home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Татьяна сумела забежать в реанимацию только к концу утра. Войдя в деревянное здание, в котором когда-то размещалась школа, она заглянула в палату и обнаружила, что койка Александра занята. Такого она не ожидала. Не ожидала увидеть нового пациента, тяжело раненного солдата без рук и ног, и сейчас недоуменно таращилась на него, подумав сначала, что, наверное, ошиблась. Пришлось всю ночь сидеть рядом с умирающими. До утра не дотянуло семь человек.

Но нет, это реанимация. Вот Лев на койке под тридцатым номером. Что-то читает. Две соседние с Александром койки тоже пусты. Николай Успенский, раненый с одним легким, и лежавший рядом сержант исчезли.

Но почему на койку Александра положили кого-то другого?

Татьяна побежала к Инне. Но та сменилась еще с вечера и ничего не знала. Сказала только, что Александр попросил свою форму, которую она и принесла перед тем, как уйти спать. Может, его перевели к выздоравливающим?

Татьяна проверила. Нет, никуда его не переводили.

Она вернулась в реанимацию и заглянула под кровать. Ранца не было. Золотая Звезда больше не висела на спинке стула, стоявшего у койки нового пациента, чье лицо было замотано кровавыми бинтами. Татьяна рассеянно пообещала прислать доктора и, шатаясь, отошла. До сих пор она чувствовала себя совсем неплохо для женщины, беременной на четвертом месяце. Правда, живот уже начал расти. Хорошо, что они уезжают. Трудно представить, как она будет объясняться с медсестрами и пациентами.

Она направилась было в раздаточную, но на душе становилось все тревожнее. Внутренности словно стянуло тугим узлом. Она боялась, что Александра снова отправили на фронт и теперь их планы провалились.

Она не смогла съесть ни кусочка.

Нужно разыскать доктора Сайерза.

Но он словно сквозь землю провалился, зато, когда она нашла Инну, смена которой должна была вот-вот начаться, та сообщила, что доктор всюду ее ищет.

– Должно быть, не слишком усердно, – проворчала она. – Я все утро пробыла в палате умирающих.

Она тотчас же направилась туда. На столе лежал раненый с разорванным животом. Доктор наклонился над ним.

– Доктор Сайерз, – прошептала она, – что происходит? Где майор Белов?

Она невольно заметила, что жить пациенту осталось всего несколько минут.

Доктор даже не поднял головы:

– Татьяна, я уже почти закончил. Не придержите края раны, пока я шью?

– Что происходит, доктор? – повторила она, послушно подходя ближе.

– Давайте я сначала закончу, хорошо?

Татьяна взглянула на доктора, положила руку в залитой кровью перчатке на лоб пациента, немного подержала и тихо выговорила:

– Доктор, больше можно не шить. Он мертв.

Доктор едва не выронил иглу.

Татьяна стащила перчатки и вышла во двор. Доктор последовал за ней. Сейчас, в середине марта, ветра были особенно свирепыми.

– Послушайте, Таня, – с трудом начал Сайерз, беря ее за руки. – Мне очень жаль, но случилось нечто ужасное.

На слове «случилось» его голос сорвался. Под глазами темнели круги. Вид у него был донельзя измученным. Татьяна молча смотрела на него, минуту, другую…

Потом отняла руки.

– Доктор, – прошептала она, побелев и тщетно ища, за что бы схватиться, – что стряслось? Что?!

– Таня, тише, не кричите…

– Я не кричу.

– Не знаю, как вам сказать, но Александр… – Он осекся. – Утром, когда его вместе с еще двумя солдатами везли в Волхов…

Сайерз запнулся.

Татьяна не двигалась с места, словно превратившись в ледяную статую.

– Ч-что? – с трудом выговорила она.

– Они ехали через озеро, когда вражеский огонь…

– Какой еще огонь? – яростно прошипела Татьяна.

– Они хотели перебраться на другой берег до того, как начнется обстрел, но мы все-таки на войне. Вы слышали бомбежку? Немцы начали обстреливать нас из Синявина. Снаряд ударил в лед прямо перед грузовиком и взорвался.

– Где он?

– Простите. В грузовике было пять человек… Никто не уцелел.

Татьяна стремительно отвернулась, и ее тут же начало трясти так сильно, что казалось, она вот-вот распадется на жалкие ошметки.

– Откуда вы это знаете?

– Меня позвали на место катастрофы. Мы пытались спасти людей и грузовик. Но машина оказалась слишком тяжелой и затонула, – шепотом докончил он.

Татьяна схватилась за живот и едва успела нагнуться, как ее вывернуло прямо в снег. Сердце бешено билось, пульс рвал кровеносные сосуды. Она судорожно схватила горсть снега, рывком вытерла рот, набрала еще горсть и прижала к лицу. Но сердце не успокаивалось. Рука доктора легла ей на спину. Она слышала, как он зовет ее. Но голос доносился словно издалека.

– Таня… Таня…

Она не оборачивалась.

– Вы сами видели его? – задыхаясь, спросила она.

– Да, мне ужасно жаль. Я выловил его шапку…

– Он был жив, когда вы туда подоспели?

– Простите, Таня, нет.

Ноги Татьяны подогнулись.

– Пожалуйста, не нужно, – умолял доктор Сайерз, подхватывая ее. – Пожалуйста…

Татьяна с трудом выпрямилась, сверхчеловеческим усилием воли заставляя себя не упасть. И даже сумела повернуться к доктору Сайерзу, который коснулся ее лица и встревоженно пробормотал:

– Вам немедленно нужно сесть, в вашем состоянии…

– Мне мое состояние известно. Отдайте мне его шапку.

– Простите, я просто не в себе…

– Я возьму его шапку, – повторила Татьяна. Но рука тряслась так сильно, что шапка упала на снег.

Свидетельство о смерти она тоже удержать не сумела. Доктору пришлось взять его у нее. Она увидела только имя и место смерти. Озеро Ладога.

Ладожский лед.

– Где он? – слабо прошептала она. – Где он сейчас?..

Она не договорила.

– О Таня, что мы могли сделать? Мы…

Она отмахнулась, но тут же снова схватилась за живот.

– Не смейте со мной говорить! Как вы посмели не разбудить меня? Не сказать сразу?

– Таня, взгляните на меня.

Она почувствовала, как ее держат за плечи. В глазах Сайерза стояли слезы.

– Я искал вас, когда вернулся. Но боялся встретиться с вами и, как последний трус, ждал вашего появления. Если бы мог, послал бы вам телеграмму. Таня, давайте выбираться отсюда. Вы и я. Здесь для нас все кончено. Я больше не в силах этого вынести. Мечтаю только об одном: поскорее добраться до Хельсинки. Давайте собираться. Я позвоню в Ленинград и дам им знать. – И, помедлив, добавил: – Я должен уехать вечером. То есть мы должны уехать.

Татьяна не отвечала. Что-то творилось неладное с ее головой. Перед глазами плыли буквы свидетельства о смерти. Почему оно выписано не армией, а Красным Крестом?

– Татьяна, – повторил Сайерз, – вы меня слышите?

– Да, – еле слышно сказала она.

– Вы поедете со мной.

– Я сейчас не в состоянии думать связно.

– Вы… вы не зайдете ко мне? Вам не… пойдемте, вам нужно присесть. Вы…

Татьяна отступила и вперилась в него глазами так напряженно, что доктор едва не закрыл лицо руками. Уж лучше любая пытка!

Наконец она молча повернулась и зашагала к штабу. Ей нужно найти Степанова!

Полковник был занят и сначала отказался ее принять.

Она терпеливо ждала за дверью, пока тот не вышел.

– Я иду в раздаточную. Проводите меня? – спросил он, стараясь не встречаться с ней глазами и почти срываясь с места.

– Товарищ полковник, – сказала она ему в спину, не двигаясь с места, – что случилось с вашим офицером?..

Она боялась произнести его имя вслух.

Степанов замедлил шаг, остановился и повернулся к ней.

– Примите мои соболезнования. Мне жаль, что так вышло, – мягко сказал он.

Татьяна молчала. Подойдя ближе, она смело взяла полковника за руку.

– Товарищ полковник, вы хороший человек и были его командиром. – Ветер бил ей в лицо, трепля длинные белые пряди. – Пожалуйста, скажите, как все было?

– Не знаю. Я там не был.

Маленькая, трогательная фигурка, вздрагивавшая на ветру, не отступала. Полковник вздохнул.

– Я слышал только, что один из грузовиков, где сидели ваш муж, Николай Успенский, какой-то сержант и два водителя, попал сегодня утром под обстрел и затонул. Больше мне ничего неизвестно.

– Он сказал, что утром едет в Волхов за повышением, – выдохнула она.

– Медсестра Метанова, – сказал полковник, – грузовик затонул. Все остальное покрыто мраком.

Татьяна не сводила с него глаз. Степанов кивнул:

– Мне очень жаль. Ваш муж был…

– Я знаю, кем он был, товарищ полковник, – перебила Татьяна, прижимая к груди шапку и свидетельство.

Они молча стояли лицом к лицу.

– Татьяна, – неожиданно вырвалось у полковника, – возвращайтесь с доктором Сайерзом. И как можно быстрее. В Ленинграде вам будет легче и безопаснее. А может, в Молотове? Поезжайте с доктором.

Татьяна увидела, как он нервно застегивает верхнюю пуговицу шинели.

– Он принес тело вашего сына, – прошептала она.

Степанов опустил глаза:

– Принес.

– Но кто же вызовется принести его?

Горький ветер подхватил и унес ее слова.

«Как мне двинуться, пошевелиться, как отойти, встать на четвереньки и ползти, нет, я уйду, стану смотреть в землю, и отойду, и не споткнусь. Споткнусь…»

Она упала, переломившись, легла на снег, как подстреленная птичка. Полковник, подбежав, поднял ее, погладил по спине, а она, запахнув пальто и не глядя больше на Степанова, хватаясь за стены домов, побрела по дороге в больницу.

Скрывать его всю свою жизнь, скрывать на каждом шагу, скрывать от Даши и Дмитрия, скрывать от смерти и вот теперь скрывать его даже от себя самой. Откуда такая слабость? Слабость, казавшаяся непреодолимой…

Она нашла доктора Сайерза в маленьком кабинете. Захлопнула за собой дверь.

– Доктор, посмотрите мне в глаза и поклянитесь, что он мертв.

И, внезапно опустившись на колени, умоляюще протянула ему руки.

Доктор присел на корточки и сжал ее ладони:

– Клянусь, что он мертв.

Только вот в глаза ей посмотреть не смог.

– Не могу, – гортанно выговорила она. – Не могу с этим смириться. Не могу смириться с мыслью о том, как он умирал на озере без меня. Понимаете? Не могу!

Лицо ее исказилось свирепой гримасой.

– Скажите, что его забрали в НКВД! Скажите, что его арестовали и на следующей неделе пошлют в штрафной батальон, на Украину, в Синявино или в сибирский лагерь… все, что угодно. Только не говорите, что он умер на льду без меня. Я вынесу все, кроме этого. Скажите, и я поеду с вами куда угодно, обещаю, сделаю все, что вы скажете, только, заклинаю, скажите правду.

– Простите, но я не мог его спасти, – выговорил Сайерз. – Я всем своим сердцем жалею, что не мог его спасти ради вас.

Татьяна отползла к стене и закрыла лицо ладонями.

– Я никуда не еду. Смысла нет.

– Таня, – уговаривал доктор, подходя к ней и гладя по голове, – не говорите так. Милая… пожалуйста… позвольте мне спасти вас… ради него.

– Повторяю, нет смысла.

– Нет? А его ребенок?! – воскликнул доктор.

Татьяна опустила руки и тупо уставилась на Сайерза.

– Он рассказал вам о ребенке?

– Да.

– Почему?

– Не знаю! – нетерпеливо бросил доктор. – Кажется, вам плохо. Вы замерзли… Вам не…

Татьяна, не отвечая, извивалась в судорогах.

– Что с вами?

Татьяна застонала.

– Останетесь у меня? Просто посидите здесь и подождите. Не вставайте. Может, уснете?

Татьяна что-то прохрипела, как раненое животное, прижимающееся к земле открытой раной в надежде умереть, прежде чем истечет кровью.

– Пациенты спрашивают вас, – мягко заметил Сайерз – Как по-вашему…

– Нет… нет… оставьте меня, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

До самой ночи она так и просидела на полу. Положила голову на подтянутые к подбородку колени и прислонилась к стене, а когда уже больше не могла сидеть, легла и свернулась клубочком.

И как сквозь сон услышала шаги доктора. Услышала его крик и попыталась подняться. Не смогла. Ей помог доктор. Увидев ее лицо, он охнул.

– Господи, Таня! Пожалуйста! Вы нужны мне…

– Доктор, – устало выговорила Татьяна, – я все знаю, но сейчас не могу быть той, какая вам нужна. Но сделаю все, что в моих силах. Уже пора?

– Пора, Таня. Едем. Кстати, я подошел к вашей постели и взял рюкзак. Он ваш, верно?

Она кивнула.

– Хотите взять что-то еще?

– Нет. Это все, что у меня есть. Мы едем вдвоем?

Доктор помедлил, прежде чем ответить.

– Сегодня ко мне подошел Черненко и спросил, изменились ли наши планы теперь, когда…

– И вы сказали…

Ноги не держали ее. Она рухнула на стул и подняла глаза.

– Я не смогу быть рядом с ним. Просто не смогу.

– Я тоже не хочу брать его, но что поделать? Он недвусмысленно пригрозил, что без него мы не сможем протащить вас через последний контрольно-пропускной пункт. Мне нужно вывезти вас, Таня. Что прикажете делать?

– Ничего, – обронила Татьяна.

Она помогла Сайерзу собрать нехитрые пожитки и вынесла за дверь медицинские чемоданчики… Машина Красного Креста была большим джипом без металлического фургона, обычного для автомобилей «скорой помощи». В этом были только кабина и брезентовый тент: не самое безопасное средство передвижения для раненых и медиков. Но в то время в Хельсинки просто нельзя было достать ничего другого, а Сайерз не мог ждать. На брезент были нашиты большие эмблемы Красного Креста.

Дмитрий ждал у грузовика. Татьяна, не обращая на него внимания, открыла клапан и положила в кузов аптечку первой помощи и коробку с плазмой.

– Таня… – начал Дмитрий.

Сзади подошел доктор.

– Нужно спешить. Садитесь в кузов. Когда мы тронемся, переоденетесь в одежду финского пилота. Не знаю, как вам удастся продеть руку в рукав… Таня, где комбинезон? Черненко, вам нужен морфий? Как ваше лицо?

– Ужасно. Я почти ничего не вижу. Что, если начнется заражение?

Татьяна присмотрелась к Дмитрию. Загипсованная рука висела на перевязи. Распухшее изуродованное лицо отливало синевой. Она хотела спросить его, что случилось, но передумала. Не все ли равно?

– Таня, – повторил Дмитрий, – я слышал, что случилось утром. Сожалею.

Татьяна вытащила из тайника комбинезон финского пилота и швырнула к ногам Дмитрия.

– Таня, пойдемте, – позвал доктор. – Позвольте, я помогу вам слезть. Пора ехать.

Татьяна, опершись на руку Сайерза, спрыгнула вниз.

– Таня, – повторил Дмитрий.

Она подняла глаза, полные такого ледяного осуждения, что Дмитрий смешался и опустил голову.

– Одевайся, – процедила она сквозь зубы, – ложись на пол и не высовывайся.

– Слушай, мне правда очень жаль. Я знаю, как ты…

Сжав кулаки, Татьяна набросилась на него с таким бешенством, что ударила бы его в сломанный нос, не оттащи ее вовремя доктор.

– Таня, господи, не нужно, не стоит… – приговаривал он.

Дмитрий отскочил и несвязно забормотал:

– Я только сказал, что очень…

– Не желаю слушать твое гребаное вранье! – взорвалась она. – Заткнись и не смей со мной говорить! Никогда, понял?! Хоть бы твой поганый язык отсох!

Дмитрий, нервно бормоча, что не понимает, почему она так сердится, неуклюже забрался в кузов.

Доктор сел за руль, глядя на Татьяну широко раскрытыми глазами.

– Я готова, доктор. Едем.

Татьяна застегнула пальто с красным крестом на рукаве, надела белую шапочку. У нее были все деньги Александра, его Пушкин, его письма, шапка и обручальные кольца.

Они выехали в ночь.

Татьяна держала на коленях развернутую карту, показывая Сайерзу дорогу на Лисий Нос. Маленький джип мчался сквозь карельский лес, по немощеным, размокшим, а местами заснеженным тропам. Татьяна ничего не видела, хотя упорно смотрела в окно, в темноту, считая минуты, пытаясь не лишиться сознания.

Сайерз непрерывно болтал что-то по-английски.

– Таня, дорогая, все будет хорошо…

– Разве, доктор? – спросила она на том же языке. – И что нам делать с ним!

– А не все ли равно? Как только мы доберемся до Хельсинки, пусть идет на все четыре стороны. Я совсем о нем не думаю. Только о вас. Мы приедем в Хельсинки, разгрузим машину, а потом на самолете Красного Креста полетим в Стокгольм. Там сядем на поезд, уедем в Гётеборг, порт на Северном море, а оттуда в составе конвоя поплывем в Англию. Таня, вы меня слышите? Понимаете?

– Слышу, – еле слышно выговорила она. – Понимаю.

– В Англии мне нужно сделать пару остановок по пути, а потом мы либо вылетим в Соединенные Штаты, либо купим билеты на один из пассажирских лайнеров, отплывающих из Ливерпуля. А как только вы окажетесь в Нью-Йорке…

– Мэтью, пожалуйста, – прошептала она.

– Я просто пытаюсь отвлечь вас, Таня. Уверяю, все будет как надо.

– Таня, я не знал, что ты говоришь по-английски, – подал голос Дмитрий.

Татьяна не сочла нужным ответить. Подняв металлическую трубу, которую Сайерз держал в кабине для обороны, она с такой силой ударила по металлической пластине, отделявшей кабину от кузова, что доктор от неожиданности едва не вышиб дверцу.

– Дмитрий, – громко предупредила она, – заткнись и молчи. Ты финн. И чтобы я не слышала от тебя ни одного русского слова!

Потом уронила трубу и сложила руки на животе.

– Таня…

– Не стоит, доктор.

– Вы, кажется, ничего не ели, верно? – мягко осведомился доктор.

Татьяна покачала головой:

– Я и не думала о еде.

Глубокой ночью они остановились на обочине. Дмитрий уже успел натянуть комбинезон.

– Слишком велик, – жаловался он доктору. – Хорошо бы не пришлось вставать. Всякий увидит, что я в нем тону. У вас нет морфия? Мне…

Доктор вернулся через несколько минут.

– Если я дам ему еще морфия, он не проснется. Но у него и в самом деле очень болит рука.

– А что с ним? – спросила Татьяна по-английски без особенного, впрочем, интереса.

Доктор Сайерз помолчал.

– Его едва не убили. Очень сложный открытый перелом. Возможно, он к тому же и руку потеряет. Не понимаю, как он еще в сознании. Думал, что после вчерашнего пролежит в коме с неделю, однако сегодня он уже ходит.

Сайерз покачал головой. Татьяна ничего не сказала.

Как может он стоять, ходить, держаться? Как можем мы все, сильные, решительные, пылкие, молодые, падать на колени, позволять жизни взять над собой верх, когда он способен стоять, ходить, держаться…

– Когда-нибудь, Таня, – продолжал Сайерз тоже по-английски, – вы расскажете мне о… – Он осекся, показывая на кузов. – Клянусь Богом, я ничего не понимаю.

– Вряд ли я сумею объяснить, – прошептала Татьяна.

По пути к Лисьему Носу их несколько раз останавливали и проверяли документы. Сайерз показывал бумаги, свои и своей медсестры, Джейн Баррингтон. Дмитрий протягивал солдатский медальон с именем финского пилота Туве Хансена. Сайерз объяснял, что они везут раненого пилота в Хельсинки, обменивать на русского военнопленного. Каждый раз пограничники открывали кузов, светили фонариком в заплывшее лицо Дмитрия и знаками приказывали доктору проезжать.

– Хорошо чувствовать себя под защитой флага Красного Креста, – заметил доктор.

Татьяна молча кивнула.

Доктор снова остановил машину у обочины и выключил зажигание.

– Замерзли?

– Нет.

Замерзла, но недостаточно. Совсем недостаточно. Хоть бы все внутри превратилось в лед!

– Хотите, чтобы я села за руль?

– А вы умеете водить?

В Луге, когда ей только исполнилось шестнадцать, Татьяна подружилась с сержантом из полка, расквартированного вблизи деревни. Сержант целое лето учил ее и Пашу водить машину. Паша ужасно злился на нее, стараясь не пустить за руль, но сержант, человек добрый, приструнил его, и Татьяна постепенно постигла основы вождения. Мало того, водила куда лучше Паши, и сержант часто говорил, что она способная ученица.

– Умею.

– Нет, сейчас слишком темно и скользко.

Сайерз откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Прошел час.

Татьяна сидела не шевелясь, сунув руки в карманы пальто и пытаясь вспомнить, когда они с Александром в последний раз занимались любовью. В то ноябрьское воскресенье… Но где именно?

Она не могла вспомнить.

Что они делали?

Где были?

Она смотрела на него?

Подслушивала ли Инга под дверью?

Было это в ванной, на диване или на полу? Теперь не вспомнить…

Что сказал Александр в последнюю ночь? Пошутил, поцеловал ее, улыбнулся, дотронулся до руки, объяснил, что едет в Волхов получать повышение. Лгали ли они ему? Лгал ли он ей?

Он дрожал. Тогда она вообразила, что его бьет озноб. Что еще он сказал?

Увидимся.

Так просто. Небрежно, не моргнув глазом. Что еще?

Помни Орбели.

О чем это?

Александр часто рассказывал ей забавные новости, интересные истории, слышанные в армии, анекдоты о Гитлере, Роммеле, Англии и Италии, Сталинграде и Рихтгофене, фон Паулюсе, Эль Аламейне, маршале Монтгомери. Имена и слова, которых она зачастую не понимала. Но Орбели… Что это может быть? Или кто? Она уверена, что никогда не слышала этого слова раньше. И все же Александр попросил, чтобы она его запомнила.

Татьяна, не долго думая, разбудила Сайерза.

– Доктор, что такое Орбели?

– Понятия не имею. Никогда не слышал. А что?

Татьяна не ответила.

Сайерз снова взялся за руль.

В шесть часов утра они подъехали к безмолвной, мирно спящей границе между Советским Союзом и Финляндией.

Александр как-то объяснил Татьяне, что это, собственно, не граница, а линия обороны, разделявшая советские и финские войска. Каждая сторона отметила свою территорию, и это противостояние продолжалось до сорок четвертого года[22].

На взгляд Татьяны, хвойные деревья и ивы Финляндии ничем не отличались от тех, мимо которых они проезжали всю бесконечную ночь. Фары освещали узкую ленту немощеной дороги. Восход солнца запаздывал, даже теперь, когда близились мартовские иды.

Доктор сказал, что, если все спят, может, стоит просто пересечь разделительную полосу и предъявить документы финнам. Татьяна нашла идею превосходной, но тут откуда-то послышался крик. Трое сонных пограничников подошли к водителю. Сайерз показал им бумаги. Внимательно проглядев каждую, пограничник обратился к Татьяне на плохом английском:

– Холодный сегодня ветер, верно?

– Очень, – ответила она с безупречным выговором. – Говорят, снег вот-вот пойдет.

Солдат кивнул, и все трое направились к кузову. Татьяна насторожилась. Молчание. Кто-то включил фонарик.

– Погодите, – услышала Татьяна, – дайте-ка я еще раз взгляну на его лицо.

Снова засиял тонкий луч света.

Татьяна застыла, прислушиваясь.

Один из солдат рассмеялся и что-то спросил у Дмитрия на финском. Дмитрий ничего не понял и продолжал молчать.

Офицер, уже громче, повторил вопрос.

Дмитрий не отозвался. Потом сказал что-то, прозвучавшее, на слух Татьяны, как финская речь. Ответом были ехидные смешки. Один из пограничников приказал по-русски:

– Слезай, быстро!

– Не может быть! Нас поймали? – прошептал доктор.

Татьяна шикнула на него.

Дмитрий продолжал лежать.

– Слезай, кому говорю! – крикнул солдат.

Доктор высунулся из кабины.

– Он ранен. Не может встать.

– Встанет, если захочет жить! – бросил офицер. – Поговорите со своим пациентом на том языке, который он знает, и передайте, чтобы не валял дурака.

– Доктор, – шепнула Татьяна, – будьте очень осторожны. Если он не сумеет спастись, попытается утопить и нас.

Пограничники вытащили Дмитрия из грузовика и велели выйти Татьяне и Сайерзу. Доктор обошел кабину и встал у открытой дверцы, рядом с Татьяной, словно загораживая ее своим худощавым телом. Татьяна, чувствуя, как слабеет, дотронулась до его пальто в надежде, что это придаст ей немного сил. Еще чуть-чуть, и она свалится в обмороке.

Дмитрий был всего в нескольких метрах от них – нелепая фигура в слишком просторном комбинезоне. Комбинезоне, который пришелся бы впору человеку гораздо выше ростом.

Пограничники дружно смеялись, направив винтовки на пленника.

– Эй, финн, – окликнул один из них, – мы спрашиваем, где тебя так отделали, а ты отвечаешь, что едешь в Хельсинки. Не хочешь объяснить подробнее?

Дмитрий молчал, умоляюще глядя на Татьяну.

– Послушайте, – вмешался доктор Сайерз, – мы везем его из ленинградской больницы, он тяжело ранен…

Татьяна едва заметно подтолкнула его локтем и прошептала:

– Молчите. Дело плохо.

– И поэтому, – усмехнулся офицер, – позабыл родной язык?

Солдаты снова засмеялись. Офицер подошел ближе.

– Черненко, ты что, не узнаешь меня? – осведомился он, хохоча во все горло. – Это я, Раковский!

Дмитрий опустил здоровую руку.

– Э нет! Руку вверх! – заорал офицер. – Выше, выше!

Татьяна поняла, что они не принимают искалеченного Дмитрия всерьез. Интересно, есть ли у него оружие? А если есть, где оно?

Двое остальных пограничников тоже подошли.

– Вы его знаете, товарищ лейтенант? – спросил один, опуская винтовку.

– Знаю?! – воскликнул Раковский. – Еще бы не знать. Черненко, забыл, сколько в последний раз содрал с меня за папиросы? Пришлось заплатить! Здесь, в лесу, без курева и дня не протянуть! Да и виделись мы всего месяц назад. Неужели успел забыть меня?

Дмитрий упорно молчал.

– Думаешь, я не узнаю твое разукрашенное личико? – продолжал Раковский, очевидно, искренне забавляясь. – Итак, дорогой, объясни, что ты делаешь в джипе Красного Креста и комбинезоне финского пилота? Рука и лицо… это, положим, понятно. Кому-то не понравилось твое рвачество?

– Товарищ лейтенант, надеюсь, вы не думаете, что наш интендант решил сбежать? – с деланной озабоченностью спросил солдат.

На этот раз взрыв смеха был оглушительным.

Под беспощадно бьющим в лицо светом Дмитрий упорно смотрел на Татьяну. Но та отвернулась и, обхватив себя руками, подвинулась к доктору.

– Я замерзла, – обронила она.

– Татьяна! – завопил Дмитрий. – Не хочешь рассказать им? Или я это сделаю?

Раковский резко повернулся.

– Татьяна? Американка по имени Татьяна? Доктор! – воскликнул он, шагнув к Сайерзу. – Что тут происходит? Почему он говорит с ней по-русски? Покажите-ка ее документы еще раз!

Доктор поспешно вытащил бумаги. Все оказалось в порядке. Татьяна, глядя в глаза Раковскому, твердо сказала по-английски:

– Татьяна? О чем это он? Слушайте, мы ничего не знаем. Он назвался Туве Хансеном, и мы ему поверили. Верно, доктор?

– Совершенно, – кивнул доктор, выступив вперед и дружески положив руку на плечо Раковского. – Послушайте, надеюсь, у нас не будет неприятностей? Он поступил в больницу…

В этот момент Дмитрий выхватил пистолет и выстрелил в Раковского, стоявшего перед Татьяной. Она не поняла, в кого именно он хотел попасть, поскольку стрелял левой рукой, но выяснять это не было времени.

Татьяна поспешно упала, прикрыв голову руками. Вполне возможно, что Дмитрий целился в пограничника, но, к сожалению, попал в доктора Сайерза. А может, он не промахнулся. Или хотел прикончить ее, стоящую за спинами мужчин, но не попал. Во всяком случае, Татьяне не хотелось об этом думать.

Раковский метнулся к Дмитрию, который снова выстрелил и на этот раз не промахнулся. Но у Дмитрия не хватило ума или быстроты реакции открыть огонь по остальным пограничникам, которые, застыв от неожиданности, словно подвешенные в пространстве и времени, неуклюже пытались стащить с плеча винтовки. Наконец это им удалось. Они стали беспорядочно палить в Дмитрия. Пули били в него с такой силой, что его отбросило на несколько метров.

Неожиданно из леса послышался грохот ответных выстрелов. И не из винтовок со скользящим затвором, не медленный и методичный огонь, метроном сражения: пять патронов, открыть затвор, вложить еще пять, закрыть затвор. Нет. По ним велся ураганный автоматный огонь, который разнес в клочья тент грузовика и лобовое стекло. Оба пограничника исчезли.

Боковое стекло кабины с треском разлетелось, и Татьяна почувствовала, как что-то твердое и острое врезалось в щеку. Во рту мгновенно разлился металлический вкус. Проведя языком по внутренней стороне щеки, она наткнулась на что-то острое. Изо рта закапала кровь. Но времени сделать что-то не было. Она забралась под капот.

Дмитрий и доктор лежали на земле, на линии огня. Перестрелка становилась все яростнее. Пули непрерывно щелкали о сталь кабины.

Татьяна выползла, схватилась за полупальто доктора Сайерза и потащила в укрытие. Прикрыв его собой, она бросила взгляд в сторону Дмитрия. Ей показалось, что он пошевелился… или это вспышки выстрелов сыграли с ней злую шутку? Нет… она не ошиблась. Он пытается ползти к грузовику!

С советской стороны в дело вступили минометы. Мины взрывались в лесу одна за другой. Огонь, черный дым, вопли. Отсюда? Оттуда?

Трудно сказать. Больше не было ни «отсюда», ни «оттуда». Остался только Дмитрий, пробиравшийся к Татьяне. Она видела его в нелепом свете фар. Он ищет ее… Ищет… и сейчас найдет.

Шум на секунду стих, и она услышала, как он зовет ее, протягивая руку:

– Татьяна… Татьяна… Пожалуйста…

Татьяна закрыла глаза.

«Он не приблизится ко мне!»

Но тут раздался оглушительный свист, что-то вспыхнуло и разорвалось так близко, что волна ударила ее головой о шасси. Татьяна потеряла сознание.

А когда пришла в себя, решила не открывать глаз. Выплыв из глубокого обморока, она не слишком хорошо слышала. Зато чувствовала тепло, словно в лазаревской парилке, когда, стоило опрокинуть шайку с кипятком на раскаленные камни, пар с шипением поднимался к потолку.

Доктор Сайерз по-прежнему неподвижно лежал, наполовину прикрытый ее телом. Идти было некуда. Язык снова наткнулся на острый металл. Во рту стало горячо и солоно.

На ощупь лицо Сайерза казалось холодным и влажным. Потеря крови.

Татьяна открыла глаза. Разгоравшийся за грузовиком огонь освещал смертельно бледного Сайерза. Куда его ранило?

Она сунула руку под его пальто и нашла дырку в плече. Выходного отверстия она не нащупала, но прижала палец к мышце чуть повыше раны, чтобы остановить кровотечение. Потом снова закрыла глаза. Пламя продолжало бушевать, но выстрелов больше не было слышно.

Сколько времени прошло? Две минуты? Три?

Она вдруг поняла, что снова скользит в черную пропасть. И не только не могла открыть глаза, но и не хотела.

Сколько осталось ей жить? Когда конец? Или все еще продолжится? Сколько еще доктор Сайерз будет лежать без чувств, сколько еще Дмитрий продержится один в огненном ореоле? Сколько отмерено для Татьяны? Сколько еще?..

Сколько тогда времени ушло у Александра на то, чтобы спасти доктора и получить осколок в спину? Она все видела из грузовика Красного Креста, стоявшего за деревьями, на поляне, ведущей к берегу реки, к тому откосу, с которого Александр побежал за Толей Маразовым.

Она все видела.

Те две минуты, за которые Александр успел подбежать к Маразову, окликнуть Сайерза, вытащить его и подтянуть вместе с мертвецом к грузовику, были самыми длинными в жизни Татьяны.


предыдущая глава | Медный всадник | * * *