home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

Утром мама спросила Татьяну, довольна ли она собой.

– Нет, – ответила та. – Не особенно.

Когда все разошлись, она стала собираться в госпиталь, но в дверь постучали. Это оказался Александр.

– Я не могу тебя впустить! – отрезала Таня, показывая на Жанну Саркову, которая немедленно выскочила в коридор, подозрительно поглядывая на них.

В душе Татьяны боролись беспокойство и возбуждение. Она не могла впустить его, не могла закрыть дверь в присутствии Сарковой, следившей за ними…

– Не волнуйся, – отмахнулся Александр, входя. – Внизу меня ждет целый взвод. Приказано строить заграждения на улицах в юго-западном направлении. – Он немного помедлил. – Ужасные новости. Вчера немцы заняли Мгу.

– О нет, только не это. – Татьяна вспомнила слова Александра о поездах. – И что это значит для нас?

Александр покачал головой:

– Это конец. Я просто хотел убедиться, что ты немного отошла от вчерашнего. И что ты не собираешься работать.

– Собираюсь.

– Тата, не надо.

– Шура, ничего не поделаешь.

– Нет! – повысил голос Александр.

Татьяна, глядя мимо него, прошептала:

– Пойми, эта женщина непременно расскажет моим о твоем приходе.

– Поэтому ты должна отдать мне фуражку, которую я вчера здесь оставил. Сегодня во время утреннего смотра мне сделали взыскание за то, что одет не по форме.

Татьяна оставила дверь открытой, пока Александр искал в спальне фуражку.

– Пожалуйста, не ходи в госпиталь, – попросил он, выходя в коридор.

– Александр, я с ума схожу от скуки. В госпитале я хотя бы смогу облегчить чьи-то страдания.

– Твоя нога никогда не заживет, если будешь целыми днями на ней стоять. Гипс снимут только через пару недель. Тогда и пойдешь на работу.

– Я не стану торчать здесь еще две недели, иначе единственным медицинским учреждением, куда меня захотят принять, будет психлечебница.

– Жаль, что Кировский на линии фронта, – мягко заметил Александр. – Ты могла бы вернуться туда, и я каждый день встречал бы тебя после работы. Как раньше, помнишь?

Помнит ли она?

Сердце Татьяны колотилось. Но Саркова продолжала стоять в коридоре, не сводя с них взгляда.

– Черт возьми, с меня довольно, – пробормотал Александр, захлопнув дверь.

Татьяна открыла было рот, но тут же снова замолчала.

– Ты что? Теперь уж точно беды не миновать.

Он шагнул к ней.

Она отпрянула.

Он продолжал наступать.

– Как твой нос?

– Прекрасно. Он не сломан.

– Откуда ты знаешь?

Он придвигался все ближе.

Она вытянула руки.

– Шура, пожалуйста…

В дверь громко постучали.

– Танечка, у тебя все в порядке?

– Да, спасибо! – крикнула Татьяна.

Дверь открылась, и на пороге появилась Саркова.

– Я только хотела узнать, не приготовить ли тебе чего?

– Нет, спасибо, Жанна, – с каменным лицом ответила Татьяна.

Саркова бесцеремонно уставилась на Александра, который повернулся к Татьяне и закатил глаза. Та едва не расхохоталась.

– Мы уже уходим, – добавила она.

– И куда же?

– Я – на работу…

– Ни за что, – прошептал Александр.

– А старший лейтенант Белов – строить заграждения.

– Заграждения, товарищ Саркова, – объявил Александр, – это такие сооружения высотой почти три метра, толщиной – четыре и протяженностью двадцать километров.

Саркова отступила в коридор.

– И в каждом таком заграждении – восемь пулеметных дотов, десять противотанковых ежей, тринадцать пушечных позиций и сорок шесть пулеметных гнезд.

– Неужели?

– Так мы защищаем наш любимый город, – сообщил Александр, закрывая дверь.

Татьяна, восхищенно улыбаясь, покачала головой.

– Ну вот, ты своего добился. А теперь, – добавила она, хватая сумку, – пойдем-ка, строитель заграждений.

Они вышли, заперли дверь и оставили Саркову на кухне ворчать что-то в чашку с чаем.

Помогая Татьяне спуститься, Александр взял ее за руку. Она попыталась отстраниться:

– Нет.

Он привлек ее к себе прямо на лестничной площадке.

В ее душе с новой силой взметнулись языки огня, пожирающего все на своем пути.

– Послушай, – пролепетала она, – я попрошу Веру дать мне работу в столовой. Может, придешь? Я тебя покормлю.

– Не смогу. Хотя немногое в жизни доставляет мне такое удовольствие, как еда из твоих рук. Но мы будем слишком далеко отсюда. Я не смогу вовремя вернуться после обеда.

– Шура, отпусти меня. В любую минуту на лестницу могут выйти соседи…

Но он продолжал держать ее за руку. Почувствовав что-то, она спросила:

– Что? Что случилось?

Александр поколебался. Светло-карие глаза стали грустными.

– О Тата, я должен поговорить с тобой. Это насчет Дмитрия.

– А что с ним?

– Сейчас я не могу. Разговор будет долгим и с глазу на глаз. Приходи сегодня к Исаакиевскому, я буду дежурить.

Сердце Татьяны сжалось тревогой. Исаакиевский!

– Александр, я едва могу пройти три квартала до госпиталя. Как я доберусь до собора?

Но в глубине души она сознавала: даже если придется ползти, превозмогая боль в ноге, она доберется до места.

– Знаю. И не хочу, чтобы ты ходила одна. На улицах, правда, безопасно, но… – Он погладил ее лицо. – У тебя есть друг, который помог бы тебе дойти? Только не Антон. Подруга. Та, которой ты могла бы доверять и которая не станет задавать лишних вопросов? Пусть проводит тебя, а квартала два ты дойдешь сама.

Татьяна задумалась.

– А как я вернусь домой?

Александр улыбнулся и снова прижал ее к себе.

– Как всегда. Я сам отведу тебя.

Она уставилась на пуговицы его гимнастерки.

– Таня, нам отчаянно нужно остаться наедине. И ты это знаешь.

Она это знала.

– Но так нехорошо. Неправильно.

– Это единственное, что сейчас правильно.

– Хорошо. Иди.

– Ты придешь?

– Постараюсь. А пока до свидания.

– Подними свое…

Прежде чем он успел договорить, Татьяна подняла лицо. Они жадно поцеловались.

– Ты хоть представляешь, что я испытываю? – прошептал Александр, зарывшись руками в ее волосы.

– Нет, – ответила Татьяна, вцепившись в него, потому что ноги подгибались, – зато хорошо представляю, что испытываю я.


Вечером случилось чудо. Телефон ее двоюродной сестры Марины заработал. Татьяна уговорила Марину навестить ее, и часов в восемь дверь открылась. Татьяна принялась обнимать сестру.

– Маринка, ты живое доказательство того, что Бог есть. Ты ужасно мне нужна. Где тебя носило?

– Бога нет, и ты это знаешь. Где меня носило? – засмеялась Марина. – Да пусти же. Уместнее спросить, где носило тебя! Я слышала о твоих приключениях в Луге. И… Мне очень жаль Пашу. – Она тяжело вздохнула и без особого интереса спросила: – Почему ты похожа на мальчишку?

– Мне так много нужно тебе рассказать.

– Очевидно.

Марина уселась за стол:

– А поесть нечего? Умираю с голоду.

Марина, широкобедрая, узкогрудая, темноглазая девушка с короткими черными волосами и россыпью родинок на лице, была старше Татьяны на два года и училась уже на втором курсе Ленинградского университета. Ближе подруги у Татьяны не было. Они вместе с Пашей провели немало веселых деньков в Луге и под Новгородом. Разница в возрасте стала заметна лишь год назад, когда у Марины появилась своя компания, где Татьяне не было места.

Она поспешно поставила перед Мариной чай и тарелку с хлебом и сыром и предупредила:

– Ешь побыстрее, потому что мне нужно выйти погулять, хорошо? До чего у тебя платье красивое! Как провела лето?

– Никуда мы не пойдем. Ты едва на ногах держишься. Поговорим тут.

Мама и папа сидели вместе с Дашей в другой комнате и слушали радио. Со вчерашнего дня с Татьяной никто не разговаривал. Марина, жуя, оглядела Татьяну.

– Начни с волос. Что с ними случилось? И почему такая длинная юбка?

– Я отрезала волосы. А юбка скрывает гипс. Вставай. Нам нужно идти, – потребовала Татьяна, дергая сестру за руку.

Нужно спешить. Александр велел прийти после десяти, уже почти девять, а она так и застряла на Пятой Советской. Может ли она довериться Марине?

Она снова потянула пухлую руку сестры:

– Хватит есть, и так толстая.

– Но как ты можешь ходить? Ты едва ковыляешь. И зачем нам нужно куда-то идти? Когда снимут гипс?

– Тогда будем ковылять. Похоже, что гипс вообще никогда не снимут. Как я выгляжу?

Марина перестала есть и оглядела Татьяну.

– Что ты сейчас сказала?

– Я сказала: «Пойдем!»

– Ладно уж, – проворчала Марина, вытирая рот и вставая. – Что тут происходит?

– Ничего. А в чем дело?

– Татьяна! Я носом чую: что-то неладно.

– Ты это о чем?

– Таня! Я знаю тебя семнадцать лет, и ты никогда не спрашивала меня, как выглядишь.

– Может, если бы твой телефон работал чаще, я и спрашивала бы. Так ты мне ответишь в конце концов?

– Волосы слишком короткие, юбка слишком длинная, блузка белая и облегающая… Какого черта тут творится?

Наконец Татьяне удалось выпихнуть сестру за дверь. Они медленно побрели по Греческой, к площади Восстания, где сели на трамвай, который повез их по Невскому к Адмиралтейству. Татьяна опиралась о руку Марины, удивляясь, как это ей удается идти и болтать одновременно. Самым трудным было идти. Ходьба отнимала всю энергию.

– Таня, скажи, почему ты спрыгнула с поезда? Именно так ты сломала ногу?

– Нет, не так. Я спрыгнула с поезда, потому что иначе было нельзя.

– А тонна кирпича свалилась на тебя тоже потому, что иначе было нельзя? – фыркнула Марина. – Тогда ты и сломала ногу?

– Да, и замолчишь ли ты?

Марина рассмеялась.

– Мне вправду жаль Пашу, Танечка, – сказала она уже спокойнее. – Такой хороший парень!

– Да… жаль, что я его не нашла.

– Знаю. – Марина помедлила. – На редкость паршивое лето. Я не видела тебя с тех пор, как началась война.

Татьяна кивнула:

– Да, один раз я почти добралась до тебя. Как раз в тот день, когда началась война.

– Почему же не добралась?

Как ей хотелось поведать Марине все о своих чувствах, угрызениях совести, страхе и смятении. Но вместо этого она рассказала о Даше и Александре, о себе и Дмитрии, о Луге и о том, как Александр ее нашел. Только правды она не выложила.

Татьяна едва могла доверять себе: она столько лгала Даше, что та в любую минуту могла что-то заподозрить. Где уж тут доверять Марине, которой нечего было терять? И без того между Татьяной и людьми, которых она любила, разверзлась пропасть. Бездонная. Как такое может быть? Как получилось, что с другими людьми ее связали обман, предательство и тайны, а не открытость и доверие? Как получилось, что она не может довериться своей же родственнице? Эта жизнь, похоже, только рождает в ней презрение к тем, с кем приходится общаться.

Они добрались до садов Адмиралтейства и уселись на скамью. Сады раскинулись на берегах Невы, между Дворцовым мостом и Исаакиевским собором. Александр совсем близко. Если прислушаться, она услышит его дыхание.

Татьяна улыбнулась.

Высокие густые вязы стояли по обе стороны аллеи, и скамьи, совсем, как в Летнем саду. Только там она гуляла и сидела с ним.

– Таня, почему мы здесь? – напрямик спросила Марина.

– Просто сидим и болтаем, – уклончиво пробормотала Татьяна. Ах, если бы у нее были часы! Может, уже пора?

– Я часто приходила сюда. Однажды даже привела тебя. Помнишь?

Татьяна неожиданно залилась краской.

– Да… да.

– Бывали в моей жизни и хорошие моменты. И совсем не так давно. Как по-твоему, все еще повторится?

– Конечно! Я, во всяком случае, на это надеюсь. У меня в жизни хороших моментов пока что не было.

– Даже с Димой? – рассмеялась Марина.

– Разумеется нет! – отрезала она.

Марина обняла сестру:

– Не грусти, Татьянка. Вот увидишь, мы обязательно выберемся из этого города.

Татьяна покачала головой:

– Нет. Поезда больше не ходят. Мга захвачена.

Марина помолчала.

– Вот уже три дня, как мы ничего не знаем о папе. Он сражался на Ижорском заводе. Это ведь рядом с Мгой, верно?

– Верно, – выдохнула Татьяна.

Марина прижала ее к себе:

– Наверное, мы так здесь и останемся. Мама очень больна! А папа…

– Знаю, – кивнула Татьяна, гладя руку сестры. – Ничего, мы выдержим, Маринка. Нужно быть сильными.

– Да, особенно тебе. – Марина тряхнула головой, отгоняя невеселые мысли. – Расскажешь, почему привела меня сюда?

– Нет.

– Таня…

– Нет. Мне нечего сказать.

Марина пощекотала ее:

– Таня, расскажи о Дмитрии.

– Говорю же, нечего сказать.

Марина хихикнула.

– Поверить не могу, что именно ты встречаешься с солдатом! – воскликнула она и, тут же сообразив что-то, охнула. – Не может быть! Неужели у тебя с ним сегодня свидание?!

– Нет! – закричала Татьяна. – Мы с Димой просто друзья.

– Ну да, конечно. Солдаты понимают дружбу очень односторонне!

– О чем ты? – нахмурилась Татьяна.

– Помнишь, в прошлом году я встречалась с военным? – Марина презрительно прищелкнула языком. – Я увидела, чем он живет, поняла, что это не для меня. Не желаю иметь ничего общего с военными. Летом я познакомилась с хорошим парнем. Студентом. Но он ушел на фронт, и с тех пор я ничего о нем не знаю.

– Но почему ты не желаешь иметь ничего общего с военными? Из-за войны?

– Из-за женщин.

– Женщин? – едва слышно повторила Татьяна.

– Женщины… женщины для развлечений, случайные связи, гарнизонные шлюхи, те, кто шатается по пивным и ресторанам, предлагая себя за ужин, за деньги, ради того, чтобы развлечься. Для солдат переспать с такой – все равно что выкурить папиросу. Каждый раз, получая увольнительную, отпуск, просто улучив свободную минуту, они бегут по бабам. Не знаю, как тебе удается держать Дмитрия на расстоянии. Солдатам все равно, доступна женщина или недоступна, молода или не очень, девушка или нет. Для них главное – уложить ее в постель.

– Маринка, о чем ты? – испуганно пролепетала Татьяна. – У нас такого не бывает. Только там, за границей. В Америке…

Марина разразилась смехом:

– Татьянка, до чего я тебя люблю! Ты просто…

– Александр не такой, – перебила потрясенная Татьяна.

– Кто? А, Дашин парень? Не такой? Спроси у сестры. Как, по-твоему, они встретились?

Даша встретила Александра в «Садко».

– Хочешь сказать…

– Спроси у Даши.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь! – оскорбилась Татьяна. Зачем только она позвала Марину?

– Послушай, я просто тебя предупреждаю: будь поосторожнее с солдатами вроде Дмитрия. Они слишком многого ожидают, а ведь ты не из таких. Но когда они не получают того, что хотят, могут взять это силой. Понимаешь?

Татьяна молчала. Как вообще возник этот разговор?

– Ты все еще дружишь с Антоном Игленко? Он хороший мальчик и к тебе неравнодушен.

– Марина, Антон просто мой приятель. – Тяжело дыша, она уставилась на сложенные на коленях руки. – И я вовсе ему не нравлюсь.

Марина, хмыкнув, взъерошила волосы сестры:

– Танюша, ты прелесть. И как всегда, слепа. Помнишь Мишу? Помнишь, как он бегал за тобой?

– Кто? Миша? Миша из Луги?

Марина кивнула:

– Три лета подряд. Паша не мог отвадить его от тебя.

– Ты спятила!

Таня и Миша любили свисать с веток вниз головой. Она учила его делать «колесо». И Пашу тоже.

– Таня, ты когда-нибудь говорила с Дашей о таких вещах? – полюбопытствовала Марина.

– Господи, конечно нет! – воскликнула Татьяна, пытаясь встать и чувствуя себя так, словно ее беспощадно били в грудь тупым столовым ножом.

Марина помогла ей.

– Советую расспросить ее получше. Она твоя старшая сестра и может что-то подсказать. Поосторожнее с Дмитрием, Таня. Не стоит становиться очередной победой какого-то солдата. Еще одной зарубкой на его ремне.

Татьяна пыталась оправдать Александра. Она ничего не знала об этой стороне его жизни.

Вот он в палатке наклонился над ней, целуя верхушку груди…

Она покачала головой.

Что бы там ни говорила Марина, это не ее Александр!

Но тут она припомнила замечание Дмитрия о «бурной деятельности» Александра, и ей стало нехорошо.

– Пойдем домой, – обреченно предложила она.

Они медленно побрели на трамвайную остановку. Татьяна сказала, что Марине вовсе ни к чему провожать ее до Пятой Советской.

– Ничего со мной не будет. Я сама доберусь с площади Восстания. Честно. Послушай, сейчас подойдет твой автобус. Обо мне не волнуйся.

Марина заявила, что не может оставить Татьяну одну ночью, в центре города. А Татьяне не пришло в голову, что стоит чего-то бояться.

– Александр сказал, что количество тяжких преступлений значительно уменьшилось с тех пор, как началась война, и улицы совершенно безопасны.

– Ну, раз Александр сказал… – усмехнулась Марина. – Тебе не плохо?

– Ни в коем случае, – отмахнулась Татьяна и только сейчас увидела то, чего не замечала раньше: грустную нерешительность в глазах сестры. Почему она так беспечна? Почему думает только о себе?

– Кто у тебя дома, Маринка? – тихо спросила она.

– Никого, – так же тихо выдавила сестра. – Мама в больнице. Папы нет. Только соседи…

– Маринка, тебе нельзя оставаться одной. Перебирайся к нам. У нас освободилась комната. Дед и бабушка уехали. Будешь спать со мной и с Дашей.

– Правда? – обрадовалась Марина.

– Правда.

– Таня, а ты спросила у родителей?

– Зачем? Собирай вещи и приходи. Твоя мать – сестра моего отца. Он не откажет тебе. Согласна?

Марина порывисто обняла ее.

– Спасибо. Мне было так одиноко без мамы и папы.

– Знаю… Смотри! Твой автобус!

Марина, помахав сестре, побежала через Невский, чтобы догнать автобус, а Татьяна села на скамью, дожидаясь трамвая.

До чего же ей плохо. И тошнит…

Трамвай подошел. Кондуктор открыл двери. Татьяна покачала головой. Трамвай уехал.

Как она может не повидаться с ним?

Нет сил жить в разлуке.

Татьяна встала и похромала к собору. Навстречу шли два солдата. Остановив Татьяну, они спросили, куда та идет. Татьяна объяснила.

Один из солдат сообщил, что Исаакиевский в это время закрыт. Татьяна ответила, что ищет лейтенанта Белова. Оказалось, что они его знают, и их серьезные лица расслабились.

– Говорил тебе, Виктор, – воскликнул другой, – что следовало идти в военное училище, а ты мне не верил!

– Я думал, что там одна работа, а не одно… – Он взглянул на Татьяну и осекся. – А кто вы?

– Его двоюродная сестра из Краснодара.

– Сестра? – протянул Виктор. – Что ж, пойдемте с нами. Мы отведем вас к нему. Не знаю, как вы подниметесь на наблюдательную площадку с этим гипсом. Там винтовая лестница и двести ступенек.

– Ничего, справлюсь.

Никогда еще расстояние от Невского до собора не казалось таким огромным, хотя на деле пройти пришлось чуть меньше километра. Но к тому времени, когда она наконец добралась, легкие разрывались, а нога пульсировала болью. Перед собором возвышалась статуя Петра Великого, Медного всадника, едва различимый силуэт, прикрытый деревянным ящиком, обложенным мешками с песком. Когда-то статуя была воздвигнута Екатериной Второй в честь Петра, основателя Петербурга. Теперь же и коня, и всадника было невозможно разглядеть.

– Завтра введут комендантский час, – бросил Виктор. – Больше никаких ночных прогулок. Так что постарайтесь запомнить эту встречу с лейтенантом Беловым, двоюродная сестричка.

Они привели ее в пустой, гулкий гранитный вестибюль. Часовой у лестницы спросил, нет ли у Татьяны оружия.

– Вряд ли, – ответил Виктор. – Во всяком случае, бомб.

– Ты ее обыскивал?

– Сейчас, – вызвался Виктор и провел руками по ее ребрам, причиняя боль.

Татьяне стало не по себе. Одна, с тремя солдатами в темном, зловещем здании, и Александр даже не знает, что она тут.

По спине пополз озноб. Страх, которому не было названия, оледенил сердце. Она пыталась убедить себя, что все в порядке, когда руки Виктора поползли к ее бедрам. И Татьяна неожиданно потеряла голову.

– Может, кто-то из вас, – выпалила она, – передаст ему, что я здесь? Или мне лучше уйти? Скажете, что я заходила.

– Отпусти ее! – раздался голос сверху. Александр.

Татьяна облегченно вздохнула.

Виктор немедленно отступил.

– Товарищ старший лейтенант, мы ничего… просто проверяли, нет ли у нее оружия. Она говорит, что приходится вам двоюродной сестрой из…

– Рядовой! – Александр буквально навис над Виктором всей своей массой. – У вас что, нет никаких моральных устоев? Или в уставе сказано, что вы можете запугивать молодых девчонок? На гауптвахту захотели? В следующий раз так просто не отделаетесь!

Он положил руку на плечо Татьяны.

– Вы, двое, патрулировать улицы! Где вам сказано быть? А вы, старшина, дождитесь, пока вас сменят Петренко и Карпов.

– Есть, товарищ лейтенант! – хором выкрикнули солдаты.

Старшина занял пост у лестницы.

Александр пытался не улыбаться.

– Подъем достаточно тяжел, – заметил он, подталкивая ее к лестнице. Когда они оказались за колонной, он прикрыл глаза от счастья. – Таня! Я так рад, что ты пришла.

Она мгновенно растаяла:

– Я тоже.

– Они тебя испугали? Что ты! Они совершенно безобидны.

– Почему же ты поспешил спуститься?

– Услышал твой голос и понял, что ты боишься.

Он так смотрел на нее…

– Что? – застенчиво спросила она.

– Ничего.

Он присел перед ней на корточки:

– Ну же, цепляйся за шею. Помнишь, как это делается?

– Ты пронесешь меня все двести ступенек?

– Самое меньшее, что я могу сделать, после того как ты добралась сюда. Держи мою винтовку.

Держась за перила, он стал подниматься. Надеясь, что он не заметит, Татьяна потихоньку поцеловала его в плечо.

Александр принес ее в застекленную круглую аркаду с пятью колоннами, частично загораживавшими горизонт и небо. Потом поставил ее, взял винтовку и прислонил к стене.

– Придется выйти на балкон, чтобы лучше видеть. Сумеешь? Мы ведь очень высоко. Ты не боишься высоты?

– Не боюсь, – заверила Татьяна.

Они вышли на балкон, опоясывающий аркаду над круглым залом с куполом, и встали у железных перил. Отсюда открывался великолепный вид. Все огни были потушены, и во мраке ночи не видны были даже аэростаты, молчаливо плывущие в темном небе. Прохладный воздух пах свежей водой.

– О чем ты думаешь? Хорошо здесь, правда? – спросил Александр, подходя к ней.

Татьяна не могла пошевелиться. Даже если хотела бы.

– Угу, – кивнула она, глядя в ночь, боясь повернуться к нему и позволить увидеть, что у нее на сердце. – Что ты здесь делаешь один?

– Ничего. Сижу на полу. Курю. Думаю.

Он обнял ее за талию, прижал спиной к себе. Она услышала лихорадочный шепот:

– О Тата…

До чего же оно внезапно, это желание. Как ураган. Как взрыв бомбы, осколки которой разлетаются и задевают нервные окончания.

Не просто желание.

Бушующее желание к Александру.

Татьяна пыталась отодвинуться. Но он держал ее слишком крепко. О, только бы опуститься на пол. Почему, стоит ему коснуться ее, и сразу хочется лечь?

– Шура, подожди, – попросила она, не узнавая своего голоса, хриплого, искаженного желанием. Пришлось закрыть глаза. – Я не вижу самолетов, – пробормотала она.

– Я тоже.

– Они прилетят?

Она тихо застонала.

– Обязательно. Совсем как на плакатах: враг у ворот.

Он продолжал целовать ее волосы.

– Как по-твоему, у нас есть шанс выбраться из города?

– Ни малейшего. Ты в ловушке.

Его горячее дыхание и влажные губы на шее заставляли ее трепетать.

– И что будет?

Он не ответил.

– Ты сказал, что хочешь поговорить со мной, – напомнила Татьяна.

– Поговорить? – переспросил Александр, прижимая ее к себе.

– Да… поговорить… о…

Она не могла вспомнить о чем.

– О Дмитрии?

Он оттянул ее блузку и поцеловал плечо.

– Мне нравится твоя блузка, – прошептал он.

– Перестань, Шура, пожалуйста.

– Нет, – ответил он, гладя ее по спине. – Я не могу остановиться. Так же как не могу перестать дышать.

Руки Александра замерли под ее грудью. Ее едва зажившие ребра слегка и сладко ныли под его прикосновениями, и Татьяна, не сдержавшись, застонала. Сжав Татьяну сильнее, он повернул ее лицом к себе, прижался губами к ключице и прошептал:

– Ни звука. Внизу все слышно. Не выдавай себя.

– Тогда убери руки, – сердито пробормотала Татьяна. – Или заткни мне рот.

– Заткну, – пообещал он, жарко целуя ее.

Секунды через три Татьяна почти потеряла сознание.

– Шура, – выдохнула она, цепляясь за него, – не надо! Как нам остановиться?..

Пламя в животе все разгоралось.

– Никак.

– Нужно.

– Никак, – повторил он, целуя ее.

– Я… я хотела сказать, как можно получить облегчение от этого? Я не могу жить, день и ночь думая о тебе. Как избавиться от муки?

Александр отстранился.

– Единственное, чего я хочу в жизни, – показать тебе, каким образом мы можем получить облегчение.

Татьяна вдруг вспомнила слова Марины. Не стоит становиться очередной победой какого-то солдата…

И несмотря на свои чувства, на неколебимую уверенность в том, что она считала истинным, несмотря на минуты блаженства с Александром под куполом священного здания, наедине с ленинградским небом, Татьяна позволила сомнениям взять верх. Не доверяя собственным инстинктам, испуганная и сомневающаяся, она оттолкнула Александра.

– Что? Что с тобой? – встревожился он.

Татьяна пыталась найти в себе мужество, искала нужные слова, боясь спросить, боясь услышать ответ, и в конце концов так свято поверила в чистоту Александра, что почти возненавидела себя за то, что хотя бы на миг согласилась с циничными высказываниями Марины. Но они все равно вертелись у нее в голове и не давали покоя.

Она не хотела обременять Александра. Ему и без того тяжело. Но и не хотела, чтобы он продолжал ее ласкать.

Его руки нежно гладили ее бедра, спину, волосы.

– Что с тобой? – шепнул он. – Таня, скажи, что с тобой?

– Подожди, – повторила она. – Шура, ты не можешь… – Она похромала в сторону. – Погоди, остановись, хорошо?

Он не пошел за ней, и она, отойдя на пару метров, опустилась на пол и прижала коленки к подбородку.

– Поговори со мной о Дмитрии, – устало обронила она.

– Нет, – отказался Александр, продолжая стоять – Ни за что, пока не объяснишь, что тебя тревожит.

Татьяна покачала головой. Не стоит затрагивать эту тему.

– Все хорошо. Честное слово.

Она улыбнулась.

Получилась ли у нее улыбка?

Судя по его вытянувшемуся лицу, нет.

– Просто… нет, ничего.

– Тем более стоит облегчить душу.

Глядя на свою коричневую юбку, на пальцы, высовывавшиеся из гипсовой повязки, Татьяна глубоко вздохнула:

– Шура, мне очень-очень трудно.

– Понимаю, – кивнул он, присаживаясь на корточки.

– Не знаю, как тебе это сказать, – выдавила она, не поднимая головы.

– Говори как всегда.

Но Татьяна не нашла в себе смелости.

– Александр, нам так много нужно решить, обсудить…

Она украдкой взглянула на него. Он изучал ее с сочувствием и любопытством.

– Не могу поверить, что мы зря тратим время… Но…

Он молчал.

– Я не…

Нет, это слишком глупо. Что она знает о подобных вещах? Татьяна вздохнула.

– Представляешь, кто помог мне добраться сюда? Моя двоюродная сестра Марина.

– Прекрасно, – сухо ответил он. – Но какое отношение это имеет к нам? Ты собираешься нас познакомить?

– Может, ты и не захочешь, после того как я расскажу, что она мне говорила… о солдатах.

Она подняла глаза. Александр все внезапно понял, и расстроенное лицо залила краска раздражения, смущения… Вины.

Не такое она ожидала увидеть.

– Она открыла мне немало интересного.

– Да уж, представляю.

– Она не имела в виду тебя.

– Большое облегчение.

– Просто пыталась предостеречь меня насчет Дмитрия. Но добавила, что для солдата важнее всего уложить девушку в постель и хвастаться победой.

Татьяна замолчала, посчитав, что и без того проявила невероятную смелость.

Александр медленно подошел к ней. Не дотронулся, только сел рядом.

– Хочешь меня спросить о чем-то?

– А ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда не буду.

– Я не сказал, что не отвечу. Но вопросов не желаю.

Почему она не может разглядеть лицо Александра? Наверное, не хочет снова видеть виноватый взгляд. Что, если после их лета, после Кировского, после Луги, после всего того невыразимо прекрасного, трепетного, что у них было, окажется, что Марина все-таки права?

Нет, у Татьяны язык не повернется спросить. Но и без того так много в ее жизни построено на лжи… Как можно молчать?

– Спрашивай, – повторил Александр так мягко, так терпеливо, так нежно, что Татьяна, словно обретя новые силы, едва слышно выговорила:

– Шура, это правда, что я для тебя… всего лишь очередная победа? Только далась немного труднее? Еще одна зарубка на солдатском ремне?

Она подняла жалкие, неуверенные глаза.

Александр схватил ее в объятия, собрал в комочек и прижал к себе, словно крохотный, забинтованный сверток.

– Не знаю, что с тобой делать, – вздохнул он, целуя ее волосы. Потом немного отстранил и сжал ладонями лицо. – Татьяша, милая, о чем ты? Неужели забыла больницу? Очередная победа? Забыла, что в ту ночь, в следующую и любую другую я мог взять тебя, стоя, в переулке, в подъезде, на скамье? И ты бы отдалась мне. Стоя, в переулке, в подъезде, на скамье. Забыла, что это я положил конец той отчаянной глупости?

Татьяна зажмурилась.

– Открой глаза и взгляни на меня. Взгляни на меня, Таня.

Она послушно подняла ресницы и встретилась с нескрываемо нежным взглядом Александра.

– Таня, пожалуйста. Ты не моя победа и не зарубка на ремне. Я знаю, как тебе трудно и что ты переживаешь, но на твоем месте не стал бы беспокоиться о том, что в глубине души считаешь заведомой ложью. – Он страстно поцеловал ее. – Чувствуешь мои губы? Когда я целую тебя, что они говорят тебе? Что говорят тебе мои руки?

Татьяна молча покачала головой.

Ну почему она так беспомощна рядом с ним? Тем более что он прав, она не только отдалась бы ему тогда, но и сейчас, на холодном полу балкона.

Когда она пришла в себя, Александр смотрел на нее и слегка улыбался.

– Может, стоило спросить не о том, зарубка ли ты на моем ремне, а почему ты не зарубка на моем ремне?

Татьяна дрожащими пальцами вцепилась ему в рукава.

– Ладно. Почему?

Александр засмеялся.

Татьяна откашлялась.

– Знаешь, что еще сказала Марина?

– Ах уж эта Марина, – вздохнул он. – Что еще сказала Марина?

Татьяна опять подняла колени.

– Марина сказала, что все солдаты гуляют напропалую с гарнизонными шлюхами и не слушают отказов.

– Ну и ну. Эта Марина настоящая смутьянка. Хорошо, что в то июньское воскресенье ты не вышла из автобуса, чтобы отправиться к ней.

– Согласна, – кивнула Татьяна, мечтательно улыбаясь при воспоминании о встрече на автобусной остановке.

Ее улыбка мгновенно отразилась на его лице. О чем она думает? Что она делает? Татьяна покачала головой, злясь на себя.

– Послушай, я не хотел тебе говорить, но… – Александр прерывисто вздохнул. – Попав в армию, я понял, что искренние отношения с женщинами почти невозможны из-за образа жизни военных. Ни комнат, ни квартир, ни гостиничных номеров. Встречаться негде. Хочешь правды? Вот она: я не желаю, чтобы из-за этого ты боялась меня. В свободное время мы часто идем пить пиво и оказываемся в компании молодых женщин… всяческого рода, которые всегда готовы… ублажить солдата, не требуя ни клятв, ни признаний.

Александр замолчал.

– И ты… ты тоже… с ними…

– Несколько раз, – ответил он, не глядя на нее. – Не стоит расстраиваться по пустякам.

– Я не расстраиваюсь, – одними губами выговорила Татьяна.

Ошеломлена. Потрясена. Измучена сомнениями. И околдована им. Но не расстроена.

– Обычные забавы юности. Но поверь, я никому ничего не обещал и никем не увлекался. Ненавидел любые затруднения. И любые привязанности.

– А как насчет Даши?

– Что насчет Даши? – устало повторил он.

– Даша…

Она не смогла договорить.

– Тата, пожалуйста, не думай об этом. Спроси у Даши, как она проводила время до меня. Я не стану сплетничать.

– Но Даша и есть привязанность, – возразила она. – У нее тоже есть сердце.

– Нет. У нее есть ты.

Татьяна тяжело вздохнула. Слишком это тяжело – говорить об Александре и сестре. Слышать об Александре и безымянных, не играющих никакой роли в его жизни девушках куда легче, чем вспоминать Дашу.

Ей хотелось спросить, какие отношения у Александра с сестрой, но язык не повернулся. И вообще ей уже не хотелось ни о чем его расспрашивать. Хотелось снова стать такой, какой она была до той ночи в больнице, до того, как ей открылись злосчастные желания ее тела, ослепившие ее, не давшие увидеть правду.

Александр погладил ее бедра.

– Я чувствую, что ты боишься. Таня, умоляю, не дай этой глупости встать между нами.

– Хорошо, – с трудом выговорила она.

– Не позволяй этому абсурду, не имеющему ничего общего с нами, разлучить нас. И без того слишком много препятствий стоит между нами.

– Хорошо, – повторила она.

– Пусть все это останется где-то там, далеко. Чего ты боишься?

– Боюсь ошибиться в тебе.

– Таня, как можешь ты, именно ты из всех людей ошибаться во мне? – вырвалось у Александра. – Неужели не понимаешь, что я пришел к тебе потому, что я – это я, а не кто-то другой? Неужели не видишь, как я одинок?

– Едва-едва, и только сквозь свое одиночество, – призналась она, прислонившись спиной к перилам. – Шура, я тону в полуправде, странных намеках и прямой лжи. У нас с тобой нет ни минуты, чтобы спокойно поговорить, как раньше, побыть вместе…

– Ни минуты privacy[6], – заметил он по-английски.

– Что? – не поняла она. – А кроме Даши? У тебя все еще…

– Татьяна, – перебил Александр, – все то, о чем ты тревожишься, давно ушло из моей жизни. И знаешь почему? Потому что, встретив тебя, я отчего-то понял, что, если и дальше буду продолжать в том же духе и порядочная девушка вроде тебя спросит меня, я не сумею смотреть ей в глаза и говорить правду. Придется смотреть ей в глаза и лгать.

Он уставился на нее, и в его глазах светилась та самая безмолвная правда.

Она улыбнулась, выдохнула, и напряженное, тошнотное ощущение в желудке ушло с этим выдохом.

– Прости, Шура. Прости, что сомневалась. Я, наверное, слишком молода.

– В тебе все слишком. Господи! Что же это за безумие! Никогда не иметь времени объяснить, условиться, договориться, ни минуты…

У них были счастливые минуты. В автобусе. У Кировского. В Луге. В Летнем саду. Бесценные, мучительные, прекрасные минуты. И Татьяна подумала, что они просто жаждут иного.

Вечности.

Она едва удержалась, чтобы не заплакать.

– Прости, Шура, – шепнула она, сжимая его руки. – Прости, что расстроила тебя.

– Таня, будь у нас хоть момент privacy, – повторил он, – ты больше никогда бы не сомневалась во мне.

– Что это такое?

Александр грустно улыбнулся:

– Уединение. Иметь возможность укрыться от посторонних глаз. Невозможно лечь в постель с девушкой, когда в двух комнатах живет шесть человек. Поэтому нам так необходимо privacy.

Татьяна покраснела. Так вот оно, это слово, которое она искала с тех пор, как познакомилась с ним!

– В русском языке для этого нет слова.

– Нет, – согласился он.

– А в английском?

– Есть. Privacy.

Татьяна промолчала.

Александр скользнул ближе, обвил ее ногами.

– Таня, когда мы в следующий раз сумеем увидеться вот так, наедине?

– Мы и сейчас одни.

– Но когда мне снова удастся поцеловать тебя?

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Но Александр не пошевелился.

– Знаешь, что следующего раза может не быть? – мрачно проворчал он. – Немцы вот-вот окажутся здесь. И наша привычная жизнь закончится навсегда.

– Она уже закончилась. С двадцать второго июня все разительно изменилось.

– Ты права, – согласился он. – Но до сегодняшнего дня мы всего лишь вооружались и готовились. Теперь же Ленинград вот-вот превратится в поле сражения. И в конце концов сколько из нас останется лежать на этом поле? Сколько останется в живых? Сколько попадет в плен и сколько сохранит свободу?

О боже!

– Именно поэтому ты приходишь при каждом удобном случае, даже если при этом приходится тащить за собой Дмитрия? – ахнула Татьяна.

Александр с тяжелым вздохом едва заметно кивнул.

– Я всегда боялся, что увижу твое лицо в последний раз и следующего уже не будет.

Татьяна почти всхлипнула и свернулась клубочком.

– Но почему… почему ты всегда приводишь его с собой? – удивилась она. – Неужели не можешь попросить его оставить меня в покое? Меня он не слушает. Что мне с ним делать? Я видеть его не могу!

Александр не ответил, и Татьяна с беспокойством старалась поймать его взгляд.

– Расскажи о Дмитрии, Шура. Чем ты ему обязан? И почему мне кажется, что ты у него в долгу?

Александр упорно рассматривал пачку папирос. Наконец Татьяна в отчаянии выдохнула:

– Ты… ты должен ему… Меня?

– Татьяна, Дмитрий знает, кто я.

– Прекрати, – пробормотала она почти неслышно.

– Если я и расскажу, ты не поверишь. Как только я открою рот, пути назад для нас уже не будет.

– Для нас уже теперь нет пути назад, – возразила Татьяна.

– Понятия не имею, как быть с Дмитрием, – признался Александр.

– Я помогу, – пообещала Татьяна, готовая в эту минуту отдать ему все, даже свое сердце. – Рассказывай.

Александр вышел на узкий балкон и, сев наискосок от нее, прижался к стене и вытянул ноги. Татьяна не пошевелилась, поняв, что сейчас ее близость ему не нужна. Сняв туфлю, она едва коснулась босыми ногами его сапог. Ее ступни были вдвое меньше, чем у него.

Вздрагивая, словно пытаясь сбросить с себя мерзкую крысу, Александр начал:

– Когда мать арестовали, энкавэдэшники пришли и за мной. Я даже не смог с ней попрощаться. – Он отвел взгляд. – Как ты понимаешь, мне не слишком хочется о ней говорить. Меня обвинили в распространении капиталистической пропаганды еще в то время, когда мне было четырнадцать, я жил в Москве и ходил с отцом на партийные собрания. Так что в семнадцать лет меня взяли и отправили в Кресты. На Шпалерной, в Большом доме, не оказалось мест. Я просидел в камере часа три. Они даже не позаботились допросить меня. Думаю, что все следователи были заняты более важными заключенными. Мне просто дали десять лет и отправили на Дальний Восток. Можешь себе представить?

– Нет, – покачала головой Татьяна.

– Знаешь, сколько нас было в том поезде, что шел на Владивосток? Тысяча человек. Один пожаловался мне, что едва успел выйти на волю, как его снова загребли. Он же сказал, что в лагере будет не меньше восьмидесяти тысяч заключенных. Восемьдесят, Таня! И это всего в одном лагере. Я ему не поверил, и немудрено. Мне было всего семнадцать. Как тебе сейчас. Но что я мог поделать? Мне не хотелось провести в тюрьме десять лучших лет жизни.

– Ты прав, – кивнула она.

– Я всегда думал, что предназначен для другой жизни. Мать и отец верили в меня. Да я и сам в себя верил… И не думал, что когда-нибудь окажусь в тюрьме. Я не воровал, не хулиганил, не бил стекол… не сделал ничего плохого. И не собирался. Поэтому, когда мы переезжали Волгу недалеко от Казани, я вдруг понял, что настал момент. Либо сейчас, либо гнить в лагере. Поэтому и прыгнул в реку. Поезд даже не остановился. Они посчитали, что я умер еще в прыжке.

– Они не знали, с кем имеют дело, – засмеялась Татьяна, изнывая от желания его обнять. – И тут ты вдруг обнаружил, что умеешь плавать!

Александр улыбнулся в ответ:

– Я действительно умел плавать. Немного.

– А у тебя что-то было с собой?

– Ничего.

– Ни документов, ни денег?

– Ничего. Я путешествовал. На рыбачьих лодках, пешком, на телегах. От Казани до Ульяновска, где родился Ленин, потом вниз по Волге, рыбачил, нанимался собирать урожай и наконец добрался до Краснодара. Хотел пробраться в Грузию, а оттуда – в Турцию. Надеялся пересечь границу у Кавказских гор.

– Но у тебя не было денег.

– Ни гроша. По пути удалось кое-что заработать, и я воображал, что в Турции мне помогут англичане. Но в Краснодаре вмешалась судьба. Как всегда. Семья Беловых, к которым я попросился на ночлег…

– Беловы! – воскликнула Татьяна.

– Да, простые крестьяне и добрые люди. Отец, мать, четверо сыновей и одна дочь. – Он откашлялся. – Была зима, и людей косил тиф. Мы заболели. Вся деревня Белый Яр, триста шестьдесят человек, слегла. Восемь десятых всего населения вымерло, включая Беловых. Сначала дочь. Местные Советы с помощью милиции сожгли деревню, опасаясь распространения эпидемии. Вся моя одежда тоже сгорела, а самого меня посадили в карантин, дожидаясь, пока я умру либо выздоровею. Потом, когда у меня спросили документы, я сказал, что все сгорело, и, не колеблясь, назвался Александром Беловым. Поскольку власти сожгли деревню, никто не стал проверять, действительно ли я тот, за кого себя выдаю.

Татьяна ахнула.

– Так что мне выдали новехонький паспорт, и я стал Александром Николаевичем Беловым, уроженцем Краснодара, осиротевшим в семнадцать лет.

– А как тебя звали в Америке?

– Энтони Александр Баррингтон.

– Энтони? – воскликнула она.

Александр покачал головой.

– Энтони – имя моего деда со стороны матери. Сам я всегда считал себя Александром. – Он вынул папиросу. – Не возражаешь?

– Конечно нет.

– Так или иначе, я вернулся в Ленинград и остановился у родственников Беловых. Я должен был туда вернуться… – Александр поколебался. – Через минуту объясню почему. Я остановился у моей «тетки», Марии Беловой. Ее семья жила на Выборгской стороне. Сами они лет десять не виделись со своими племянниками: как раз то, что мне требовалось. И к тому же позволили мне остаться. Я окончил школу. Именно там и встретил Дмитрия.

– Ох, Шура, поверить не могу, через что тебе пришлось пройти!

– Это еще не все. Дмитрий был моим одноклассником. Его не слишком любили, и мало кто хотел с ним водиться. Когда мы на переменах играли в войну, его всегда брали в плен. «Военнопленный Черненко» – так его и называли.

– И что было дальше?

– Дальше я узнал, что его отец служил надзирателем на Шпалерной.

Александр замолчал. Татьяна затаила дыхание.

– Твои родители были все еще живы?

– Я не знал. Поэтому и старался подружиться с Дмитрием в надежде, что он поможет мне повидаться с отцом и матерью. Понимал, что если они пока не расстреляны, то, должно быть, сходят с ума от тревоги обо мне. Нужно было как-то сообщить им, что я жив и здоров. Особенно матери. Мы были очень близки с ней.

Глаза Татьяны наполнились слезами.

– А твой отец?

Александр пожал плечами:

– А что отец? В последние годы мы часто ссорились. Что я могу сказать? Он считал, что во всем прав. Я считал, что во всем прав. Так оно и шло.

– Шура, они, должно быть, очень тебя любили.

– Да, – кивнул он, глубоко затягиваясь. – Когда-то очень.

Татьяна боялась, что у нее разорвется сердце от жалости к Александру.

– Понемногу, – продолжал он, – я втерся в доверие к Дмитрию, и мы стали лучшими друзьями. Ему льстило то, что из всех сверстников я выбрал именно его.

И тут Татьяну осенило:

– Шура… значит, тебе пришлось сказать ему правду?

Она подползла ближе и обняла его. Тот одной рукой обхватил ее плечи. В другой по-прежнему дымилась папироса.

– Пришлось. А что мне было делать? Оставить родителей погибать или во всем признаться ему.

– Ты все ему сказал… – неверяще повторяла Татьяна, прижимаясь к нему.

– Да. – Александр посмотрел на свои большие руки, словно пытаясь найти ответ. – Я не хотел этого делать. Мой отец, хоть и правоверный коммунист, научил меня никому не доверять, и хотя это было нелегко, я хорошо усвоил его уроки. Но так жить почти невозможно, и должен быть хоть один человек, которому можно излить душу! Всего один. Я действительно нуждался в его помощи. Кроме того, я был его другом. И сказал себе, что, если он сделает это для меня, я вечно буду ему признателен. Все это я изложил ему. «Дима, – сказал я, – я буду твоим другом на всю жизнь, и можешь всегда рассчитывать на меня».

Александр зажег очередную папиросу. Татьяна ждала, чувствуя, как невыносимо усиливается боль в груди.

– Отец Дмитрия узнал, что моей матери уже нет. – Голос Александра дрогнул. – Он же рассказал, что произошло с ней. Но отец все еще был жив, хотя, очевидно, ему оставалось недолго. Он уже просидел в тюрьме почти год. Черненко-старший провел меня и Дмитрия в Большой дом, где мы на пять минут в присутствии Дмитрия, его отца и еще одного надзирателя увиделись с иностранным шпионом Гарольдом Баррингтоном. Никакого privacy для меня и отца.

Татьяна взяла Александра за руку:

– Как это было?

Тот смотрел куда-то в пространство.

– А как ты себе это представляешь? – глухо спросил он. – Коротко и мучительно горько.


Тесная серая камера с обмазанными цементом стенами. Александр смотрел на отца, а Гарольд Баррингтон смотрел на сына. Он даже не встал с нар.

Дмитрий стоял в центре камеры. Александр – сбоку. Позади возвышались надзиратели. С потолка свисала тусклая лампочка.

– Мы только на минуту, гражданин, – сообщил Дмитрий Гарольду. – Понимаете? Только на минуту.

– Конечно, – тоже по-русски ответил Гарольд, смаргивая слезы. – Спасибо, что пришли. Я счастлив. Как тебя зовут, сынок?

– Дмитрий Черненко.

– А другого?

Дрожа всем телом, он жадно смотрел на Александра.

– Александр Белов.

Гарольд кивнул.

– Ладно, довольно, насмотрелись. Пошли! – грубо бросил надзиратель.

– Погодите! – воскликнул Дмитрий. – Мы хотели, чтобы этот гражданин знал: несмотря на все его преступления против пролетариата, его не забудут.

Александр молчал, не сводя глаз с отца.

– Еще бы его забыли! Столько натворить! – буркнул надзиратель.

Гарольд до крови кусал губы, не в силах насмотреться на сына.

– Можно мне пожать им руки? – спросил он наконец.

Надзиратель не возражал.

– Но побыстрее. Попробуй только что-нибудь им передать! Я все вижу!

– Я никогда не слышал, как говорят по-английски. Не могли бы вы что-нибудь сказать? – попросил Александр.

Баррингтон подошел к Дмитрию и пожал ему руку.

– Спасибо, – поблагодарил он по-английски.

Настала очередь Александра. Отец крепко стиснул руку сына. Александр слегка качнул головой, словно умоляя отца оставаться спокойным.

– Я с радостью умер бы за тебя, о Авессалом, сын мой, сын мой, – прошептал Гарольд.

– Прекрати, – одними губами шепнул Александр.

Гарольд отпустил его руку и отступил, безуспешно стараясь не заплакать.

– Я скажу тебе кое-что по-английски. Несколько строк из певца империализма Киплинга.

– Довольно! – рявкнул надзиратель. – У меня нет времени…

– И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег,

Земля – твое, мой мальчик, достоянье.

И более того: ты человек![7]

По его щекам катились слезы. Гарольд отступил и перекрестил Александра.

– Я люблю тебя, па, – неслышно выговорил Александр по-английски.

И они ушли.


Татьяна, не скрываясь, плакала. Александр неуклюже вытирал ей лицо.

– Не надо, Таня. Тогда я так старался не выдать себя и с такой силой стискивал зубы, что один выкрошился. Теперь ты знаешь все. Больше я никогда не видел отца, и, если бы не помощь Дмитрия, тот так и погиб бы, ничего не зная обо мне.

Тяжело вздохнув, он отнял руку.

– Шура, но ты сделал невозможное для своего отца! – Ее губы дрожали. – Утешил его перед смертью.

Умирая от смущения, одолеваемая эмоциями, она взяла руку Александра и поцеловала. И тут же покраснела до корней волос.

– Таня, кто ты? – с чувством спросил он.

– Я Татьяна.

Она подала ему руку. Они долго молча сидели.

– И не только.

Она кивнула.

– Остальное я знаю.

Она взяла из пачки папиросу.

Стоило понять малую истину, чтобы увидеть все в истинном свете. Недаром Александр сказал, что дал Дмитрию что-то такое, чего он не имел раньше. Не дружба, не приятельство и не братство.

Татьяна трясущимися пальцами сунула в рот Александру папиросу, потянулась к спичкам, поднесла огонек к его лицу и, поцеловав в щеку, потушила спичку.

– Спасибо, – шепнул Александр и молчал, пока от папиросы не остался жалкий окурок. Потом поцеловал ее. – Ничего, что от меня несет табаком?

– Ах, Шура, лишь бы дышать тобой, больше мне ничего не нужно, – призналась Татьяна, снова заливаясь краской. – А сейчас я доскажу остальное. Вы с Дмитрием поступили в университет. Вы с Дмитрием пошли в армию. Вы с Дмитрием поступили в военное училище. А потом Дмитрия отчислили.

Она опустила голову.

– Сначала все было по-прежнему. И вы по-прежнему оставались лучшими друзьями. Он знал, что ты для него на все готов. А потом… потом он начал засыпать тебя просьбами.

– Именно. Значит, ты все знаешь.

– О чем он тебя просил, Шура?

– Сама догадайся.

Они не смотрели друг на друга.

– Он попросил тебя перевести его сюда, давать всяческие поблажки и привилегии и вовсю пользовался своим положением.

– Да.

– Что-то еще?

Александр молчал, словно не слыша ее вопроса. Она терпеливо ждала. И наконец он заговорил. В его речи звучал какой-то подтекст. Но какой именно? Она пока не понимала.

– Иногда, очень редко, девушки. Хотя вроде бы их много и на всех хватает, бывало так, что моя девушка приглянется Дмитрию. Он просил меня уступить, и я уступал. Ничего страшного, просто находил себе новую девушку, и все продолжалось, как раньше.

Татьяна подняла на него глаза цвета незамутненной морской волны.

– Шура, скажи, когда Дмитрий просил тебя отступиться от девушки, это всегда бывали те, которые тебе по-настоящему нравились, верно?

– Ты о чем?

– Ему нужны были не просто девушки, а те, которые нравились тебе. Только они. Верно?

Александр немного подумал.

– Вроде бы.

– И когда упомянул меня, ты тоже согласился, – продолжала Татьяна.

– Не так. Я разыгрывал равнодушие, надеясь, что, если он посчитает, будто ты мне безразлична, оставит тебя в покое. К несчастью, мой план с треском провалился.

Татьяна кивнула, потом покачала головой, потом снова заплакала.

– Да, ты не слишком хорошо владеешь собой. Он не уймется.

– Пожалуй…

Александр обнял ее и принялся укачивать.

– Я же говорил тебе, что все мы оказались в безвыходном положении. Он был бы рад, держись я как можно дальше от тебя. Потому что он влюбился. И будет всеми средствами тебя добиваться.

Несколько минут Татьяна пристально изучала лицо Александра, прежде чем прижаться к нему.

– Шура, – тихо вымолвила она, – я кое-что объясню тебе, ладно? Ты слушаешь?

– Да.

– Только не волнуйся.

Она выдавила улыбку.

– Как по-твоему, что я тебе скажу?..

– Не знаю. Я готов ко всему. Может, у тебя есть незаконное дитя, которое ты оставила у дальней родственницы?

– Нет, – засмеялась Татьяна. – Готов?

– Так точно.

– Дмитрий не влюблен в меня.

Александр отстранился.

– Нет, – повторила Татьяна. – Совсем нет. Даже близко ничего подобного. Поверь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– В таком случае что ему нужно от тебя? Представить не могу…

– Не от меня. Все, что хочет Дмитрий… слушай внимательно… все, чего он жаждет, чего желает, чего добивается, – это власть. Единственное, что имеет для него значение. Единственная его любовь. Власть.

– Власть над тобой?

– Нет. Над тобой, Шура. Я только средство достижения цели. Всего лишь орудие, – твердо объявила Татьяна и, заметив его скептический взгляд, продолжала: – У Дмитрия ничего нет. У тебя есть все. За всю свою жизнь он сумел приобрести лишь одно: крупицу власти над тобой. Утешение, хоть и слабое. До чего же все это грустно! Для него, разумеется.

– Для него? – воскликнул Александр. – На чьей же ты стороне?

Татьяна ответила не сразу:

– Шура, взгляни на себя. А потом – на него. Ты необходим Дмитрию. Благодаря тебе он сыт, одет, имеет крышу над головой, и чем сильнее будешь ты, тем сильнее станет он. Дмитрий знает, что может слепо положиться на тебя во многих вещах, которые ты только рад ему обеспечить. И все же… чем больше имеешь ты, тем сильнее он ненавидит тебя. Возможно, его главная задача – самосохранение, но тем не менее каждый раз, когда ты получаешь повышение или новую медаль, каждый раз, когда знакомишься с очередной девушкой или смеешься от радости в дымном коридоре, это принижает его и он ощущает это как пощечину. Поэтому чем влиятельнее ты становишься, тем большего он требует от тебя.

– И рано или поздно, – добавил Александр, – он потребует того, чего я не смогу ему дать. И что тогда?

– Тогда сам ад разверзнется и поглотит его.

– И меня вместе с ним. – Александр покачал головой. – Под всеми его просьбами и мольбами кроется невысказанный намек на то, что одно слово о моем американском прошлом, одно невнятное обвинение, и я немедленно исчезну в кровавой мясорубке нашего правосудия.

Татьяна печально вздохнула:

– Знаю. Но может, имей он больше, не хотел бы так много.

– Тут ты ошибаешься. У меня дурное предчувствие насчет Дмитрия. Думаю, он будет требовать и требовать, пока не заберет все.

– Нет, это ты ошибаешься, Шура. Дмитрий никогда не отберет все. Столько власти у него никогда не будет. Но захочет отобрать все. Просто не представляет, с кем имеет дело. Кроме того, все мы знаем, что происходит с паразитами, когда что-то происходит с хозяином.

Александр невесело усмехнулся:

– Да. Он находит себе нового. Как по-твоему, что больше всего нужно от меня Дмитрию?

– То, чего больше всего желаешь ты.

– Но, Таня, – напряженно подчеркнул Александр, – ведь это ты. Ты мне необходима больше всего на свете.

Татьяна подняла на него умоляющие глаза:

– Да, Шура. И он это понимает. Я же говорила, Дмитрий не питает ко мне никаких чувств. Для него главное – ранить тебя.

Свидетелем их разговора было только темное августовское небо.

Потом оба молчали… молчали целую вечность, пока Татьяна не прошептала:

– Где же твое храброе, равнодушное лицо? Быстренько натяни его, и он отступится и попросит того, что ты хотел больше всего до меня.

Александр не двигался и не отвечал.

– До меня, – повторила она.

Почему он притих?

– Шура…

Ей показалось, что он вздрогнул.

– Таня, прекрати. Я больше не могу говорить с тобой об этом.

Ее руки по-прежнему тряслись.

– Все это… то, что между нами и тобой и Дашей, скреплено отныне и вовеки, и все же ты приходишь, как только улучишь минуту.

– Говорю же, я не могу не видеть тебя.

Изнемогая от тоски, Татьяна всхлипнула:

– Боже, нам нужно забыть друг друга. Поверить не могу, до чего жестока судьба. Нам не быть вместе. Мы с самого начала не были предназначены друг для друга.

– Не говори! – улыбнулся Александр. – Готов прозакладывать свой пистолет, что ты и не думала сидеть на той скамейке два месяца назад.

Он прав. А тот автобус, который она решила пропустить, потому что вдруг захотела мороженого?

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Потому что я вовсе не собирался проходить мимо той скамейки два месяца назад. Подумай сама, столько препятствий между нами, столько помех, и когда мы из кожи вон лезем, стискиваем зубы, пытаемся все забыть, судьба снова вмешивается и с неба валятся кирпичи, которые я раскапываю, чтобы извлечь твое изломанное тело. Может, и это не было предназначено нам свыше?

Татьяна снова всхлипнула.

– Правда. Мы не можем забыть, что я обязана тебе жизнью. Не можем забыть, что я принадлежу тебе.

– А вот это мне нравится, – хмыкнул Александр, сжимая руки.

– Отступи, Шура. Отступи и возьми свое оружие с собой. Спаси меня от него. Он просто должен верить, что я тебе безразлична, и тогда потеряет всякий интерес ко мне. Вот увидишь. Он уйдет, отправится на фронт. Всем нам нужно пройти через войну, прежде чем добраться до того, что находится на другой стороне. Ты это сделаешь?

– Постараюсь.

– И перестанешь приходить? – дрожащим голосом пролепетала она.

– Нет. Так далеко я отступить не в состоянии. Держись подальше от меня.

– Хорошо.

Ее сердце куда-то провалилось. Она вцепилась в него.

– И прости заранее мою каменную физиономию. Могу я на тебя положиться?

Татьяна потерлась щекой о его руку.

– Можешь. Доверься мне, Александр Баррингтон, я никогда тебя не предам.

– И никогда не откажешь? – нежно спросил он.

– Только в присутствии Даши. И твоего Дмитрия.

Приподняв ее лицо, он с иронической улыбкой осведомился:

– Разве сейчас ты не рада, что Господь вовремя вмешался… там, в больнице?

Татьяна слегка усмехнулась:

– Нет.

Они сидели, сжимая друг друга в объятиях. Она протянула ему руку. Он положил сверху свою.

– Смотри, кончики моих пальцев едва доходят до твоего второго сустава.

– Я смотрю, – выдохнул он, сжав ее ладонь так сильно, что Татьяна охнула и покраснела. Александр нагнул голову и поцеловал ее в щеку, около самого носа. – Я когда-нибудь говорил, что обожаю твои веснушки? Так и тянут к себе.

Татьяна что-то замурлыкала в ответ. Они поцеловались.

– Татьяша… у тебя изумительные губы. Ты… ты безразлична к своей внешности. Это самое умилительное, самое волнующее меня качество…

– Не понимаю, о чем ты… – растерялась она. – Шура, неужели во всем мире не найдется ни единого местечка, где бы мы могли скрыться? Что это за жизнь?

Вместо ответа он обнял ее.

– Сумасшедший, – нежно прошептала Татьяна. – Почему ты ссорился со мной у Кировского, зная, что все на свете против нас?

– Проклинал судьбу. Это единственное, что мне оставалось. Я просто отказываюсь признать поражение.

– Я люблю тебя, – хотела сказать Татьяна. Но не могла. – Я люблю тебя.

Она наклонила голову:

– Слишком юное у меня сердце.

– Тата, у тебя и в самом деле юное сердце, – согласился Александр, целуя ложбинку между грудями. – И как мучительно жаль, что мне придется пройти мимо.

Он неожиданно отодвинулся и вскочил. Теперь и Татьяна услышала шум шагов. Появился сержант Петренко и объявил, что пора менять караул.

Александр снес Татьяну вниз, и они вместе поковыляли по улицам города, на Пятую Советскую. Было уже начало третьего. Завтра придется вставать в шесть, и все же им не хотелось расставаться. Он понес ее на руках по Невскому проспекту, где в этот час не было ни единой души.


предыдущая глава | Медный всадник | cледующая глава