home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




4

Александр и Дмитрий вернулись в ночь на двенадцатое сентября. Первую ночь и день, когда бомбежек совсем не было. Они приехали из Дубровки всего на один вечер, за пополнением и артиллерийскими снарядами.

Даша, заливаясь радостными слезами, бросилась к Александру и не отпускала. Даже отказалась помочь готовить ужин. Дмитрий прилип к Татьяне так же неотвязно, как Даша – к Александру, но если Александр смог обнять Дашу, Татьяна стояла неподвижно, как соляной столп, и только беспомощно шарила глазами по комнате.

– Хватит уже, хватит, – раздраженно повторяла она, безуспешно стараясь не смотреть на темноволосую голову Александра. Вид его мощной фигуры уже должен служить ей достаточным утешением. Она вполне способна обойтись без его рук и губ.

Когда Даша ушла готовить чай, а Дмитрий отправился умываться, Марина колко заметила:

– Знаешь, Таня, ты могла бы проявить больше интереса к человеку, который сражается за тебя с немцами.

По мнению Татьяны, интереса она проявила вполне достаточно. Достаточно для того, чтобы едва оторвать глаза от Александра.

– Твоя сестренка права, – ухмыльнулся тот. – Могла бы проявить столько же интереса, как Жанна Саркова. Дверь ее была чуть приоткрыта, и, когда мы заглянули, она лежала на постели, приставив стакан к вашей стене.

– Правда?

– Честное слово. Уж не знаю, зачем это ей. Кстати, я голоден. Что у нас на ужин?

Татьяне пришлось идти на кухню под взглядом Марины.

Она разогрела две банки тушенки, бульон, сварила немного риса, принесенного Александром. Пока она готовила, Александр вышел на кухню умыться. Татьяна затаила дыхание. Он шагнул к плите и поднял крышки.

– М-м-м, тушенка? И рис. А это что, вода? Нет, мне не наливай.

– Это не вода, а бульон, – тихо поправила Татьяна.

Его склоненная голова была совсем близко от ее руки. Если она подвинется всего на три сантиметра, то сможет его коснуться. Все еще затаив дыхание, она подвинулась на три сантиметра.

– Я такой голодный, Таня, – признался он, глядя ей в глаза, но, прежде чем успел сказать еще что-то, появилась Марина.

– Саша, ты забыл полотенце. Даша передала.

– Спасибо, Марина, – кивнул Александр, схватил полотенце и исчез.

Татьяна уставилась в кастрюлю с бульоном. Марина подбежала к плите, заглянула в кастрюлю и язвительно осведомилась:

– Что там интересненького?

– Ничего особенного.

Татьяна выпрямилась:

– Ну да? Зато здесь интересно, прямо жуть!

За ужином Даша спросила:

– Очень страшно в бою?

– Знаешь, как ни странно, нет, – ответил, жадно жуя, Александр. – Самое главное – продержаться первые два дня, верно, Дима? Он знает. Сам пробыл в окопах эти два дня. Немцы, очевидно, желали проверить, не дрогнем ли мы. Поняв, что отступать никто не собирается, они прекратили атаки, и наши разведчики клялись, что, похоже, фрицы окапываются на зиму. Строят бетонные бункера и окопы.

– Бетонные? И что это значит? – оживилась Даша.

– Это значит, – медленно протянул Александр, – что они, возможно, не собираются брать Ленинград штурмом.

Присутствующие весело загомонили, все, кроме папы, который дремал на диване, и Татьяны, сумевшей разглядеть зловещую нерешительность на лице Александра, нежелание сказать правду.

Татьяна, кусая губы, осторожно спросила:

– А ты? Ты рад этому?

– Да! – немедленно выпалил Дмитрий, словно спросили его.

– Ничуть, – признался Александр. – Я думал, мы будем сражаться. Сражаться, как мужчины…

– И умрем, как мужчины, – перебил Дмитрий, стукнув по столу кулаком.

– И умрем, как мужчины, если придется.

– Говори за себя! Я предпочитаю, чтобы немцы сидели в своих бункерах два года и выморили Ленинград голодом. Все лучше, чем день и ночь торчать в окопах под обстрелом.

– Брось! – отмахнулся Александр, откладывая вилку. – Не находишь, что торчать в окопах, как ты говоришь, позорно и сродни трусости?

Он окинул Дмитрия холодным взглядом и потянулся к водке. Татьяна подтолкнула к нему бутылку с другой стороны стола.

– Вовсе нет, – возразил Дмитрий. – Наоборот, весьма умно. Сидишь и ждешь, пока враг ослабеет. Потом наносишь удар. Это называется стратегией.

– Димочка, ты не имел в виду голод в буквальном смысле? – спросила мать, нервно насаживая на вилку кусочек тушенки.

– Разумеется, нет. Это я так, для пущего эффекта.

Александр плотно сжал губы.

– А водка еще есть? – спросил Дмитрий, наклоняя над рюмкой почти пустую бутылку. – Хорошо бы напиться до бесчувствия.

Все дружно посмотрели на отца и отвели взгляды.

– Александр, – с вымученной жизнерадостностью осведомилась Татьяна, которой ужасно нравилось произносить его имя вслух, – сегодня пришла Нина Игленко спросить, не поделимся ли мы мукой и тушенкой? У нас много всего, и я дала ей несколько банок. Она жалела, что оказалась не такой предусмотрительной, как мы…

– Таня! – перебил Александр с таким видом, что она сжалась. Значит, все верно. Он знает больше, чем говорит. – Не отдавай ни грамма еды, ни под каким видом. Не сдавайся ни на какие просьбы, даже если Нина Игленко будет с голоду умирать.

– Но не настолько мы голодны, – возразила Татьяна.

– Да, Александр, – поддержала Даша. – У нас и раньше были карточки. Где ты был во время финской кампании?

– Воевал, – мрачно буркнул он. – Но как бы то ни было, запомните крепко-накрепко: дрожите над каждым кусочком, словно только он стоит между вами и смертью.

– С чего это вдруг? – капризно фыркнула Даша. – Где твое знаменитое чувство юмора? Голод? Мы не будем голодать! Ленсовет как-нибудь сумеет нас накормить. Ведь мы еще не окружены полностью?

Александр закурил:

– Даша, сделай мне одолжение, экономь еду.

– Хорошо, милый. Даю слово, – кивнула та, целуя его.

– И ты тоже, Таня.

– Ладно.

Милый.

Даю слово.

Вот поцеловать его не удастся.

– Александр, как долго бомбили Лондон летом сорокового? – спросила Даша.

– Сорок дней и ночей.

– Думаешь, и нас ждет то же?

– Не то же. Хуже. Нас не оставят в покое, пока Ленинград не падет. Или пока мы не отгоним немцев.

– А разве мы думаем сдаваться? Если понадобится, я буду драться на улицах.

Татьяна усмехнулась. Весьма храброе заявление со стороны девушки, которая все ночи просиживает в убежище!

– О нет, Даша, все не так просто. И тебе не захочется драться, потому что уличные схватки – это кошмар наяву не только для обороняющихся, но и для нападающих. Потери людской силы огромны. Гитлер считает своим долгом беречь жизни арийцев. Поэтому вряд ли он станет рисковать своими людьми. Так что желание Димы скорее всего исполнится, – с плохо скрытым презрением закончил Александр.

Татьяна взглянула на Дмитрия, распростертого на диване рядом с отцом и то ли дремавшего, то ли пребывавшего в состоянии ступора, и пошла доставать чашки.

– И мы будем жить, как в Лондоне? – азартно спросила Даша. – Выдержали же они бомбежки! Даже ходили танцевать в клубы! Похоже, веселья у них не поубавилось! Я сама видела в кинохронике.

Она погладила ногу Александра.

– Даша, мы не в Лондоне! – воскликнул он, отодвигаясь. – Здесь нет никаких танцклубов! Или считаешь, что их собираются строить специально на время блокады?

Лицо Даши мгновенно омрачилось.

– Блокады?

– Даша, Лондон никто не осаждал! Неужели не понимаешь разницы?

– А мы в блокаде? – ахнула Даша.

Александр не ответил.

Мама, Даша, Марина и бабушка сгрудились вокруг стола, пожирая глазами Александра. Все, кроме Татьяны, которая стояла у двери, нагруженная чашками и блюдцами.

– Мы в блокаде, – вырвалось у нее. – Именно поэтому немцы стали окапываться. Не хотят терять своих. И собираются уморить нас голодом. Верно, Александр?

– Слишком много вопросов для одного вечера, – уклонился он. – Только никому не отдавайте еду, договорились?

– Саша, – неверяще выдохнула мама, – я слышала, что немцы в Петергофе. Это правда?

– Помнишь, мы ездили в Петергоф, Саша, – пробормотала Даша, беря его за руку. – Какой это был счастливый день! Веселый и беззаботный. Последний. Больше ничего подобного уже не было.

– Помню, – кивнул Александр, не глядя на Татьяну.

– С тех пор все переменилось, – печально добавила Даша.

– Ирина Федоровна, Петергоф действительно заняли немцы. Вытащили из дворца ковры и утеплили окопы, – подтвердил Александр.

– Дорогой, – заметила Даша, прихлебывая чай, – может, Дима все-таки прав? В Ленинграде осталось три миллиона людей. Чересчур много, чтобы приносить их в жертву, не так ли? Кстати, разве ленинградское командование подумывает о сдаче?

Александр повернулся к ней. Татьяна пыталась понять, что выражает его взгляд.

– То есть, – продолжала Даша, – если мы сдадимся…

– И что потом? – воскликнул он. – Даша, немцам мы не нужны. И уж ты тем более. Неужели не читала, что они сделали с Украиной?

– Я стараюсь не читать газет! – отрезала Даша.

– А я теперь стараюсь читать, – спокойно возразила Татьяна.

– Нацисты расстреливают военнопленных, грабят и сжигают деревни, режут скот, убивают евреев, не говоря уже о женщинах и детях.

– Но не прежде, чем изнасилуют женщин, – добавила Татьяна.

Даша и Александр ошарашенно уставились на нее.

– Таня, – попросила Даша, – передай мне черничное варенье.

– Да, и перестань так много читать, – посоветовал Александр, глядя в чашку.

Сунув в рот ложку варенья, Даша поинтересовалась:

– Но если мы в блокаде, как же в город будут доставлять еду?

– Ничего, у нас пока своей достаточно, – утешила мама.

– Не знаю, мама, – с сомнением заметила Даша. – Думаю, я согласна с Дмитрием. Может, стоит сдаться…

Александр уныло взглянул на Татьяну.

– Нет. Правда, Таня? Мы не покоримся. Никогда не будем вести переговоры с Гитлером. Будем бить его на суше, в море и воздухе…

– Мы обратимся с призывом ко всем друзьям и союзникам во всех частях земного шара последовать по тому же пути и придерживаться его так же, как и мы, преданно и твердо до конца, – подхватила Татьяна, чувствуя, как дрожат руки. – Черчилль[8].

– Пойди лучше завари еще чая, Черчилль, – раздраженно бросила Даша.

Марина вышла на кухню, чтобы помочь Татьяне вымыть посуду.

– Слушай, в жизни не видела никого тупее и глупее твоей сестрицы, – шепнула она.

– Не понимаю, о чем ты, – выдавила бледная как смерть Татьяна.


Несколько дней спустя Татьяна и Даша осмотрели и пересчитали запасы провизии, большую часть которой Татьяна купила с помощью Александра в первый день войны.

Их почти нереальный первый день войны.

День, казавшийся таким далеким, словно принадлежавшим другой жизни, другому времени. Бывшим всего три месяца назад и уже безвозвратно канувшим в прошлое.

Пока что у Метановых было сорок три килограммовые банки тушенки, девять банок томатов и семь бутылок водки. Татьяна с ужасом вспомнила, что восемь дней назад, когда горели Бадаевские склады, бутылок было одиннадцать. Должно быть, отец пьет еще больше, чем они предполагали. Несколько десятков пачек чая, кофе, десятикилограммовый мешок сахара, пятнадцать баночек шпрот, четыре килограмма ячневой крупы, шесть – овсяной и десять килограммов муки.

– По-моему, запасы солидные, – заметила Даша. – Интересно, сколько продлится осада?

– Если верить Александру, то еще долго.

Спичек оказалось семь коробок, по двести пятьдесят штук в каждой.

Мама сказала также, что у них есть девятьсот рублей: достаточно, чтобы купить еды на толкучке.

– Тогда давай сейчас и поедем, мама, – предложила Татьяна.

Сестры вместе с матерью отправились в коммерческий магазин, открывшийся в августе в Октябрьском районе, около церкви Николая Чудотворца. Пришлось почти час добираться туда. Продуктов было немного, а цены оказались просто невероятными. Женщины потрясенно разглядывали ценники. Имелись яйца, сыр, масло, ветчина и даже икра. Но сахар стоил семнадцать рублей за килограмм. Мать презрительно засмеялась и повернулась к двери, но Татьяна успела поймать ее за руку.

– Мама, сейчас не время экономить. Придется покупать.

– Пусти меня, идиотка! – грубо рявкнула мать. – Ты никак меня за дуру принимаешь? Покупать сахар по семнадцать рублей за кило! А сыр? Десять рублей за сто граммов?! Они что, издеваются? – Она повернулась к продавщице: – Вы что, издеваетесь? Поэтому и очередей здесь нет! Не то что в обычных магазинах! Кто будет покупать продукты по таким ценам!

Молодая продавщица, ухмыльнувшись, покачала головой:

– Гражданка, не хулиганьте. Не хотите покупать, так уходите!

– И уйдем! – бушевала мать. – Девочки, за мной!

Но Татьяна не сдвинулась с места.

– Мама, помнишь, что сказал Александр?

Она вынула деньги, сбереженные из зарплаты на Кировском и в госпитале. Совсем немного. Она получала восемьдесят рублей в месяц, из которых половину отдавала родителям. Но все же умудрилась накопить сто рублей, на которые купила пятикилограммовый пакет муки за возмутительную цену в сорок рублей (к чему нам еще мука?), четыре пачки дрожжей за десять рублей, килограмм сахара за семнадцать и банку тушенки за тридцать. Оставалось три рубля. И она спросила, что можно на них приобрести. Продавщица предложила спички, пачку чая или черствый хлеб, из которого можно насушить сухари. После долгих размышлений Татьяна выбрала хлеб.

Остаток дня она резала хлеб на маленькие кусочки и сушила в духовке под дружные издевательства родителей и сестры.

– Купить хлеба на целых три рубля, чтобы потом сушить сухари! Можно подумать, кто-то будет их есть!

Татьяна не обращала внимания, помня слова Александра, сказанные в первый день войны: «Покупай так, словно в жизни ничего этого больше не увидишь».

Вечером, выслушав их рассказ, Александр покачал головой:

– Ирина Федоровна, вам следовало потратить на этот хлеб все до последней копейки. Как это сделала Таня.

Татьяна мысленно поблагодарила Александра. Они находились в разных концах комнаты, где было полно людей, и вот уже много дней не касались друг друга даже случайно. Татьяна, верная своему слову и его просьбе, старалась держаться как можно дальше от него.

Мама пренебрежительно отмахнулась:

– Я не так воспитана, чтобы тратить по семнадцать рублей за сахар. Правда, Гоша?

Но муж уже спал. Он снова напился.

– Правда, мама?

Бабушка отложила карандаш:

– Наверное, Ирина. Но что, если окажется прав именно Александр?


* * * | Медный всадник | cледующая глава