно, насколько ты велик.

– По-моему, тебе это удалось, – протянул Александр. – Таня… Ты сшила это для меня?

– Я не знала, приедешь ли ты, но на всякий случай приготовилась. Чтобы у тебя было что-то удобное.

– Но где ты взяла полотно? – довольно улыбнулся он.

– Купила на толкучке. На те деньги, что лежали в твоей книге. И еще хватило на небольшие подарки для всех.

– Вот как? – поморщился он. – Включая Вову?

Татьяна виновато отвела глаза.

– Понятно, – процедил Александр, швырнув вещи в сундук. – Ты покупала Вове подарки на мои деньги?

– Только водку и папи…

– Татьяна… – Александр сцепил зубы. – Не здесь. Дай мне переодеться.

Она вышла, пока он переодевался в шаровары и белую рубашку, которая оказалась чуть тесна в груди, но в остальном сидела совсем неплохо.

Александр вышел на крыльцо, и старушки немедленно раскудахтались, восхищаясь, каким он стал красавчиком. Татьяна собрала его форму в корзину.

– Нужно было сделать чуть пошире. Но все равно тебе идет. Я не часто видела тебя в штатском.

Александр огляделся. Пошел уже второй день, а они по-прежнему окружены навязчивыми бабками, и он никак не выяснит, что тревожит ее. Не выскажет всего, что тревожит его. Не наглядится на ее белокурую красоту.

– Ты видела меня в штатском однажды, – напомнил он. – В Петергофе. Неужели забыла? Пойдем погуляем немного.

Он протянул руку.

Татьяна подошла к нему, но руки не взяла. Ему пришлось дотянуться до ее пальцев. Ее близость немного кружила голову.

– Покажи мне, где река.

– Можно подумать, ты не знаешь! Сам же вчера ходил!

Она отняла руку:

– Шура, я и вправду не могу. Нужно развесить вчерашнее белье и постирать сегодняшнее.

Он потянул ее за собой:

– Нет. Пошли!

– Говорю же, нет времени!

– Пошли!

– Шура, пожалуйста!

Александр остановился. Что такого странного в ее голосе? Откуда эти непонятные нотки? Не гнев. Не раздражение. Неужели страх?

Он вгляделся в ее лицо:

– Да что это с тобой?

Она раскраснелась. Руки дрожали. Глаза смотрят в сторону.

Он сжал ее лицо, повернул к себе.

– Что?..

– Шура, прошу тебя, – прошептала Татьяна, пытаясь вырваться.

Но Александр уже успел увидеть все, что хотел.

Отпустив ее, он отступил и улыбнулся:

– Таня, покажи мне дом бабушки. Реку. Поле. Любой холмик. Мне плевать. Лишь бы оказаться вместе с тобой там, где больше не будет ни единой души, и поговорить с глазу на глаз. Ясно? Больше мне ничего не надо. Нам нужно поговорить, и я не собираюсь делать это в присутствии твоих новых друзей. – Он вопросительно, без улыбки, смотрел на нее. – Договорились?

Татьяна, багровая, как свекла, уставилась в землю.

– Вот и хорошо.

Он потянул ее за собой.

– Танечка, ты куда? – немедленно вскинулась Наира.

– Соберем чернику на пирог, – крикнула Татьяна.

– Но, Танечка, как насчет стирки?

– К полудню вернешься? – завопила Раиса. – Мне нужно пить лекарство.

– Когда мы вернемся, Шура?

– Когда ты станешь собой, Танечка. Так и скажи: «Когда Александр исцелит меня».

– Сомневаюсь, что даже ты на это способен, – холодно парировала Татьяна.

Он широким шагом устремился к лесу.

– Погоди, мне нужно…

– Нет.

– Всего на минуту…

Она снова попыталась вырваться. Но он оказался сильнее. Она не уступала. Он не уступал.

– Таня, тебе все равно со мной не совладать. Ты можешь преодолеть многое, но только не меня. И слава богу. Потому что тогда я по-настоящему влипну.

– Таня! – заорала Наира. – Забыла, что Вова скоро придет? Что ему сказать? Когда вернешься?

Татьяна вопросительно взглянула на Александра. Тот ответил холодным взглядом и равнодушно пожал плечами:

– Выбирай: либо я, либо стирка. Придется решать, хотя знаю, как это трудно. Или либо я, либо Вова. – Он отпустил ее руку. – Наверное, и это нелегко?

С него достаточно!

Они остановились и теперь стояли лицом к лицу в нескольких шагах друг от друга.

– Итак, Таня? Выбор за тобой, – настаивал Александр.

– Не знаю, когда приду, – откликнулась Татьяна. – Скажите Вове, что увидимся позже.

Вздохнув, она поманила Александра за собой. Он шел так быстро, что она за ним не поспевала.

– Куда ты? У меня уже ноги не идут!..

Но Александра трясло от злости, словно из невидимой гранаты выдернули чеку. Сейчас он взорвется! Он глубоко дышал, чтобы немного успокоиться. Вставить чеку обратно.

– Кое-что я должен сказать прямо сейчас. Если не хочешь неприятностей, посоветуй Вове оставить тебя в покое. – Не дождавшись ответа, он замедлил шаг и притянул ее к себе. – Слышала?! Или скорее попросишь меня оставить тебя в покое? Тогда можешь сделать это прямо сейчас!

Она не подняла глаз. Не попыталась отстраниться.

– Не расстраивайся. Вова тут ни при чем. Ты прекрасно понимаешь, что я просто не хочу его обижать.

– Ну да. А со мной можно не церемониться, – съязвил Александр.

– Нет, Шура, – возразила Татьяна, на этот раз посмотрев на него с молчаливым укором. – Больше всего я опасаюсь ранить тебя.

Он так и не отпустил ее.

– Какого черта ты мне все это говоришь? Ладно, как бы то ни было, пусть не подходит к тебе, иначе… Пойми, следует выяснить, что же произошло между нами. Почему ты вдруг стала чужой?

– Не знаю, почему ты так волнуешься из-за него… – едва слышно пробормотала она, отнимая руку.

– Таня, если мне не о чем волноваться, покажи, что это так. Но больше я в эти игры не играю. Не здесь. Не в Лазареве. Не собираюсь притворяться и заискивать перед незнакомыми людьми и оберегать Вовины чувства, как оберегал Дашины! Либо сама скажешь ему, что будет лучше всего, либо скажу я, но тогда… – Не дождавшись ответа от кусавшей губы Татьяны, Александр продолжал: – Я не собираюсь ссориться с ним. И даже для того, чтобы сохранить мир в этом доме, не желаю притворяться, будто мне нравится, что Зоя постоянно трется об меня своими сиськами.

Татьяна мгновенно вскинула голову:

– Что делает Зоя?! Н-не подумай… Вова об меня не трется…

Александр, стоя очень близко от нее, чуть прищурился:

– Нет? – И замолчал, тяжело дыша. Татьяна молчала, тяжело дыша. Александр чуть коснулся ее тела своим. – Ты прикажешь ему оставить тебя в покое. Слышала?

– Слышала, – прошептала она.

Он отпустил ее, и они пошли дальше.

– Но, откровенно говоря, думаю, что Вова – наименьшая из наших проблем, – заметила она едва слышно.

– Куда мы идем? – спросил Александр вместо ответа.

– Сам сказал, что хочешь посмотреть дом.

Александр невесело рассмеялся.

– Что тут смешного? – осведомилась Татьяна, тоже не слишком весело.

– Не думал, что такое возможно, – пояснил он, покачивая головой, – особенно после Пятой Советской. Но тебе каким-то образом это удалось.

– Что именно? – вспылила Татьяна.

– Интересно, как это ты ухитрилась найти и окружить себя людьми, еще более эгоистичными, чем твоя семейка?

– Не смей говорить так о моей семье!

– Тогда почему они сидят у тебя на шее? Можешь объяснить?

– Я не обязана ничего тебе объяснять! – огрызнулась она.

– Почему ты живешь их жизнью?

– Я не желаю ничего с тобой обсуждать. Смотри не лопни от злости!

– У тебя бывает хотя бы минута отдыха в этом долбанном доме? – завопил Александр. – Хотя бы минута?

– Нет, и слава богу, – парировала Татьяна.

Остаток пути они прошагали во враждебном молчании, миновав баню, сельсовет, крошечную избенку с вывеской «Библиотека» и небольшое здание с золотым крестом на белом куполе. Вошли в лес, направились по тропе, ведущей к Каме, и наконец оказались на широкой поляне, окруженной высокими соснами и стайками стройных березок. По берегу сверкающей на солнце реки росли плакучие ивы и осокори.

На левой стороне поляны, под соснами, стояла заколоченная изба с небольшим навесом для дров. Дров, правда, не было.

– Вот эта? – удивился Александр, за минуту обойдя строение тридцатью длинными шагами. – Не слишком велика!

– Их было только двое, – оправдывалась Татьяна, последовав его примеру.

– Но они ждали трех внучек! Где бы вы все поместились?

– Ничего, как-нибудь. Помещаемся же мы в доме Наиры!

– В тесноте, да не в обиде? – усмехнулся он, вынимая из рюкзака саперную лопатку и принимаясь сбивать доски с окон.

– Что ты делаешь?

– Хочу взглянуть, что внутри.

Татьяна подошла к реке, села на песок и сняла тапочки. Александр закурил и продолжал орудовать лопаткой.

– Ключ у тебя есть? – спросил он. Она что-то ответила. Раздражаясь еще больше, он подошел к ней и резко произнес: – Татьяна, я с тобой говорю! Ключ от висячего замка у тебя?

– А я ответила «нет», – фыркнула она, не поднимая глаз.

– Прекрасно, – процедил он, вынимая свой полуавтоматический пистолет и передергивая затвор. – Если не принесла, значит, просто отстрелю гребаный замок!

– Погоди, погоди, – испугалась она, вытаскивая из-за пазухи веревочку, на которой висел ключ. – Только не торопись! Ты ведь не на войне! И нечего таскать за собой пистолет!

– Мне лучше судить, – бросил он, отходя, но почему-то обернулся и посмотрел на нее: светлые волосы, худенькая спина, узкие плечи…

Сунув ключ в карман и держа пистолет в одной руке, а лопатку в другой, не снимая сапог, он вошел в воду и встал лицом к Татьяне.

– Ладно, давай выкладывай.

– Что именно? – немного испугалась она.

– Да все! Чем ты расстроена? Что я такого сделал или не сделал? Где перестарался, где промахнулся? Выкладывай. Немедленно!

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? – ахнула Татьяна, вскочив. – Какое у тебя право так набрасываться на меня?

– А какое у тебя право вести себя так со мной? – возразил он. – Таня, мы тратим драгоценное время. И ты ошибаешься, у меня есть все права на тебя. Но в отличие от тебя я слишком благодарен Богу, что ты жива, и слишком счастлив видеть тебя, чтобы по-настоящему злиться.

– У меня больше причин сердиться на тебя, – усмехнулась Татьяна. – И я тоже благодарна, что ты жив. И тоже счастлива видеть тебя.

– Мне трудно судить: слишком толстые барьеры ты возвела вокруг себя.

Татьяна молчала.

– Неужели не понимаешь, что я ехал в Лазарево, не представляя, найду ли тебя? Что целых полгода ничего о тебе не знал? По-твоему, мне следовало подумать, что вы обе мертвы, и успокоиться?

– Не знаю, о чем ты думал, – обронила Татьяна, глядя мимо него на реку.

– Если сама еще не сообразила, могу подсказать. Все шесть месяцев я сходил с ума от тревоги, потому что ты не потрудилась взять гребаную ручку и обмакнуть в чернила!

– Я не знала, что ты ждал от меня писем, – ответила Татьяна, хватая горсть камешков и швыряя в воду.

– Не знала? – повторил он. Она что, издевается? – О чем это ты? Привет, Татьяна. Я Александр. Мы раньше не встречались? И ты понятия не имела, как я ждал известий о вас? Могла хотя бы сообщить о смерти Даши!

Она сжалась и подняла руку, словно пытаясь защититься.

– Я не хочу говорить с тобой о Даше! – крикнула она, отходя.

Он пошел следом.

– Если не со мной, тогда с кем? Может, с Вовой?

– Лучше с ним, чем с тобой.

– Как мило!

Александр пытался держать себя в руках, но надолго ли? Еще парочка таких фраз, и он за себя не ручается!

– Послушай, я не писала тебе в уверенности, что Дмитрий все расскажет. Он пообещал. Поэтому я и считала, что ты все знаешь.

Она чего-то недоговаривала, но Александр был сейчас не в том состоянии, чтобы выяснить все до конца.

– Ты воображала, будто Дмитрий все расскажет? – недоверчиво переспросил он.

– Да! – вызывающе бросила она.

– Но почему же не написала сама! – загремел он, подходя ближе и угрожающе нависая над ней. – Четыре тысячи рублей! Неужели за это я не заслуживал хотя бы гребаного письма? Сколько ручек можно было купить на эти четыре тысячи? Уделила бы несколько копеек, вместо того чтобы спустить все на папиросы и водку для своего деревенского любовника!

– Убери оружие! – не сдавалась она. – И не смей говорить со мной, держа в руках эти штуки!

Отбросив пистолет и лопатку, он надвинулся на нее, заставляя отступать.

– В чем дело, Таня? Я смущаю тебя? Тесню? Стою слишком близко? Пугаю тебя? – уничтожающе осведомился он.

– Да, да и еще раз да!

Александр, в свою очередь, схватил горсть камешков и с силой швырнул в воду.

Несколько минут оба молчали. Он ждал, пока она выскажется, и, не дождавшись, еще раз попробовал вернуть ее к тому, что оба чувствовали тогда, у Кировского, в Луге, в Исаакиевском…

– Таня, когда ты впервые увидела меня здесь… казалась такой счастливой.

– И что же выдало мое состояние? Плач?

– Да. Мне показалось, что ты рыдаешь от счастья.

– И что ты еще увидел? – поинтересовалась она, и на секунду… на мгновение он подумал, что в ее словах есть другой, скрытый смысл. Но сейчас он был слишком взбудоражен, чтобы мыслить связно.

– Что я сказал? – спросил он.

– Не знаю. А что ты сказал?

– Давай оставим эти шарады! – раздраженно воскликнул он. – Не можешь просто напомнить мне?

Татьяна не ответила. Александр вздохнул:

– Ладно, я спросил, где Даша.

Татьяна съежилась.

– Таня, если тебе не нравится, что я заставляю тебя вспоминать вещи, которые хочется забыть, тогда мы вместе с этим справимся…

– Ах, если бы только…

– Погоди! – перебил он, поднимая руку. – Я сказал «если». Но может, тут что-то еще…

Александр, увидев ее измученное, расстроенное лицо, осекся и вынудил себя говорить спокойно, надеясь, что она увидит в его глазах все, что он испытывает к ней.

– Послушай, давай договоримся: я прощу тебя за то, что не писала мне, если ты в свою очередь простишь меня за то, что тебя тревожит. Ну если не все, то хотя бы часть. Хорошо? Или слишком много всего накопилось?

– Александр, меня столько всего тревожит, что я даже не знаю, с чего начать.

Судя по ее виду, она не лжет. И в глазах по-прежнему светится обида.

Именно такие глаза у нее были там, на Пятой Советской, когда она кричала, что может простить ему равнодушное лицо, но не равнодушное сердце. Но разве все это не в прошлом? Он носил свое сердце, полное любви к ней, на груди. Как медаль. Неужели они еще не перешли ту грань, когда ложь уже не властна?

И ту грань, перед которой стояли на Пятой Советской?

Но тут Александр вдруг осознал, что только смерть может стереть эту грань. Тогда они так и не помирились. Ничего не уладили. Как и все то, что накапливалось до той ссоры. И все то, что было после.

И на их отношения наложила отпечаток Даша. Даша, которую Татьяна пыталась спасти и не смогла. Которую Александр пытался спасти и не смог.

– Таня, это все потому, что мы с Дашей хотели пожениться?

Она не ответила.

Ага!

– И все из-за письма, которое я написал Даше?

Она не ответила.

Ага!

– И что еще?

– Александр, – строго сказала Татьяна, – в твоих устах это кажется таким мелким. Незначительным… Банальным. Все мои чувства свелись к твоему пренебрежительному «все это».

– О каком пренебрежении ты говоришь? – поразился он. – И это не банально. Не мелко, но все это в прошлом…

– Нет! – вскричала она. – Это здесь, прямо здесь, вокруг меня и во мне! А они… они ждали, пока ты приедешь, чтобы жениться на моей сестре! И не только старушки! Вся деревня! С тех пор как я оказалась здесь, слышу это каждый день, за завтраком, обедом, ужином, с утра до вечера. Даша и Александр, Даша и Александр. Бедная Даша, бедный Александр. – Татьяна вздрогнула. – Это кажется тебе прошлым?

– Но при чем тут я? – пытался урезонить ее Александр.

– А разве это они просили Дашу выйти за тебя замуж?

– Говорю же, я никого не просил…

– Хватит врать! Александр, не мучай меня! Ты сказал, что вы поженитесь летом.

– А почему я так сказал? – резко бросил он.

– О, не нужно! Тогда, в Исаакиевском, мы решили держаться подальше друг от друга. Но ты так и не смог этого сделать, поэтому собирался жениться на моей сестре.

– Но ведь тогда он оставил бы тебя в покое, не так ли? – мрачно пробурчал Александр.

– Оставил, если бы ты не приходил больше к нам! – заорала она.

– А что бы ты предпочла?

Она остановилась.

– Это ты спрашиваешь меня? Что я предпочла бы? Хочешь сказать, что я скорее смирилась бы с тем, что ты женился на моей сестре, чем никогда больше тебя не видеть?

– Да! В Исаакиевском ты была готова на все, только чтобы видеть меня! Поэтому не морочь мне голову! Теперь, по прошествии времени, тебе легко говорить!

– Легко? Значит, легко?!

Татьяна беспорядочно кружила по поляне, сама не зная, куда идет. Александр старался не отставать от нее, но от всей этой беготни у него голова шла кругом.

– Да прекрати ты метаться! – взревел он. Она неожиданно послушалась. – Значит, ты устанавливаешь правила, а потом злишься, когда я играю по ним? Что ж, живи с этим.

– Я и живу, – кивнула Татьяна. – Каждый проклятый день с того самого, когда встретила тебя!

– Я не желаю этого слышать!

– Еще бы! Ты сказал Даше, что вы поженитесь, она написала бабушке, та разнесла новость по всей деревне! – тяжело дыша, выпалила Татьяна. – Ты написал ей письмо, где сообщил, что приедешь и вы поженитесь. Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь! Даже если ты не придаешь словам значения.

Почему ему казалось, что сейчас она имеет в виду не Дашу?

– Если ты так переживаешь, почему не написала мне: «Александр, Даши больше нет, но я здесь и жива»? Я приехал бы раньше. И не терзался бы неведением целых шесть месяцев!

– И ты воображаешь, – ахнула Татьяна, – что после твоего письма я написала бы тебе и попросила приехать?! И вообще о чем-то попросила? Нужно быть последней идиоткой, чтобы решиться на такое. Идиоткой или…

Она прикусила губу.

– Или?

– Или ребенком, – фыркнула она, не глядя на него.

Александр тяжело вздохнул:

– Ох, Таня…

– Игры, в которые играют взрослые… ложь, обманы, притворство… в которых тебя мало кто может превзойти… все это выше моего понимания.

Александр хотел одного – коснуться ее. Губ, лица… растопить гнев…

– Таня, – прошептал он, протягивая руки. – О чем ты? Какие игры, какая ложь?

– Почему ты приехал, почему? – холодно спросила она.

Он едва не поперхнулся:

– Как ты можешь спрашивать?

– Как? Да потому что ты написал, что приезжаешь, чтобы жениться на Даше! Как ты любишь ее. Что она предназначена тебе судьбой. Что она единственная! Я читала это письмо. Это то, что ты написал. А последнее, что я слышала от тебя на Ладоге, было: я никогда не…

– Татьяна! – вскрикнул Александр, окончательно выйдя из себя. – Какого дьявола ты мелешь? Забыла, как взяла с меня слово лгать до последнего? Заставила меня обещать. Еще в ноябре я просил: давай скажем правду. Но ты! Лги, лги, Шура, женись на ней, только не разбивай сердца моей сестры! Помнишь?

– Да, и ты на удивление хорошо исполнил свою роль, – ехидно усмехнулась Татьяна. – Неужели так уж стремился быть настолько убедительным?

Александр нервно пригладил волосы:

– Но ты знаешь, что я вовсе не хотел…

– Чего именно? – громко спросила она, подступая ближе и глядя на него смело и гневно. – Жениться на Даше? Любить ее? В чем ты не хотел лгать? Чего не хотел делать?

– Ради Бога, неужели не понимаешь? Что я должен был ответить твоей умирающей сестре?

– Именно то, что ответил, раз уж решил жить ложью!

– Мы оба жили ложью, Таня, и все из-за тебя! – взорвался он, разъярившись до того, что руки тряслись. – Но ты-то знаешь, что я вовсе не собирался жениться!

– Я так думала. И надеялась. Но неужели не понимаешь, что твои слова – единственное, что звучало у меня в ушах в поезде, на волжском льду и два месяца на больничной койке, когда каждый вздох мог оказаться последним. Неужели не понимаешь?

Она гневно сжала кулаки, стараясь отдышаться, и Александр сжался под гнетом невыносимого раскаяния.

– Мне было бы все равно. Я бы все снесла, – продолжала Татьяна. – Говорю же, мне много не нужно. И не нуждаюсь я в утешениях.

Она снова сжала кулаки. В глазах стыла мучительная боль.

– Но все же что-то и мне необходимо. Совсем немного… А ты мог сказать Даше только то, что она хотела слышать. И ни словечка больше! Я мечтала, чтобы ты хотя бы мимолетно взглянул на меня, дал понять, что я тоже хоть что-то значу для тебя, чтобы у меня осталось чуточку веры. Чуточку надежды. Но нет. Ты вел себя так, словно меня совсем не было.

– Но это неправда, – возразил Александр, бледнея от смущения. – О чем ты? Я скрывал наши отношения от всех. Это не одно и то же.

– Да, огромная разница для такой девчонки, как я, – усмехнулась Татьяна. – Но если ты способен так хорошо скрыть все, что у тебя на сердце, даже от меня, значит, можешь и питать что-то к Даше. А может, к Марине и Зое и к каждой девушке, с которой когда-то был. Может, именно так поступают взрослые мужчины: жадно смотрят на нас наедине и отворачиваются на людях, будто мы абсолютные ничтожества!

– Да ты спятила! – возмутился Александр. – Забыла, что единственной, кто не видел правды, была твоя ослепленная сестра! На людях, наедине… Марина сразу все заметила. Но если хорошенько подумать, становится ясно, что только два человека не видели правды: твоя сестра и ты!

– Какой правды?! – яростно прошипела она. – Может, я и не смогла лгать. Но ты мужчина. Поэтому ложь далась тебе так легко. Вспомни, как ты отверг меня своими последними словами. Отверг последним взглядом. И в конце концов я даже смирилась. Подумала: как ты можешь питать ко мне какие-то чувства? И не только ты. Никто, особенно после Ленинграда…

Татьяна в отчаянии сжала голову ладонями.

– Но я так хотела тебе верить! Поэтому, когда мы получили твое письмо, я вскрыла его, надеясь, что ошибалась, молясь, чтобы ты приписал мне хоть слово… Одно слово, одну букву, которые я могла бы считать своими. О, как отчаянно я мечтала об этом. Найти подтверждение тому, что не вся моя жизнь была фальшью! – Ее голос сорвался. – Одно слово! – кричала она, колотя Александра кулаками в грудь. – Всего одно слово!

Он пытался вспомнить, что написал. Но не мог. Только страстно жаждал исцелить боль в ее глазах. Поэтому сгреб отбивающуюся Татьяну в охапку, стиснул и пробормотал:

– Таня, прошу тебя. Ты знала, что со мной творилось…

Но она с необычайной силой вырвалась из его рук и взвизгнула:

– Знала? Откуда?!

– Ты должна была просто знать, – настаивал Александр, подходя к ней. – Именно ты, и никто больше.

– А ты? Ты не мог хоть словом, хоть знаком дать мне понять?..

– А я, – заорал он в ответ, – стоял, обняв тебя, и ты ничего не видела! А в том чертовом грузовике, что вез нас через Ладогу? Ты не видела, что было у меня в глазах, когда я молил выжить ради меня?

– Откуда мне знать, что ты не просил об этом каждую девушку, которую переправлял по Дороге жизни?

– О господи, Татьяна!

– Я не знала других мужчин, кроме тебя, – надломленным голосом прошептала она. – Не умела притворяться, врать, прикидываться… – Она опустила голову. – Когда мы были только вдвоем, ты говорил одно, а потом вдруг захотел жениться на моей сестре. На Ладоге ты громко объявил, что никогда ничего ко мне не питал, что любишь только ее. Потом повернулся и ушел, оставив меня наедине со смертью. И все. Ни единого слова. Откуда, по-твоему, неопытная девчонка вроде меня способна без всякой помощи с твоей стороны понять, где правда, а где – нет? В этой жизни я ничего не знала, кроме твоего проклятого вранья!

– Татьяна! Неужели ты забыла Исаакиевский?

– Сколько еще девушек приходили туда к тебе?

– А Луга?

– Тогда я была всего лишь одной из тех, которым не повезло, – с горечью бросила она. – Дмитрий говорил, как ты любишь помогать попавшим в беду девушкам.

Александр больше всего боялся, что сейчас сорвется.

– Интересно, зачем, по-твоему, я при первом удобном случае бежал на Пятую Советскую и приносил вам всю добытую еду?! Для чего я это делал, как полагаешь?

– Я никогда не говорила, что ты не жалел меня, Александр.

– Жалел. Мать твою, жалел!

– Что же, это так, – кивнула Татьяна, сложив на груди руки.

– Знаешь, даже жалость чересчур хороша для тебя. Это цена, которую ты платишь, живя ложью. Что, не слишком нравится?

– Нет. Я это ненавидела, – призналась Татьяна, чуть отступая. – Но если ты знал, как я это ненавижу, какого черта сюда явился? Чтобы и дальше меня изводить?

– Я приехал, потому что не знал о Дашиной смерти! Потому что ты не соизволила даже известить меня!

– А, так, значит, все же приехал, чтобы жениться на Даше? – спокойно заметила Татьяна. – Почему бы с самого начала так и не сказать?

Александр, беспомощно зарычав, отошел подальше, чтобы не влепить ей оплеуху.

– Что, совсем заврался?!

– Татьяна, ты сама не знаешь, что мелешь. Я с первой встречи твердил тебе: давай все поставим на свои места. Давай признаемся, так будет легче. Будем жить по-другому. Разве не так? Один раз вынесем бурю и пойдем своей дорогой, не подлаживаясь к другим. Именно ты не соглашалась. Мне это не нравилось. Но я смирился. Сказал: ладно.

– Нет! Будь это так, ты не приходил бы каждый вечер к Кировскому против моего желания!

– Против твоего желания? – возмутился он, отшатываясь.

Татьяна покачала головой.

– Просто невероятно! Ты непередаваем! Да и чью голову ты не вскружил бы, Александр Баррингтон, своим лицом, ростом и обходительностью? Думаешь, только потому, что я, семнадцатилетняя девчонка, разинула рот, вытаращила глаза и пялилась на тебя так, словно ни разу в жизни не видела ничего подобного, ты имеешь право вытворять со мной что хочешь, плевать на мои чувства и преспокойно делать предложение моей сестре? Считаешь, я так молода и легкомысленна, что все вынесу? Что мне от тебя ничего не нужно, в то время как ты преспокойно берешь, берешь и берешь у меня…

– Мне ничего подобного в голову не приходило, и я, разумеется, ничего не брал у тебя, – процедил Александр.

– Ты взял все, кроме этого! – почти закричала она. – А этого ты не заслуживаешь.

Он подошел ближе к ней и прошипел:

– Я мог бы взять и это тоже!

– Верно! – вскинулась она, с бешенством отталкивая его. – Но не успел окончательно меня сломать!

– Перестань толкаться!

– А ты перестань меня запугивать! И вообще держись подальше!

Он отошел.

– Ничего этого не случилось бы, послушайся ты меня с самого начала! Ничего! Сколько я уговаривал сказать им!

– А я отвечала, – со злостью парировала Татьяна, – что моя сестра для меня важнее, чем твои непонятные для меня потребности! И важнее, чем мои собственные, тоже не слишком для меня ясные. Я всего лишь хотела, чтобы ты уважал мои желания. Но ты! Ты приходил ко мне снова и снова, и мало-помалу я сама уже не знала, чего хочу, и окончательно запуталась, но тебе и этого было недостаточно. Ты явился в палату и окончательно сбил меня с толку, но тебе и этого показалось недостаточно. Затащил меня под купол Исаакиевского, чтобы окончательно добить…

– Я тебя не добивал, – вспылил он.

– Окончательно разбить мне сердце, – поправилась Татьяна, бесповоротно теряя голову. – И ты это знал. А когда получил все и меня заодно и понял это, решил показать, сколько я в действительности значу для тебя, задумав жениться на моей сестре.

– Ах вот как ты считаешь? – заорал в ответ Александр. – Как, по-твоему, что бывает, когда пальцем о палец не ударишь, чтобы с самого начала драться за то, чего больше всего желаешь?! Что, по-твоему, бывает, когда во всем уступаешь людям, которые этим пользуются? Они продолжают жить как ни в чем не бывало, женятся, выходят замуж, рожают детей. А ты желала жить ложью!

– Не смей! Я жила по принципам, которые считала единственно верными. У меня была семья, которой я не собиралась жертвовать ради тебя. За это и боролась!

Александр не верил собственным ушам.

– Ты считала это единственно верными принципами?

Она моргнула и опустила глаза.

– Нет. Ты приходил ради меня, а у меня не было сил оттолкнуть тебя по-настоящему. Но как я могла? Я… – Она осеклась. – Я пошла на это с открытыми глазами, но при этом замечала одного тебя. Надеялась, что ты окажешься умнее, но оказалось, что ненамного. И все продолжалось по-прежнему, и я знала, что всегда буду рядом. Всегда буду верить в тебя. Я дала бы тебе все, чего бы ты ни попросил, а сама хотела совсем чуточку.

Храбрость неожиданно покинула Татьяну. На ее место пришла усталость.

– Всего лишь взгляда после объяснения в любви другой, и этого было бы достаточно. Всего одно слово в любовном письме другой, и этого было бы достаточно. Но тебя не хватило даже на это. Ты и думать не думал, что мне понадобится такая малость.

– Татьяна! Я готов стоять и слушать любые обвинения, но не смей говорить мне, что мои чувства к тебе ничтожны! И не делай вид, что искренне в это веришь! Все, что я, твою мать, делал со своей жизнью со дня встречи с тобой, было только ради тебя. Ради того, что я чувствую к тебе! И если будешь и дальше молоть чушь, клянусь Богом, я…

– Не буду, – едва слышно выдавила она.

Но было поздно. Александр схватил ее и принялся трясти. Татьяна ощущала себя совершенно беспомощной и беззащитной в его руках. Раздираемый гневом, раскаянием и желанием, он сильно оттолкнул ее, выругался, поднял вещи и взбежал на холм, с которого шла тропинка вниз.


предыдущая глава | Медный всадник | cледующая глава