home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Свет просачивался в окно, разбрызгивая утро по всей комнате. Татьяна Метанова спала безмятежным сном человека, довольного жизнью, исполненного радости теплых белых ленинградских ночей, околдованного жасминовым ароматом июня, но более всего опьяненного жизнью. Сном беззаботной юности.

Спать ей оставалось недолго.

Когда солнечные лучи, постепенно осветившие всю комнату, переместились к кровати, Татьяна натянула на голову простыню, безуспешно пытаясь отгородиться от неумолимого наступления света. Но тут приоткрылась дверь, и полы заскрипели под чьими-то ногами. Скорее всего это сестра Даша.

Дарья. Дашутка. Дашенька. Дашка.

Самое дорогое, что есть у Татьяны.

Однако сейчас ей больше всего на свете хотелось придушить сестру. Негодница пытается растолкать ее, и, кажется, это ей удается.

Сильные руки Даши энергично тряхнули Татьяну; мелодичный голос противно шипел:

– Ш-ш-ш! Ну же, Таня, проснись! Вставай.

Татьяна протестующе замычала, но Даша сорвала с нее простыню.

Никогда еще разница в семь лет не была столь очевидной. Черт возьми, как спать хочется! И что этой Даше…

– Отстань! – пробормотала Татьяна, безуспешно ловя простыню. – Не видишь, я сплю! В конце концов, ты мне не мать!

Дверь снова открылась. Половицы снова скрипнули. Вот теперь это действительно оказалась мать!

– Таня! Ты проснулась? Немедленно вставай!

А вот мамин голос мелодичностью не отличался, тут уж ничего не скажешь! Да и вообще в Ирине Метановой не было ничего гармоничного. Маленькая, шумливая, громогласная, бурлившая переполнявшей ее отрицательной энергией. Волосы придерживала повязанная концами назад косынка: вероятно, она все утро проползала на коленях, отмывая коммунальную ванную. Голубой летний сарафан был помят, на лбу выступили капли пота. Очевидно, воскресный день особой радости ей не принес.

– Ну же, мама, – проныла Татьяна, не поднимая головы.

Дашины волосы коснулись ее спины. Опершись о бедро сестры, Даша наклонилась и чмокнула ее в затылок. Мимолетная нежность сжала сердце Татьяны, но, прежде чем Даша успела что-то сказать, резкий мамин голос резанул по нервам:

– Немедленно поднимайся! Через несколько минут по радио передадут важное сообщение.

– А вот где была ты прошлой ночью? – шепнула Татьяна сестре. – Явилась чуть не утром!

– Что же я могла поделать, – смеясь, оправдывалась Даша, – когда стемнело едва не в полночь! Вполне пристойное время! Да и вы все спали.

– Стемнело только в три, а тебя еще не было!

Даша сосредоточенно нахмурилась:

– Скажу папе, что застряла на том берегу реки, когда развели мосты.

– Скажи-скажи! Посмотрим, что он ответит, особенно когда объяснишь, что именно делала на другом берегу реки в три часа ночи.

Татьяна повернулась на спину. Сегодня Даша была на редкость хороша собой. Темно-каштановые волосы беспорядочными прядями обрамляли лицо; воодушевленное, круглое, темноглазое личико ежесекундно меняло выражение, живо реагируя на все окружающее. В данный момент оно так и пылало добродушным раздражением. То же, хотя куда менее добродушное, чувство владело и Татьяной. Да оставят ее в покое наконец?! Она спать хочет!

Заметив напряженно сжатые губы матери, она невольно встревожилась:

– Какое сообщение?

Мать молча принялась убирать простыни с дивана.

– Мама! Какое сообщение? – повторила Татьяна.

– Через несколько минут будут передавать правительственное сообщение. Это все, что я знаю, – сухо ответила мать, покачивая головой, словно говоря: чего тут не понять?

Татьяна неохотно села. Сообщение. Нечасто бывает такое, когда прерывают музыку, чтобы сделать официальное заявление.

– Может, мы снова вторглись в Финляндию? – пробормотала она, потирая глаза.

– Тише! – прошипела мать.

– А может, они напали на нас. Хотят получить обратно свои территории, потерянные в прошлом году.

– Мы никуда не вторгались, – обиделась Даша. – И в прошлом году отвоевывали свои территории. Те, что потеряли в мировой войне. И нечего подслушивать взрослые разговоры!

– Никаких территорий мы не теряли, – возразила Татьяна. – Товарищ Ленин отдал их добровольно. Это не считается.

– Таня, мы не воюем с Финляндией. Вставай!

Но Татьяна и не подумала послушаться.

– Значит, Латвия? Литва? Белоруссия? Нет, вряд ли: недаром наши войска пришли им на помощь и освободили от гнета… Тогда что же?

– Хватит глупостей, Татьяна!

Мать всегда звала ее полным именем, когда сердилась и хотела показать Татьяне, что сейчас не время дурачиться. Татьяна, однако, не унималась.

– Все же как это понимать? Я сгораю от нетерпения!

– Я сказала – хватит! – воскликнула мать. – Довольно! Немедленно вставай! Дарья, стащи свою сестрицу с постели!

Даша не пошевелилась.

Мать, недовольно ворча, вышла из комнаты. Даша, быстро повернувшись, заговорщически шепнула:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Что-нибудь хорошее? – вскинулась Татьяна. Даша обычно не откровенничала с младшей сестрой.

– Свершилось! – театрально провозгласила та. – Я влюблена!

Татьяна закатила глаза и плюхнулась на подушку.

– Перестань! – обиделась Даша, придавив ее к матрацу. – Это серьезно!

– Ну да, как же! Встретила его вчера, когда развели мосты? – ухмыльнулась Татьяна.

– Вчера у нас было третье свидание.

Татьяна тяжело отдувалась, глядя на лучившуюся радостью сестру.

– Слезь же с меня наконец!

– Ничего подобного, – хихикнула Даша, принимаясь ее щекотать. – Ни за что, пока не скажешь: «Я счастлива за тебя».

– С чего это вдруг? – воскликнула Татьяна. – И вовсе я не счастлива! Не я же влюблена! Отстань от меня!

В комнату снова вошла мать с подносом, на котором стояли чашки. Поставив его на стол, она удалилась и вернулась с самоваром.

– Да угомонитесь вы или нет? Слышите?

– Да, мама, – послушно отозвалась Даша, пощекотав напоследок сестру.

– Ой! – завопила Татьяна. – Она мне все ребра переломала!

– Сейчас я возьмусь за ремень! Вы уже слишком взрослые для подобных штучек!

Даша показала Татьяне язык.

– Очень умно! Ничего себе, взрослая девица! – обиделась та. – Мамочка не знает, что ум у тебя двухлетнего ребенка!

Но Даша продолжала дразниться. Татьяна ловко подпрыгнула и ухватила ее за язык. Даша взвизгнула. Татьяна разжала пальцы.

– Что я сказала?! – повысила голос мама.

– Увидишь его – сама влюбишься, – прошептала Даша Татьяне. – До чего красив!

– Неужели лучше того Сергея, с которым ты ко мне приставала? Все твердила, как он красив!

– Прекрати! – прошипела Даша, шлепнув ее.

– Ни за что! – пропела Татьяна. – Кажется, это было на прошлой неделе!

– Где тебе понять, бездушная девчонка! – отмахнулась Даша, снова шлепнув сестру.

Мать прикрикнула на них, и обе притихли.

В комнате появился глава семейства, Георгий Васильевич Метанов, приземистый мужчина лет сорока пяти. Густые, взъерошенные черные волосы его только начинали седеть. Это от него унаследовала Даша свои непокорные локоны.

Он прошел мимо кровати, безучастно взглянул на дочь, все еще прятавшуюся под простыней, и резко бросил:

– Таня, уже полдень. Немедленно вставай, иначе хуже будет. Чтобы через две минуты была одета!

– Уже, – пробормотала Татьяна, спрыгивая с кровати.

Оказалось, что она легла спать, так и не удосужившись снять блузку с юбкой. Даша с матерью только головами покачали. Мать поспешно отвернулась, чтобы скрыть усмешку.

– Что нам с ней делать, Ирина? – вздохнул отец, глядя в окно.

Ничего, подумала Татьяна, главное, чтобы папа поменьше обращал на нее внимание.

– Скорее бы выйти замуж! – буркнула Даша, все еще сидевшая на кровати. – Тогда, по крайней мере, хоть комната была бы, где можно спокойно одеться!

– Шутишь? – хихикнула Татьяна, подпрыгивая на пружинах. – Всего и добьешься, что твой муж тоже сюда вселится. Мы с тобой и с ним уместимся на кровати, а Паша ляжет у нас в ногах. До чего же романтично, просто сил нет!

– Не выходи замуж, Дашенька, – рассеянно попросила мать. – Хоть в этом Таня права. У нас нет места.

Отец молча включил радио.

В их длинной узкой комнате умещались кровать, на которой спали Татьяна с Дашей, диван для отца с матерью и низкая раскладушка, где ночевал Паша, Татьянин брат-близнец. Топчан стоял в изножье кровати, поэтому Паша именовал себя комнатной собачкой.

Бабка с дедом жили в соседней комнате, куда можно было попасть через короткий коридор. Там на маленькой кушетке иногда спала Даша, когда приходила поздно и не хотела никого беспокоить, особенно родителей, от которых на следующий день наверняка можно было ждать нагоняя. Кушетка в коридоре была всего метра полтора длиной и больше подходила для Татьяны, не отличавшейся высоким ростом. Но Татьяна редко являлась домой после полуночи. Вот Даша – дело другое.

– Где Паша? – спросила Татьяна.

– Завтракает, – отмахнулась мать, не переставая хлопотливо прибираться.

В противоположность отцу, застывшему на диване, она порхала по комнате, как пчелка, собирая пустые папиросные коробки, поправляя книги на полке, вытирая рукой маленький столик. Татьяна по-прежнему стояла на кровати. Даша по-прежнему сидела.

Метановым повезло: у них были две комнаты и выгороженный коридор. Шесть лет назад они сделали в конце коридора дверь, и таким образом получился отдельный вход, совсем как в настоящей квартире. Их соседи Игленко ютились вшестером в одной большой комнате, двери которой выходили в общий коридор. Что ж, ничего не поделать. Такая уж судьба!

Солнечное сияние струилось сквозь развевающиеся белые занавески.

Татьяна знала: это всего лишь миг, неуловимый проблеск времени, предвестие наступающего дня. Через секунду все исчезнет. И все же… солнце, льющееся в комнату, отдаленный рык автобусных моторов, легкий ветерок…

Та часть воскресенья, которую больше всего любила Татьяна: начало.

Вошли Паша с дедом и бабушкой. Они с Татьяной ничуть не походили друг на друга, несмотря на то что были близнецами. Невысокий темноволосый паренек, точная копия отца, он небрежно кивнул в сторону Татьяны и одними губами изобразил:

– Классная прическа.

Вместо ответа она высунула язык. Подумаешь, не успела причесаться!

Паша уселся на топчан, а бабушка устроилась рядом. Самая высокая из Метановых, она сумела поставить себя так, что считалась в семье главным судьей и авторитетом. Величественная, рассудительная, неизменно здравомыслящая, среброголовая бабушка вечно командовала застенчивым, смирным дедом с всегдашней доброй улыбкой на смуглом лице. Дед сел на диван вместе с папой и тяжело вздохнул:

– Должно быть, какая-то неприятность, сынок.

Отец встревоженно кивнул.

Мать продолжала судорожно тереть стол. Бабушка задумчиво гладила Пашу по спине.

– Паша, – шепнула Татьяна, подбираясь к изножью кровати и дергая брата за рукав, – пойдем в Таврический сад поиграем в войну? Спорим, я тебя побью!

– Мечтать не вредно, – хмыкнул Паша. – Черта с два!

Из громкоговорителя раздались сигналы точного времени. Двенадцать часов тридцать минут. Воскресенье, 22 июня 1941 года.

– Татьяна замолчи и сядь! – велел отец. – Сейчас начнется. Ирина, успокойся и тоже садись.

По комнате разнесся голос наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова:

– «Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее сообщение. Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек…

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории независимых народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то что между СССР и Германией был заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей…

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору…

Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу…

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами»[2].

Голос смолк. Семья сидела в тяжелом, потрясенном молчании.

– О господи! – выговорил наконец папа, не отрывая взгляда от Паши.

– Нужно немедленно взять деньги со сберкнижки, – встрепенулась мама.

– Неужели опять эвакуация? – простонала бабушка Анна. – Только не это. Еще одну я не переживу. Лучше уж останусь тут.

– И работы я себе там не найду, – добавил дед. – Мне почти шестьдесят четыре. Умирать пора.

– Но ведь ленинградский гарнизон не пойдет на фронт, верно? Фронт сам сюда подберется! – оживилась Даша.

– Война! – воскликнул Паша. – Слышишь, Таня, война. Я иду в армию. Сражаться за Родину.

Прежде чем Татьяна успела воскликнуть: «Вот это да!» – отец сорвался с дивана и подбежал к сыну:

– Что ты мелешь? Кто тебя возьмет?

– Брось, папочка! – улыбнулся тот. – Хорошие солдаты везде пригодятся.

– Именно солдаты. Не дети! – рявкнул отец и, встав на колени, заглянул под кровать.

– Война? Но это невозможно! – проговорила Татьяна. – Разве товарищ Сталин не подписал мирный договор?

– Возможно, Таня, – вздохнула мать, разливая чай. – Все возможно.

– И нам придется эвакуироваться? – допрашивала Татьяна, стараясь скрыть радостное возбуждение.

Отец вытащил из-под кровати старый потрепанный чемодан.

– Так скоро? – выпалила Татьяна.

Она знала об эвакуации по рассказам деда и бабушки, которым пришлось бежать из города во время революции семнадцатого года и скрываться в горах Урала, в какой-то деревушке, названия которой Татьяна так и не запомнила. Ожидание поездов, ходивших крайне редко и не по расписанию, давка и драки при посадке, переправа через Волгу на баржах…

Но всякие перемены невероятно волновали Татьяну. Как и все неизвестное. Сама она была в Москве только проездом, в восемь лет, но разве это считается? Москва, подумаешь! Это неинтересно. Не то что Африка, к примеру. И даже не Урал. Кроме Красной площади, там и смотреть не на что!

Правда, Метановы часто ездили на экскурсии целой семьей: Пушкин, Петергоф… Большевики превратили летние дворцы царской семьи в роскошные музеи с прекрасными парками. Гуляя по залам, осторожно ступая по холодному мрамору в прожилках, Татьяна поверить не могла, что было время, когда тут в таком просторе жили люди.

Но потом семейство возвращалось в Ленинград, в две комнатушки на Пятой Советской, и, прежде чем добраться до своей комнаты, Татьяне приходилось идти мимо Игленко, у которых дверь вечно была распахнута: духота там стояла невыносимая.

Когда Татьяне исполнилось три года, семья отдыхала в Крыму, том самом Крыму, который сегодня бомбили немцы. Именно тогда она в первый, правда, и в последний, раз попробовала сырую картошку. Она ловила головастиков в лужице и спала в палатке. И смутно помнила запах соленой воды. Именно в холодном апрельском Черном море она едва не схватила большую медузу, коснувшуюся ее тельца своим, беловатым и студенистым, и заставившую взвизгнуть в восторженном ужасе.

При мысли об эвакуации у Татьяны от волнения свело внутренности. Рожденная в 1924-м, в год смерти Ленина, после революции, после голода, после Гражданской войны, она пропустила худшее, но так и не увидела лучшего. Поскольку появилась на свет не вовремя…

Словно поняв, что происходит, дедушка тихо спросил:

– О чем ты думаешь, Таня?

– Ни о чем, – ответила внучка как могла спокойнее.

– Что творится в твоей голове? Война началась. Неужели не понимаешь?

– Понимаю.

– А мне почему-то кажется, что нет. – Дедушка помедлил, прежде чем добавить: – Таня, жизнь, которую ты знала до сих пор, окончена. Помяни мои слова. С этого дня все будет совсем не так, как ты себе воображаешь.

– Точно! – возбужденно закричал Паша. – Мы еще покажем немцам! Загоним их обратно пинками!

Он улыбнулся Татьяне. Та согласно кивнула. Мама и папа молчали.

– Да, – хмыкнул папа. – И что потом?

Бабушка поднялась и, подойдя к дивану, села рядом с дедом. Татьяна заметила, что она стиснула его руку своей большой и морщинистой, поджала губы и многозначительно кивнула. Неужели она знает что-то, но предпочитает держать при себе? Дедушка тоже знал, но смятение Татьяны было слишком велико, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Какая в конце концов разница? Они уже старые и ничего не понимают!

– Что ты делаешь, Георгий? – неожиданно спросила мать, словно только сейчас увидела чемодан.

– Слишком много детей, Ирина. Не знаешь, о ком больше беспокоиться, – мрачно буркнул он, сражаясь с замками.

– В самом деле, папа? – выпалила Татьяна. – Больше? А о ком меньше всего?

Отец, не отвечая, подошел к шифоньеру и принялся кое-как швырять Пашины вещи в чемодан.

– Ирина, ему нужно срочно уехать. Я отправляю его в Толмачево. В лагерь. Они с Володей Игленко все равно собирались туда на следующей неделе. Поедет немного раньше, какая разница? И Володя с ним. Нина только рада будет отпустить его. Вот увидишь, все обойдется.

Жена сокрушенно покачала головой:

– Толмачево? Думаешь, там ему ничто не грозит? Ты уверен?

– Абсолютно, – заверил отец.

– Ни за что! – завопил Паша. – Папа, война началась! Никаких лагерей. Я иду на фронт. Добровольцем.

Молодец, подумала Татьяна, но тут отец круто развернулся и уставился на сына с такой яростью, что она мигом прикусила язык. Отец схватил Пашу за плечи и принялся трясти:

– Что ты сказал? Совсем спятил? Добровольцем?!

Паша попробовал вырваться, но отец держал его железной хваткой.

– Да отпусти же, папа!

– Павел, ты мой сын и обязан подчиняться. Прежде всего тебе необходимо убраться из Ленинграда. Потом обсудим насчет фронта. А пока нужно успеть на поезд.

Во всей этой сцене, происходящей в маленькой комнате, на глазах у стольких людей, было нечто неловкое, чтобы не сказать постыдное, и Татьяна хотела отвернуться, но куда? Напротив сидели дед с бабкой, за спиной – Даша, слева – мать с отцом и брат. Она опустила голову и закрыла глаза, представив, как лежит на спине посреди летнего луга, покусывая сладкий клевер. И никого вокруг.

Как может все настолько разительно измениться за считанные секунды?

Она открыла глаза и моргнула. Одна секунда. Еще раз моргнула. Другая.

Несколько секунд назад она спала.

Несколько секунд назад прозвучала речь Молотова.

Несколько секунд назад папа принял решение.

И вот теперь Паша уезжает. Миг, миг, миг…

Дед и бабушка дипломатично помалкивали. Как обычно. Дед всегда старался оставаться в тени. Бабушка в этом отношении была полной его противоположностью, но именно в этот момент, очевидно, решила последовать его примеру. Возможно, потому, что он стискивал ее руку, стоило ей открыть рот; но, как бы там ни было, она безмолвствовала.

Даша, никогда не боявшаяся отца и ничуть не обескураженная надвигающейся, но пока еще отдаленной опасностью, живо вскочила:

– Папа, но это безумие! Почему ты его отсылаешь? Немцы даже не подступают к Ленинграду. Ты же слышал товарища Молотова! Они на западных границах. Это тысячи километров отсюда.

– Помолчи, Дашенька! – бросил отец. – Ты понятия не имеешь, что такое немцы.

– Но их здесь нет, – повторила убежденно Даша голосом, не допускавшим дальнейших возражений.

Татьяна неизменно завидовала сестре, умевшей говорить так убедительно. Ее собственный голос был тихим, как отдаленное эхо, словно она так и не стала женщиной, и во многих смыслах это именно так и оказывалось. Даже месячные начались только в прошлом году, и вряд ли их можно было назвать месячными, скорее квартальными. Пришли зимой, решили, что это им не нравится, и ушли до осени. Осенью снова начались как ни в чем не бывало, но с тех пор это произошло только дважды. Если бы все было, как полагается, возможно, и голос Татьяны приобрел бы необходимую звучность, как у Даши. По Дашиным месячным можно было календарь сверять.

– Дарья! Я не собираюсь спорить с тобой по этому поводу! – воскликнул папа. – Твой брат не останется в Ленинграде. Паша, одевайся! Возьми новую рубашку.

– Папа, пожалуйста…

– Я сказал, одевайся. Нельзя терять ни минуты. Через час в пионерских лагерях не останется мест, и я не сумею впихнуть тебя.

Наверное, было ошибкой говорить все это Паше, потому что Татьяна в жизни не видела, чтобы брат так медленно двигался. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он нашел единственную приличную рубашку. Родственники тактично отвели глаза, пока он одевался. Татьяна снова представила летний луг, насыщенный медовыми ароматами скошенной травы. Хорошо бы съесть горсть голубики…

Она неожиданно поняла, что немного проголодалась, но вряд ли стоило сейчас об этом упоминать.

– Я не хочу ехать, – жаловался Паша.

– Это ненадолго, сынок, – уговаривал отец. – Так, на всякий случай. В лагере тебе будет спокойнее. Поживешь там месяц, пока не станет ясно, как развернутся события. Потом вернешься. И если начнется эвакуация, мы заберем тебя и сестер.

Именно это Татьяна и жаждала услышать.

– Гоша, – тихо позвал дед. – Гоша!

– Да, папочка, – почтительно откликнулся отец. Никто, даже Татьяна, не любил деда больше, чем он.

– Гоша, ты не можешь избавить мальчика от призыва.

– Конечно, могу. Ему всего семнадцать.

– В том-то все и дело. Его непременно заберут.

Тень бессильного страха легла на лицо отца и тут же исчезла.

– Не заберут, – прохрипел он. – Понятия не имею, о чем ты толкуешь.

У него язык не поворачивался высказать все, что лежало на сердце: перестаньте болтать и дайте мне спасти сына единственным известным мне способом.

Дед молча откинулся на спинку дивана.

Татьяна, с тревогой глядя на отца, попыталась что-то сказать, но мать перебила ее:

– Пашенька, возьми свитер, дорогой.

– Какой свитер, мама? Сейчас лето.

– Две недели назад еще были заморозки.

– А теперь стоит жара. Не возьму!

– Слушайся мать, Павел, – строго вмешался отец. – В Толмачеве ночи холодные. Возьми свитер.

Паша раздраженно вздохнул, но все же бросил свитер в чемодан. Отец закрыл его и защелкнул.

– Послушайте, что я скажу. Мой план таков…

– Какой план? – отмахнулась Татьяна. – Хорошо бы поесть немного, потому что…

– Знаю, – отрезал отец, – а теперь помолчи! Это и тебя касается.

Он начал говорить, но Татьяна уже свалилась на постель. Если они не эвакуируются немедленно, какой смысл слушать?

Паша каждое лето отправлялся в лагерь для мальчиков, в Толмачево, Лугу или Гатчину. Он предпочитал Лугу, потому что там были лучшие места для купания. Татьяна тоже любила, когда брат ездил в Лугу, потому что лагерь располагался недалеко от их дачи и она могла часто его навещать. Если идти лесом, то это всего пять километров. Толмачево, однако, отстояло от Луги на двадцать километров, и вожатые там были строгие и требовали, чтобы ребята поднимались с восходом солнца. Паша утверждал, что это немного похоже на армию. Что ж, теперь это будет немного похоже на фронт.

В этот момент Даша сильно ущипнула ее за ногу. Татьяна нарочно вскрикнула в надежде, что сестре попадет. Но всем было все равно. Никто даже не заметил, не взглянул на нее. Все взгляды были устремлены на Пашу, неуклюжего и голенастого, в мешковатых коричневых брюках и выцветшей рубашке. Почти взрослый. Самый любимый.

Любимый ребенок. Любимый внук. Любимый брат.

Единственный сын.

Татьяна поднялась, встала рядом с Пашей и, обняв его за плечи, посоветовала:

– Выше нос! Хорошо тебе, едешь в лагерь, не то что я.

Он отстранился, но только слегка, не потому что ему было неприятно. Просто вовсе не считал, что ему повезло. Татьяна знала, что брат больше всего на свете хочет попасть в армию. Ему не до дурацкого лагеря!

– Паша, – жизнерадостно объявила она, – поиграем в войну? Сначала ты должен победить меня. Потом можешь идти добровольцем, бить фашистов.

– Заткнись, Таня, – буркнул Паша.

– Заткнись, Таня, – эхом отозвался отец.

– Папа, можно мне тоже ехать в лагерь? – не унималась она.

– Паша, ты готов? Идем, – не отвечая, бросил отец.

– Хочешь анекдот, дорогой братец? – настаивала Татьяна, не желая сдаваться и ничуть не обескураженная грубостью брата.

– Нужны мне твои дурацкие анекдоты!

– А этот тебе понравится.

– Что-то не верится.

– Татьяна! Сейчас не время для глупостей! – вмешался отец.

– Гоша, пусть девочка расскажет, – вступился дед.

– Солдата ведут на казнь, – начала Татьяна, благодарно кивнув деду. – «До чего же гнусная погода», – говорит он конвойным. «Кто бы жаловался, – говорят они. – Это нам еще придется идти обратно под дождем!»

Никто не пошевелился. И даже не улыбнулся. Только Паша поднял брови, ущипнул Татьяну и прошептал:

– Ужасно остроумно, как же!

Она вздохнула. Похоже, настроение непоправимо испорчено.


Часть 1 Прозрачные сумерки | Медный всадник | cледующая глава