home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement






2

Еще день. Еще укол витамина. Еще двести граммов черного, как уголь, хлеба. Татьяна делала вид, что ходит на работу, лишь бы получать рабочие нормы, но дела там не было. Только сидеть у постели умирающих.

Через неделю после смерти Марины Даша, мама и Татьяна сидели у едва тлеющей буржуйки. Все книги кончились. Кроме тех, которые Татьяна спрятала под кроватью. Уголья почти не освещали комнату. Мама шила в темноте.

– Что ты шьешь, мама? – спросила Татьяна.

– Ничего. Ничего особенного. Где мои девочки?

– Здесь, мама.

– Даша, помнишь Лугу?

Даша помнила.

– Дашенька, помнишь, как у Тани рыбья кость застряла в горле и мы не могли ее вытащить?

Даша помнила.

– Тогда ей было пять.

– Паша. У него были такие маленькие ручки. Сунул руку ей в горло и вытащил.

– А помнишь, мама, как наша Таня выпала из лодки на озере Ильмень и мы все попрыгали за ней? Думали, что она плавать не умеет, а она как принялась грести по-собачьи от лодки!

Мама помнила.

– Тогда ей было два.

– Мама, – спросила Татьяна, – а помнишь, как я вырыла яму во дворе, чтобы поймать Пашу в ловушку, а потом забыла зарыть? И ты в нее упала.

– И не напоминай. Я до сих пор злюсь.

Они попытались засмеяться.

– Танюша, – выдохнула мама, орудуя иголкой, – когда родились вы с Пашей, мы были в Луге, и пока вся семья ахала над Пашей, повторяя, какой он чудесный мальчик и какой красавец, семилетняя Даша подняла тебя и заявила: «Вы все можете взять себе черненького, а я беру беленькую. Эта девочка моя». Мы еще шутили, мол, если хочешь, Даша, бери ее себе, корми и ухаживай. Можешь даже назвать ее. – И мама дрожащим от слез голосом добавила: – Наша Даша сказала: «Я хочу назвать моего ребенка Таней».


Еще день. Еще укол витамина С для Татьяны. Ее пальцы кровоточили на куски хлеба, которые она отрезала для матери и сестры.

Еще день. Зажигалка упала на крышу. Тушить ее было некому. Ни Маришки. Ни Антона, ни Кирилла, ни Кости, ни Татьяны. Она прожгла крышу, провалилась до четвертого этажа, выходившего на церковь на Греческой. Никто ее не потушил. Она тлела целый день. И наконец выгорела.

В самом деле в городе стало тише или так только казалось Татьяне?

Либо она глохла, либо бомбили не так часто. Налеты и обстрелы продолжались, но стали короче и не такими жестокими, словно гитлеровцам все это до смерти надоело. И почему нет? Кого тут бомбить?

Татьяну?

Дашу?

Маму?

Только не маму.


Она все еще держала белый камуфляжный халат, который так и не успела дошить. Так и не сняла повязанного под шерстяной шапкой платка. Так и не встала со стула перед потухшей буржуйкой.

– Не могу, – пробормотала она. – Не могу больше.

Руки замерли. Голова не двигалась. Глаза остались открытыми. Татьяна видела, как изо рта вырвалось последнее облачко пара. Маленькое. Почти незаметное. И исчезло.

Девушки встали на колени перед матерью.

– Жаль, что мы не знаем ни одной молитвы, Даша.

– По-моему, я знаю строчку из «Отче наш».

Спина Татьяны, прижатая к буржуйке, еще была теплой.

– Какую строчку?

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Татьяна положила руку на колени матери.

– Похороним маму с шитьем.

– Похороним маму в шитье, – поправила Даша. – Смотри, она сшила себе саван.

– Отче наш, – попросила Татьяна, держа ледяную руку матери. – Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Она осеклась.

– А что дальше, Даша?

– Что дальше… как насчет «Аминь»?

– Аминь, – повторила Татьяна.

Вечером они разрезали хлеб на три части. Даша съела свою, Татьяна – свою. Материну оставили на тарелке. Ночью они лежали обнявшись.

– Не бросай меня, Таня. Я не смогу выбраться без тебя.

– Никогда не брошу, Дашенька. Мы всегда будем вместе. Ты же знаешь, в разлуке мы не сможем. Нужно, чтобы кто-то был рядом – напоминать о том, что мы все еще люди, а не животные.

– Нас осталось только двое.

Татьяна прижала к себе сестру. «Ты. Я. И Александр».


Александр вернулся несколько дней спустя. Темные круги под глазами и густая черная борода придавали ему вид пирата, но во всем остальном он мало изменился.

Татьяне сразу стало легче при виде его… Но что она могла сделать?

Даша стояла в коридорчике, и он обнял ее. Татьяне оставалось жаться к стене и наблюдать. А он наблюдал за ней.

– Как ты? – едва слышно выдохнула она.

– Лучше не бывает. Как мои девочки?

– Не слишком хорошо, – пожаловалась Даша. – Вернее, совсем плохо. Даже не смогли вынести маму во двор. Похоронных команд приходится дожидаться по месяцу. А у нас самих нет сил.

Она пошла вперед. Проходя мимо Татьяны, Александр провел ладонью по ее щеке.

Он завернул мать в саван и отнес тело вниз, стараясь не поскользнуться на лестнице. Потом положил на детские санки Татьяны и повез на Старорусское кладбище. Девушки брели следом. Он сумел отодвинуть лежавшие у ворот тела, чтобы осторожно провезти маму внутрь кладбища и положить на снег. И даже сломал две веточки и протянул их Татьяне. Та куском бечевки связала крестик, который они положили на грудь мамы.

– Ты знаешь молитву, Александр? – спросила Татьяна. – Молитву по нашей матери?

Александр молча покачал головой. Но она увидела, как он перекрестился и прошептал себе под нос несколько слов.

– Так ты все-таки знаешь молитву? – повторила Татьяна.

– Только не на русском, – шепотом пояснил он.

Они вернулись домой. Александр неожиданно пришел в хорошее настроение.

– Девочки, – объявил он, – не поверите, что я принес! Исключительно для вас!

Оказалось, что он притащил мешок картошки, семь апельсинов, добытых бог знает где, полкилограмма сахара, двести пятьдесят граммов ячменя, льняное масло. Под конец, улыбаясь Татьяне во весь рот, он предъявил три литра моторного масла.

Татьяна обязательно улыбнулась бы в ответ… если бы посмела.

Александр показал ей, как делать светильники. Налив немного масла в блюдце, он прикрыл его сверху другим и сунул внутрь увлажненный фитиль, оставил конец снаружи и зажег. Света было достаточно, чтобы читать или шить. Потом Александр вышел и вскоре вернулся с дровами. Сказал, что нашел внизу сломанные балки. Он даже принес воды.

Татьяне так хотелось коснуться его! Но Даша не отходила от жениха. Ни на шаг. Татьяна даже не могла встретиться с ним глазами. Она заварила чай, положила туда сахар – какое счастье. Сварила три картофелины с ячменем. Разломила хлеб. Они поели.

После она попросила у Александра мыла, нагрела воды на буржуйке и вымыла лицо и руки.

– Спасибо, Александр, – облегченно вздохнула она. – А о Дмитрии ничего не слышно?

– Пожалуйста. О Дмитрии ничего не слышно. А тебе он не пишет?

Татьяна покачала головой.

– Саша, у меня начали выпадать волосы, – пожаловалась Даша. – Смотри.

Она дернула себя за волосы. Длинная черная прядь так и осталась у нее в руке.

– Не надо, Даша, – попросил он, оборачиваясь к Татьяне. – Таня, а у тебя волосы тоже выпадают?

Его взгляд грел не хуже буржуйки.

– Нет, – пробормотала она. – Если вдруг начнут, за одну ночь я стану лысой. Но у меня цинга. – Она вытерла рот, боясь, что на губах останутся следы крови. – Хоть бы апельсины помогли.

– Съешь все, прямо с кожурой, только не сразу. Кстати, девочки, не выходите по вечерам из дома. Это опасно.

– Не будем.

– И всегда запирайте двери.

– Мы всегда запираем.

– Тогда как получилось, что я потянул за ручку и вошел?

– Это все Таня. Она оставила дверь открытой.

– Нечего все валить на сестру. Говорю же, проверяйте чертову дверь.

После ужина Александр принес из кухни пилу и распилил обеденный стол и стулья на маленькие брусочки, так, чтобы поместились в буржуйке. Пока он работал, Татьяна стояла рядом. Даша, завернувшись в одеяла, сидела на кушетке. В комнате стоял холод. Они никогда сюда не входили: спали и ели в другой комнате, где окна были целы.

– Александр, сколько тонн муки сейчас идет на наш хлеб? – спросила Татьяна, складывая дрова в угол.

– Не знаю.

– Александр!

Тяжелый вздох.

– Пятьсот.

– Пятьсот тонн?

– Да.

– Пятьсот, – мечтательно протянула Даша. – Как много!

– Александр!

– Я молчу.

– А в июле? Сколько уходило в июле? – не унималась Татьяна.

– Что я, заведую продовольствием? Что ты меня пытаешь?

– Отвечай! Сколько?

Очередной вздох.

– Семь тысяч двести.

Татьяна ничего не ответила. Только искоса посмотрела на сестру. Но Даша уже ушла в свои мысли. Немигающие глаза смотрели на Александра.

– Что же, во всем есть хорошие стороны: пятьсот тонн лучше, чем ничего! – жизнерадостно прочирикала Татьяна.


Все трое, устроившись на кушетке, прижались друг к другу, озаренные только слабым светом буржуйки, почти не разгонявшим полумрак. Александр сидел между сестрами. На Татьяне были сшитые мамой телогрейка и стеганые штаны. Отвороты ушанки, подвязанные под подбородком, прикрывали лоб и уши. На виду оставались только нос и рот. Ноги всех троих прикрывало одно одеяло. В какой-то момент Татьяне захотелось спать. Она положила голову на плечо Александра. Его рука легла ей на колено.

– Есть такое выражение, – обронил он. – «Хотел бы я быть немецким солдатом с русским генералом, британским вооружением и американским пайком».

– С меня хватило бы и американского пайка, – хмыкнула Татьяна. – Александр, теперь, когда американцы вступили в войну, нам станет легче?

– Думаю, да.

– Думаешь или точно знаешь?

– Абсолютно точно. Во всяком случае, у нас появилась надежда.

– Если мы сумеем выбраться из этой передряги живыми, – послышался голос Даши, – клянусь, немедленно уедем из Ленинграда к Черному морю, где никогда не бывает холодно.

– Вряд ли в России найдется такое место, – покачал головой Александр. Очевидно, армию снабдили зимним обмундированием, потому что он был в полушубке и ушанке. – Мы слишком далеко к северу. Зимы в России всегда холодны. Разве что уехать в Среднюю Азию.

– А есть такое место на земле, где температура не опускается ниже нуля?

– Аризона.

– Аризона? Это в Африке?

– В Америке, – поправила Татьяна, наслаждаясь теплом, исходившим от печурки и от Александра. Она поудобнее устроилась головой на его плече.

– Да, это американский штат, – подтвердил Александр. – Рядом с Калифорнией. Пустынная земля. Сорок градусов летом. Двадцать – зимой. Никогда не бывает ни снега, ни морозов.

– Брось! – не поверила Даша. – Сказки рассказываешь. Может, Таня и поверит, а я слишком стара для такого.

– Это правда. Никогда.

Закрыв глаза, Татьяна прислушивалась к звучному завораживающему голосу. Хоть бы он не замолкал. До чего же красивый голос. Она могла бы дремать и дремать под него, как под тихую музыку, спокойную, размеренную, вселяющую уверенность, зовущую к вечному отдыху… Иди, Таня, иди…

– Это невозможно, – возражала Даша. – Ты все сочиняешь.

Татьяна сняла ушанку и уставилась на мерцающий оранжевый огонек.

– Тата, – тихо выговорил Александр, – ты знаешь, что я говорю правду. Хотела бы ты жить в Аризоне, американской Италии[9], штате маленькой весны?

– Конечно.

– Как ты назвал ее? – вяло спросила Даша.

– Татьяна.

Даша покачала головой:

– Нет, не так. Ударение было не на том слоге. Тата. Я никогда не слышала, чтобы ты так к ней обращался.

– И в самом деле, Александр, – заметила Татьяна, – что это на тебя нашло?

Даша выпрямилась:

– Мне все равно. Называй ее, как в голову взбредет.

Она встала и вышла в туалет.

Татьяна осталась рядом с Александром, но голова ее уже не лежала на его плече.

– Тата, Танечка, Танюша, – шептал он, – ты меня слышишь?

– Слышу, Шура.

– Прижмись головкой к моей груди. Пожалуйста.

Она беспрекословно подчинилась.

– Как ты держишься?

– Как видишь.

– Вижу.

Он взял ее руку в варежке и поцеловал.

– Мужество, Танечка. Мужество.

Я люблю тебя, Шура…

Но вслух она ничего не ответила.

Александр вернулся только на следующий вечер.

– Девочки! – торжествующе объявил он. – Знаете, какой сегодня день?

Они тупо уставились на него. Татьяна недавно пришла из больницы. Что она делала там?

Сейчас уже не вспомнить.

Даша казалась еще более отчужденной. Ушедшей в себя.

Сестры безуспешно попытались улыбнуться.

– Какой? – безучастно промямлила Даша.

– Тридцать первое! Новый год!

Девушки молчали.

– Смотрите, я принес три банки тушенки! По одной на брата. И немного водки. Только совсем немного. Да и вряд ли она вам пойдет впрок.

Татьяна и Даша продолжали молча таращиться на него.

– Александр, – наконец выдавила Татьяна, – откуда нам знать про Новый год? Радио не работает, и даже будильник давно остановился.

Александр показал на свои часы.

– Я, как человек военный, живу по точному времени. Да развеселитесь же! Носы кверху! Разве так встречают праздник?

Теперь, когда стол пошел на дрова, накрывать было нечего. Поэтому они разложили еду по тарелкам, расселись перед буржуйкой и съели свою праздничную тушенку с хлебом, чуть помазанным маслом. Александр дал Даше папиросу, а Татьяне – маленькую карамельку, которую та проворно сунула в рот. Все трое тихо беседовали до тех пор, пока Александр, взглянув на часы, не налил каждому по глоточку водки. В темной комнате послышался звон сдвинутых стаканов. Люди, которым пока еще удалось уцелеть вопреки голоду, холоду и тьме, выпили за Новый, сорок второй год. Александр обнял и поцеловал Дашу, а Даша, поцеловав сестру, велела:

– Давай, Таня, не бойся, поцелуй Сашу, сегодня можно.

Она отошла к кушетке. Татьяна подняла голову, и Александр очень осторожно, очень нежно поцеловал ее в губы, впервые с той встречи в Исаакиевском соборе.

– С Новым годом, Таня.

– С Новым годом, Александр.

Даша полулежала на кушетке с папиросой в одной руке и стаканом в другой.

– За сорок второй, – повторила она.

– За сорок второй, – откликнулись Александр и Татьяна, позволив себе переглянуться, прежде чем он сел рядом с Дашей.

После все легли в одну постель: Татьяна у стены, лицом к Даше и Александру. Не все ли равно? Жизни почти не осталось, так зачем теперь прятаться…


Назавтра Александр и Татьяна медленно брели к почтовому отделению. Каждую неделю Татьяна ходила туда проверить, нет ли писем от бабушки, и посылала ей короткую записку. После смерти деда они получили всего одно письмо, извещавшее, что она переехала из Молотова в рыбацкий поселок на Каме.

Письма Татьяны были небольшими: на длинные не оставалось сил. Она писала о больнице, о Вере, Нине Игленко и даже о ненормальном Славине, который после двух недель необъяснимого отсутствия вновь появился как ни в чем не бывало и опять валялся на полу в коридоре, сделав единственную уступку зиме: накинул одеяло на свое тощее тело. Об этом она могла писать. Только не о себе и о своей семье. Это она предоставляла Даше, которая умела вставить какую-нибудь жизнерадостную фразу в мрачное повествование Татьяны. Татьяна понятия не имела, как утаить ужасные реалии ленинградской зимы сорок первого. Даша, однако, была занята исключительно Александром и своими планами замужества. Что ж, она взрослая. Взрослые хорошо умеют скрывать свои горести.

Но вчера Даша слишком устала, чтобы писать. Поэтому Татьяна сочинила послание, как умела.

Они медленно пробирались сквозь сугробы, низко опустив головы навстречу пронизывающему ветру. Снег забивался в изодранные валенки Татьяны и не таял. Держась за руку Александра, она думала о следующем письме. Может, она сумеет выложить правду о маме. И Марине. И тете Рите. И о бабушке Майе.

Почта была на Невском, на втором этаже старого здания. Раньше она была на первом, но взрывной волной вынесло стекла. Беда в том, что лестница, ведущая на второй этаж, была покрыта льдом и трупами.

Александр остановился у подножия лестницы.

– Я опаздываю. Нужно доложиться к двенадцати.

– Но до двенадцати еще есть время, – возразила Татьяна.

– Почти нет. Мы добирались сюда полтора часа. Уже одиннадцать.

Татьяне стало еще холоднее.

– Иди, Шура, а то простудишься, – пробормотала она.

Александр потуже завязал ей шарф.

– Не ходи в магазин. Иди прямо домой. Я уже отдал вам паек и потратил все деньги с аттестата.

– Знаю. Пойду.

– Пожалуйста.

– Ладно, – кивнула она. – Ты придешь сегодня?

Александр покачал головой:

– Я вечером уезжаю на фронт. Мой временный заместитель…

– Не договаривай.

– Вернусь, как только смогу.

– Обещаешь?

– Тата, я постараюсь вывезти тебя и Дашу из Ленинграда на одном из грузовиков. Держись, пока я не сумею добиться для вас мест, договорились?

Они долго смотрели друг на друга. Она попыталась было признаться, что благодарна уже за то, что может видеть его. Но энергии не хватило даже на слова.

Татьяна кивнула и повернулась к лестнице. Александр остался на месте. Она поскользнулась на второй ступеньке, и Александр успел вытянуть руки и поймать ее. Татьяна схватилась за перила и обернулась. По ее лицу скользнуло что-то вроде улыбки.

– Я справлюсь, вот увидишь. Даже без тебя.

– Как насчет голодных мальчишек, которые тебя грабят?

На этот раз улыбка была неподдельной.

– Правду говоря, мне плохо без тебя. И я ни с чем не могу справиться.

– Знаю, – кивнул он. – Держись за перила.

Татьяна стала медленно подниматься по скользким ступенькам. Добравшись до площадки, она обернулась посмотреть, тут ли Александр. Он по-прежнему смотрел на нее. Она прижала руку к губам.


Наутро Даша не смогла встать.

– Даша, прошу тебя.

– Не могу. Иди сама.

– Конечно, я пойду, но боюсь идти одна. Александра нет.

– Александра нет.

Татьяна навалила на сестру одеяла и пальто. Даже умоляя ее подняться, она уже знала, что ничего не выйдет. Глаза Даши были закрыты, и лежала она в той же позе, в которой заснула с вечера. Она почти не шевелилась. И не издавала звуков, если не считать хриплого лающего кашля.

– Ты должна встать. Обязана.

– Позже, – пробормотала Даша. – Сейчас не могу.

Глаза ее были по-прежнему закрыты.

Татьяна пошла за водой. Эта нехитрая процедура отняла у нее час. Потом растопила буржуйку ножкой стула и заварила Даше чая.

Пришлось вливать в нее по ложечке коричневатую сладковатую жидкость. А потом идти отоваривать карточки. На улице еще было темно. Примерно часа через полтора развиднеется. Когда Татьяна будет возвращаться с хлебом, уже посветлеет.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь, – прошептала она про себя. Жаль, что она не знала раньше этой молитвы, могла бы с самого сентября твердить каждый день.


Темно было почти все время. День сейчас или вечер? Утро или ночь?

Татьяна взглянула на будильник.

В темноте не видно стрелок.

«Я не вижу света. Темно утром, темно, когда я тащу ведро с водой по ступенькам, темно, когда умываю Дашу, когда иду за хлебом, когда летят бомбы…

Потом взрывается и ярко горит очередное здание, и я могу подойти и немного согреться у огня. Пламя румянит лицо, и я не могу двинуться с места… но сколько еще? Сегодня я простояла до полудня. Приплелась в больницу к часу. Может, завтра наткнусь еще на один пожар. Но как же темно дома! Хорошо, что есть светильник Александра! Я могу сидеть и смотреть на книгу, а иногда в лицо Даши.

Даша… почему она так уставилась на меня? Вот уже пять дней как она не в себе, а последние три не встает с постели. Глаза стали темнее… что в них? Она смотрит на меня так, словно видит впервые».

– Что с тобой, Даша?

Даша молча сверлила ее взглядом. И не двигалась.

– Даша!

– Почему ты так кричишь? – тихо спросила Даша.

– А почему ты так на меня смотришь?

– Подойди.

Татьяна шагнула вперед и опустилась на колени у кровати.

– Что, милая? Может, чего принести?

– Где Александр?

– Не знаю. Где-то на Ладоге.

– Когда он вернется?

– Тоже не знаю. Может, завтра?

Даша продолжала испепелять ее глазами.

– В чем дело? – не выдержала наконец Татьяна.

– Хочешь, чтобы я умерла?

– Что?!

Даже сейчас, когда в ее жизни почти не было места каким-либо чувствам или эмоциям, Татьяна пришла в ужас.

– О чем ты? Ты моя сестра. Каждому нужен рядом кто-то еще для того, чтобы остаться человеком, Даша, и ты это знаешь.

– Знаю.

– Так почему же…

– Ты мой второй человечек, Таня.

– Разумеется.

– А кто твой?

Вот оно.

Татьяна моргнула.

– Ты, – беззвучно выговорила она.


предыдущая глава | Медный всадник | cледующая глава