home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





2

Холодным утром, в середине октября, Татьяна подходила к набережной Фонтанки, нащупывая в кармане пальто продовольственные карточки. Впереди шел какой-то офицер, и, лениво разглядывая его сквозь ледяную дымку, она воображала, что он чем-то похож на Александра.

Она подошла ближе. Нет, разумеется, никакого сходства. Он выглядит куда старше. Грязный, в засаленной помятой шинели.

Она почему-то рванулась вперед.

Это оказался Александр.

Она догнала его, взглянула в лицо и увидела печаль, смешанную с чем-то вроде смутной нежности. Татьяна встала перед ним. Рука в варежке коснулась его груди.

– Шура, что с тобой?

– Ах, Таня, не все ли равно? Я еще держусь. А вот ты… От тебя одна тень осталась. А твое лицо…

– Я всегда была худой. Ты здоров?

– Но твое прелестное круглое личико…

Его голос дрогнул.

– Это было в другой жизни, Шура. Как это было?

– Зверство, – бросил он, пожав плечами. – Кровавая и жестокая бойня. Но смотри! Смотри, что я тебе принес!

Он открыл ранец, из которого вытащил краюху белого хлеба и сыр, завернутый в белую бумагу. Сыр и кусок холодной свинины!

Татьяна, задыхаясь, уставилась на еду.

– Господи! – прошептала она. – Представляю, как они обрадуются, когда увидят!

– Разумеется, – кивнул Александр, протягивая ей хлеб и сыр. – Но прежде чем они увидят, я хочу, чтобы ты съела это.

– Не могу.

– Можешь и съешь. Что? Не плачь.

– Я не плачу, – заверила Татьяна, изо всех сил стараясь не заплакать.

Отрывая зубами большие куски сыра и мяса, она завороженно смотрела в его теплые, цвета карамели, глаза. Глаза Александра.

– Шура, – призналась она, – сказать не могу, до чего я голодна! Даже объяснить не умею.

– Знаю, Таня.

– А в армии лучше кормят?

– Да, особенно на передовой. А офицерам полагается особый паек. Можно кое-что купить. Кроме того, мы получаем еду до того, как она доходит в город.

– Так и должно быть, – счастливо пропыхтела Татьяна с набитым ртом.

– Ш-ш-ш… – улыбнулся он. – И сбавь обороты, иначе живот разболится.

Она сбавила обороты… немного. И тоже улыбнулась – едва.

– Для остальных я принес немного масла и пакет пшеничной муки. И еще двадцать яиц. Когда ты в последний раз ела яйца?

– Кажется, пятнадцатого сентября, – припомнила Татьяна. – Дай мне немного масла. Ты можешь подождать или должен возвращаться?

– Я специально пришел, чтобы повидать тебя.

Они стояли, глядя друг на друга, но не касаясь.

Они стояли, глядя друг на друга, но не разговаривая.

– Времени нет сказать все, – пробормотала Татьяна, глядя на длинную очередь у магазина. Есть сразу расхотелось. – Я думала о тебе, – призналась она, стараясь говорить спокойно.

– Не думай больше обо мне, – с обреченной решительностью попросил Александр.

Она отступила.

– Не волнуйся, ты достаточно ясно дал понять, чего хочешь на самом деле.

– О чем ты? – ошеломленно спросил он. – Ты понятия не имеешь, каково там.

– Зато знаю, каково здесь.

– Мы гибнем один за другим.

Александр помолчал.

– Гриньков погиб.

– О нет!

– О да.

Он вздохнул.

– Пойдем становиться в очередь.

Александр оказался в толпе единственным мужчиной. Они простояли сорок пять минут. В забитом народом помещении было тихо. Говорили только Татьяна с Александром. Говорили и не могли наговориться. Обо всем и ни о чем: о холодной погоде, немцах, выжидавших, когда Ленинград встанет на колени, еде. И не могли наговориться.

– Александр, мы должны получать больше еды. Я имею в виду не себя, а Ленинград. Неужели нельзя переправлять хлеб самолетами?

– И без того переправляют. Пятьдесят тонн в день. Еда, топливо, оружие.

– Пятьдесят тонн… – Татьяна подумала. – Кажется, это очень много. – Не дождавшись ответа, она спросила: – Разве не так?

Похоже, Александр не хочет отвечать.

– Не так, – выдавил он наконец.

– Недостаточно? Насколько же мало?

– Не знаю, – коротко обронил он.

– Скажи.

– Не знаю, Таня.

– Что ж, – с деланной беспечностью заявила она, – думаю, это совсем неплохо. Пятьдесят тонн! Огромная цифра. Хорошо, что ты сказал мне, потому что у Нины совсем нет запасов…

– Стоп! Что ты задумала?

– Ничего! – кокетливо улыбнулась Татьяна. – Просто у Нины…

– Значит, пятьдесят тонн, по-твоему, много? – почти крикнул он. – Павлов, наш главный снабженец, кормит людей тысячью тонн муки в день. Как тебе эта цифра?

– На то, что нам сейчас дают, уходит тысяча тонн? – ахнула она.

– Да, – тоскливо подтвердил он морщась.

– А самолетами привозят всего пятьдесят?

– Пятьдесят, и не одной только муки.

– Но откуда же берутся недостающие девятьсот пятьдесят?

– Ладога. Тридцать километров к северу от линии блокады. Баржи.

– Шура, но эта тысяча тонн… если у нас нет никаких запасов… Мы просто не выживем! Нельзя выжить на то, что дают по карточкам.

Александр молчал.

Татьяна долго смотрела на него, прежде чем отвернуться. Ей хотелось немедленно побежать домой и пересчитать оставшиеся банки с тушенкой.

– Но почему они не могут посылать больше самолетов? – спросила она.

– Потому что все силы брошены в битву под Москвой.

– А как насчет битвы под Ленинградом? – едва слышно пробормотала она, хотя не ждала ответа. – Как, по-твоему, блокаду прорвут до зимы? По радио говорят, что мы пытаемся прорвать кольцо, навести понтонные мосты. Что ты думаешь?

Александр по-прежнему не произнес ни слова, и Татьяна не смотрела на него до тех пор, пока они не покинули магазин.

– Ты идешь со мной?

– Да, Таня. С тобой.

Она кивнула:

– Тогда поспешим. Раз у нас есть масло, сделаю-ка я на завтрак сытную горячую кашу. А тебе поджарю яичницу.

– У вас все еще есть овсянка?

– Хм-м… знаешь, в последнее время все труднее и труднее бороться с их привычкой непрерывно жевать. Марина и бабушка просто ненасытны. По-моему, они едят сырую овсянку прямо из мешка.

– А ты, Тата? Тоже ешь сырую овсянку из мешка?

– Пока еще нет.

Она не призналась, с каким трудом удается держать себя в руках. Как она опускает лицо в мешок и вдыхает специфический, напоминающий запах плесени аромат, тоскуя по сахару, молоку и яйцам.

– А следовало бы, – заметил Александр.

Они медленно шли вдоль затянутой туманом Фонтанки. Почти совсем как их прогулка по набережной Обводного канала от Кировского к дому летом.

Сердце Татьяны ныло.

За три квартала от дома оба, не сговариваясь, замедлили шаг, остановились и прислонились к стене.

– Жаль, что здесь нет скамьи, – тихо вымолвила Татьяна.

– Маразов рассказал о твоем отце, – так же тихо ответил Александр.

Татьяна не ответила.

– Мне в самом деле очень жаль.

Пауза.

– Ты простишь меня?

– Тут нечего прощать.

– Всему виной моя беспомощность, – продолжал Александр, с мукой взирая на нее. – Страшно подумать, но я ничего не могу сделать, чтобы защитить тебя. Но я пытался. Пытался с самого начала. Помнишь Кировский?

Татьяна помнила.

– Тогда я хотел для тебя одного: чтобы ты покинула Ленинград. Но ничего не получилось. Даже от собственного отца я не смог тебя уберечь. – Он покачал головой. – Как твой лоб?

Теплые пальцы бережно обвели рубец.

– Заживает, – заверила Татьяна, отодвигаясь.

Александр отнял руку и укоризненно уставился на нее.

– Как Дмитрий? Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Что я могу сказать? Когда в середине сентября я впервые отправился под Шлиссельбург, то предложил ему присоединиться ко мне, под моим командованием. Он отказался. Твердил, что там нас всех непременно убьют. Потом я вызвался вести батальон в Карелию, немного отодвинуть финнов. Дать возможность грузовикам беспрепятственно провозить продукты из Ладоги в Ленинград. Финны стояли слишком близко. Постоянные стычки между ними и пограничными войсками непременно приводили к гибели очередного несчастного водителя, пытавшегося провезти еду в город. Я второй раз предложил Дмитрию ехать со мной. Да, это опасно. Да, приходится вторгаться на вражескую территорию, но если все получится…

– Вы будете героями, – договорила Татьяна. – И что же? Получилось?

– Да, – тихо признался Александр.

Татьяна восхищенно воззрилась на него, надеясь, что он не прочтет по глазам, какие чувства ее обуревают.

– И ты добровольно пошел на такое?

– Да.

– Тебя по крайней мере повысили в чине?

Он лихо отдал честь.

– Теперь я капитан Белов. Видишь мою новую медаль?

– Нет, перестань! – воскликнула она, расплываясь в улыбке.

– Что? – выдавил Александр, жадно вглядываясь в ее лицо. – Ты… гордишься?

– Угу, – буркнула Татьяна, безуспешно стараясь поджать губы.

– Видишь, я и пытался доказать Диме выгоду всего предприятия. Если бы все удалось, он бы стал сержантом. Чем выше ты поднимаешься, тем дальше оказываешься от линии фронта.

– Верно, но он так узколоб!

– Хуже того, его послали с Кашниковым в Тихвин. А вот Маразов сменил меня в Карелии и теперь уже старший лейтенант. А Диму переправили на барже через Ладогу вместе с десятками тысяч других солдат под пушки Шмидта.

Татьяна слышала о Тихвине. Советские войска еще в сентябре отбили его у немцев и сейчас отчаянно боролись за каждую пядь земли, чтобы не дать врагу перекрыть водный путь по Ладоге – единственный, откуда еще поступали продукты в осажденный город.

Она уже не улыбалась.

– Жаль, что Дмитрий не согласился. Повышение бы ему не помешало.

– Еще бы!

– И может, если бы он стал героем, – так же спокойно продолжала Татьяна, – тебе не пришлось бы жениться на моей сестре.

Лицо Александра мгновенно погасло.

– Ох, Тата…

– Но как бы то ни было, – перебила она, – ты капитан, а он в Тихвине. Теперь тебе придется жениться на Даше, верно?

Она смотрела на него прямо и немигающе. Александр устало потер глаза черными от грязи руками. Татьяна никогда не видела его таким грязным. Она была так занята мыслями о себе, что совсем забыла о нем.

– Шура, что я делаю? – с отчаянием выкрикнула она. – Прости, прости! Пойдем домой. Умоешься, отдохнешь. Можешь даже искупаться. Я нагрею тебе воды. Сварю кашу. Пойдем.

Она хотела добавить «родной», но не осмелилась.

– Женись на Даше, – едва не вырвалось у нее. – Женись, если это поможет тебе жить.

Александр не шевельнулся.

– Пожалуйста. Шура.

– Погоди.

Он нерешительно прикусил губу.

– Ты сердишься на меня из-за отца?

Он не спорил, не ссорился, не утверждал, что ни в чем не виноват. Просто молча взваливал очередную ношу на плечи и продолжал путь. Что ж, его плечи достаточно широки, чтобы вынести и не такую тяжесть, включая все беды Татьяны, и, как ни странно, видя, что он гнется под бременем, она чувствовала некоторое облегчение. Пусть даже за счет Александра. Но все равно теперь она не одна. Она хотела утешения? Вот оно.

– Нет, Шура. Никто не сердится. Они будут счастливы, что ты жив.

Александр поднял на нее глаза:

– Я не спрашивал о них. Ты сердишься на меня?

У Татьяны сжалось сердце. Этот человек, посылающий солдат в атаку, отвечающий за их жизни, нуждается в ней. Если его ранят, она сможет наложить повязку. Если он голоден, она его накормит. Если хочет поговорить с ней, вот она, рядом. Но сейчас ее Александру грустно. Она хотела объяснить, что сердится вовсе не из-за отца. Но не могла, потому что стремилась утешить. Только не видеть печали на его лице!

Она молча взяла его руку, исцарапанную, с грязными ногтями, но теплую и сильную.

– Нет, Шура. Конечно, я не сержусь на тебя.

– Я просто хотел, чтобы тебе ничто не грозило. Ничто. Вот и все.

Татьяна бросилась ему на шею.

– Знаю. Но все будет хорошо, – пробормотала она, уткнувшись головой в его шинель и задыхаясь от счастья, такого огромного, что казалось, ноги сейчас подогнутся и она упадет.

Александр откинул волосы с ее лба, прижался губами к подживающей ране и прошептал:

– Не вырывайся, как всякий раз, когда я тебя касаюсь.

– Ни за что, – пообещала Татьяна, закрыв глаза.


предыдущая глава | Медный всадник | cледующая глава