home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Больше Татьяна ни минуты не останется в Лазареве!

Она написала Александру десять писем, спокойных, веселых, дружелюбных, ласковых писем с упоминанием соответствующего времени года, датированных различными числами, и попросила Наиру высылать их по одному каждую неделю, зная, что, если уедет потихоньку, старушки немедленно напишут Александру или пошлют отчаянную телеграмму с сообщением о ее исчезновении, и если он еще жив, может потерять голову и натворить всяких бед или погибнет сам.

Поэтому Татьяна сказала, что не хочет работать на местном рыбозаводе, где трудилось почти все население деревни, и уходит в Молотов, где требуются санитарки в больницу. Она не желала ничего слушать и была настроена так решительно, что женщины не посмели возразить.

Наира Михайловна, правда, спросила, почему Татьяна не может сама посылать письма из Молотова. Татьяна пояснила, что Александр запретил ей покидать Лазарево и очень рассердится, узнав, как она его ослушалась, а она не хочет расстраивать мужа, ему и без того тяжело приходится.

– Вы же знаете, какой он вспыльчивый, Наира Михайловна.

– Вспыльчивый и безрассудный! – энергично закивала та, явно обрадованная возможностью обвести вокруг пальца не симпатичного ей человека. Поэтому она согласилась посылать письма.

Татьяна сшила себе новую одежду, сунула в рюкзак столько водки и тушенки, сколько могла унести, и ранним утром, попрощавшись со старушками, отправилась в путь. Дуся помолилась за нее. Наира заплакала. Аксинья нагнулась и прошептала на ухо:

– Ты рехнулась.

Рехнулась из-за любви к нему…

Она надела темно-коричневые брюки, такие же чулки и ботинки и зимнее коричневое пальто. Светлые волосы были спрятаны под платок в коричневую клетку: она старалась привлекать к себе как можно меньше внимания. Доллары были зашиты во внутренний карман брюк. Перед уходом она сняла кольцо, продела в плетеный шнурок, повесила на грудь и, поцеловав, прошептала:

– Так ты ближе к моему сердцу, Шура.

По пути она миновала их поляну. Остановилась на минуту, задумалась… Может, стоит спуститься к реке, на их место… в последний раз? Но, представив, как окажется там одна, невольно поежилась. Нет, слишком непомерна тяжесть… Просто не хватит сил.

Покачав головой, она зашагала дальше.

Александр тогда оглянулся. Она не сможет.

С тех пор как Вова унес ее сундук, Татьяна больше не возвращалась туда, где жила с Александром. Вова заколотил окна, повесил замок и перетаскал дрова к дому Наиры Михайловны.

Добравшись до Молотова, Татьяна первым делом проверила, пришли ли деньги на ее имя. Как ни странно, деньги за сентябрь пришли. Но ни письма, ни телеграммы.

Если деньги приходят, значит, он не погиб и не дезертировал. Почему же шлет ей деньги по аттестату, но не удостаивает ни единым словом?

Потом она вспомнила, как долго шли письма в Ленинград от бабушки. Что ж, она не против получить тридцать писем, по одному за каждый день сентября!

Оказалось, что на вокзале действует паспортный контроль. Она объяснила контролеру, что в Ленинграде не хватает медсестер, поскольку многие умерли от голода, и она возвращается, чтобы помочь, и показала больничную печать в паспорте. Он, разумеется, не спросил, что она делала в больнице, тем более что Татьяна предложила за помощь бутылку водки. Правда, осведомился, есть ли письмо из больницы с приглашением на работу. Она объяснила, что все сгорело при налете вместе с характеристиками с Кировского, из больницы и справкой о пребывании в отряде народного ополчения. Но зато он получит за все свои труды еще одну бутылку водки.

Он проштемпелевал ее паспорт, и она смогла купить билет.

Этот поезд в отличие от того, на котором она приехала, был куда комфортабельнее и чем-то напоминал пассажирский. На нем она доехала до Казани. Правда, ей нужно было на север, но Казань – город большой, и там она сумеет пересесть на нужное направление. Она собиралась попасть в Кобону, а оттуда на барже доплыть до Кокорева.

Когда поезд отошел, Татьяна, стоя у окна, смотрела на Каму, мелькавшую между сосен и берез, и спрашивала себя, увидит ли когда-нибудь Лазарево еще раз?

Почему-то ей так не казалось.


В Казани ей удалось пересесть на поезд, идущий в Нижний Новгород. Теперь она оказалась в трехстах километрах к востоку от Москвы. Почти сразу же подвернулся грузовой поезд до Ярославля, а оттуда – автобус до Вологды.

В Вологде оказалось, что можно доехать до Тихвина, но Тихвин день и ночь обстреливался немцами. Кроме того, попасть в Кобону оттуда было невозможно. Поезда бомбили с воздуха, и наши несли огромные потери. К счастью, Татьяне повезло разговориться с поездным контролером, который объяснил ей все это. Она спросила, каким образом продовольствие доставляют в блокадный Ленинград, если немцы фактически отсекли Кобону, и, узнав все, она решила следовать тем же маршрутом, что и продукты. В Вологде села на поезд до Петрозаводска, но вышла гораздо раньше, в Подпорожье, и пешком пробиралась пятьдесят километров до Лодейного Поля. Оттуда до Ладоги было всего десять километров.

Остановившись похлебать пустого супа в столовой, Татьяна подслушала разговор четырех водителей. Очевидно, немцы практически перестали бомбить Ленинград и сосредоточили все воздушные силы и артиллерию на Волховском фронте, там, куда направлялась Татьяна. Вторая армия под командованием маршала Мерецкова находилась в четырех километрах от Невы, а немецкий фельдмаршал Манштейн старался не дать Мерецкову выбить его с позиций, занятых вдоль берега реки.

Водители долго обсуждали последние новости с фронта, пока Татьяне не надоело слушать. Ей была нужна информация другого рода. Она подсела поближе, завела беседу с мужчинами и узнала, что баржи с продуктами отправляются с Ладожского озера к югу от небольшого городка Сясьстрой, в десяти километрах к северу от Волховского фронта. Сясьстрой находился примерно в ста километрах от того места, где сейчас была Татьяна.

Татьяна уже хотела попросить подвезти ее, но вовремя опомнилась. Они должны были переночевать в Лодейном Поле, и, кроме того, ей не понравилось, как один из водителей на нее поглядывал. Значит, не помог даже старушечий платок в клетку…

Она поблагодарила их и ушла. На сердце стало легче при воспоминании о заряженном пистолете Александра.

Три дня она пешком добиралась до Сясьстроя. Правда, сейчас, в начале октября, уже начались заморозки, но снег еще не выпал, и дорога была замощена. Идти было не страшно, в том же направлении двигалось много народу: женщины, дети, старики и даже направлявшиеся на фронт солдаты. Татьяна полдня прошагала рядом с парнем, возвращавшимся из отпуска. Он выглядел таким несчастным, что она сразу вспомнила об Александре. Потом он попросился на проезжавший мимо армейский грузовик, а Татьяна продолжала свой путь.

Рев тяжелых бомб и снарядов, взрывавшихся где-то недалеко, постоянно сотрясал землю под ее ногами, но Татьяна не поднимала головы. Каким бы страшным это ни казалось, все же лучше, чем бежать через картофельное поле в Луге. Или сидеть в здании вокзала, понимая, что немцы не улетят, пока не добьют ее.

Она шла даже по ночам: так было спокойнее, а после одиннадцати фашисты не бомбили. Как-то ей посчастливилось найти пустой сарай и отоспаться. На вторую ночь она набрела на семью, поделившуюся с ней едой, за которую Татьяна честно расплатилась.

В десяти километрах от Сясьстроя, на реке Волхов, Татьяна нашла небольшую баржу, готовую отправиться в плавание вокруг Новоладожского мыса. Грузчик уже отвязывал причальный канат. Татьяна дождалась, пока он соберется убирать сходни, метнулась вперед и показала ему бутылку водки. Тот жадно уставился на водку. Татьяна сказала, что готова отдать все, лишь бы он помог ей добраться до Ленинграда, увидеться с умирающей матерью. Она знала, что для местных жителей настали тяжкие времена. Большинство родственников, живущих в Ленинграде, либо погибли, либо были на краю гибели. Грузчик с благодарностью принял подарок и пропустил ее.

– Только смотри, кабы хуже не было. Путь неблизкий, а чертовы фрицы то и дело топят баржи.

Татьяна лишь кивнула.

На этот раз судьба пощадила ее.

Баржа пристала к берегу в Осиновце, к северу от Кокорева, и Татьяна отдала четыре последние банки тушенки и еще одну бутылку водки водителю, который вез продукты в Ленинград. Он позволил ей сесть в кабину и даже поделился хлебом.

Татьяна не отрываясь смотрела в окно. Неужели у нее хватит сил снова войти в дом на Пятой Советской? Но что еще остается?

Зато она вернулась в Ленинград!

Татьяна вздрогнула. Ей не хотелось думать о том, что ждет впереди.

Водитель высадил ее на Финляндском вокзале, в северной части города. Она доехала на трамвае до Невского проспекта и отправилась домой с площади Восстания.

Ленинград был печален и пуст. Стоял поздний вечер, горели редкие фонари, но по крайней мере в городе было электричество. Татьяне повезло: ни одного налета. Но по дороге пришлось пройти мимо десятков сгоревших, обрушившихся зданий и черных провалов на том месте, где когда-то стояли дома.

Оставалось надеяться, что их дом не сгорел.

Дом стоял на месте. По-прежнему зеленый, по-прежнему убогий, по-прежнему грязный.

Татьяна несколько минут постояла у двойных дверей подъезда. Пыталась найти в себе то, что Александр называл мужеством.

Она оглядела улицу. Церковь тоже была цела. Повернув голову в направлении Суворовского, она заметила входивших в дома людей. Наверное, возвращаются с работы. Тротуар был чист и сух. Холодный воздух царапал ноздри.

Все для него.

Его сердце еще билось и звало ее.

Он – это ее мужество. Ее сила.

Она кивнула себе и повернула ручку. В подъезде нестерпимо пахло мочой. Держась за перила, Татьяна поднялась на три пролета и остановилась перед своей квартирой.

Ключ скользнул в скважину.

В коридоре было тихо. В передней кухне ни души, двери остальных комнат закрыты. Все, кроме славинской. Татьяна постучала и заглянула внутрь.

Славин, валяясь на полу, слушал радио.

– Кто там? – взвизгнул он.

– Таня Метанова, помните? Как поживаете? – улыбнулась она. Есть еще на свете вещи неизменные!

– Вы были здесь во время войны девятьсот пятого? Задали мы жару этим япошкам! – Он ткнул пальцем в громкоговоритель. – Слушайте, слушайте радио!

По комнате разносился стук метронома: тик-тик-тик…

Татьяна тихо попятилась в коридор. Русские проиграли ту войну. Славин поднял голову и совершенно нормальным голосом заметил:

– Тебе следовало прийти в прошлом месяце, Танечка, на город упало только семь бомб. Так было бы куда спокойнее.

– Не волнуйтесь, – пробормотала она. – Если что-то понадобится, я у себя.

В ее кухне тоже никого не оказалось. К удивлению Татьяны, дверь в крохотный коридорчик оказалась не заперта. В коридорчике, сидя на ее диване, двое незнакомцев пили чай. Татьяна недоуменно уставилась на них.

– Кто вы? – спросила она наконец.

Они назвались Ингой и Станиславом Кротовыми. Обоим было за сорок: он – лысеющий и нездорово грузный, она – маленькая и морщинистая.

– Но кто вы? – повторила она.

– А вы кто? – парировал Кротов, даже не глядя на нее.

Татьяна опустила на пол рюкзак.

– Это моя квартира. Вы сидите на моем диване.

Инга поспешно объяснила, что они жили на углу Седьмой Советской и Суворовского.

– У нас была прекрасная отдельная квартира. Комната, кухня и ванная.

Оказалось, что их дом разбомбили в августе и, поскольку жилья не хватало, горсовет поместил Кротовых в незанятые комнаты Метановых.

– Не тревожьтесь, – заверила Инга, – нам скоро дадут другую квартиру, может, даже двухкомнатную, верно, Слава?

– Ну а я вернулась, – бросила Татьяна, – и у этих комнат есть хозяйка.

Она оглядела коридорчик и с грустью подумала, что Александр хорошо прибрался перед уходом.

– Да? А нам куда деваться? – возмутился Кротов. – Нас здесь прописали.

– Может, переберетесь в другие комнаты?

Другие комнаты… где умерли другие люди.

– Все занято, – буркнул Станислав. – Слушайте, о чем тут говорить? Здесь достаточно места. Занимайте любую комнату.

– Но обе комнаты принадлежат нашей семье.

– Да ну? – съязвил Станислав. – А я думал, государству. И наша страна сейчас воюет. – Он невесело рассмеялся. – Плохая из тебя комсомолка, товарищ.

– Мы со Славой – коммунисты, – похвалилась Инга.

– Я рада за вас, – вздохнула Татьяна, вдруг ощутив невероятную усталость. – Какая комната моя?

Инга и Станислав заняли ее старую комнату, где она спала с Дашей, родителями и братом, единственную, где было тепло. В комнате деда и бабушки печка была сломана. Впрочем, у Татьяны не было дров, чтобы ее топить.

– Может, все-таки отдадите мою буржуйку? – взорвалась она.

– А что нам делать? – хмыкнул Станислав.

– Как вас зовут? – торопливо вмешалась Инга.

– Таня.

– Таня, почему бы вам не подвинуть койку к той стене, у которой стоит печка? От стены идет тепло. Хотите, Слава вам поможет?

– Прекрати, ты же знаешь, у меня спина больная! – рявкнул Слава. – Она сама справится.

Татьяна кивнула и отодвинула дедушкин диван настолько, чтобы между ним и стеной поместилась маленькая раскладушка Паши.

Стена в самом деле оказалась теплой.

Татьяна накрылась пальто и тремя одеялами и проспала семнадцать часов. Проснувшись, она отправилась в жилищную комиссию исполкома сообщить о своем приезде и вновь прописаться.

– Зачем вы явились? – грубо спросила ее инспектор, выписывая продовольственные карточки. – Мы все еще в блокаде.

– Знаю. Но в больницах не хватает санитарок. Пока идет война, кто-то должен ухаживать за ранеными.

Женщина пожала плечами, не отрывая глаз от стола. Интересно, хоть кто-то в этом городе собирается поднять глаза и посмотреть на нее?

– Летом было лучше. Больше еды, – пробурчала женщина. – Сейчас картошки не достать.

– Ничего, – вздохнула Татьяна, корчась от боли при воспоминании о кухонном столе, который сколотил Александр… Тогда он предложил класть на него картошку.

Взяв карточки, она отправилась в Елисеевский гастроном на Невском. Вернуться в магазин на углу Фонтанки и Некрасова? С этим местом связано столько горьких воспоминаний! Хлеба, конечно, уже не было. Полки опустели. Зато на черном рынке она купила немного фасоли, луковицу, чуточку соевого масла и банку тушенки. Поскольку она еще не работала, ей полагалось триста пятьдесят граммов хлеба, но рабочим выдавалось по семьсот. Татьяна решила найти работу.

Зато буржуйку купить не удалось. Она побывала даже в Гостином дворе, но ничего не нашла. У нее оставалось три тысячи от денег Александра, и она с радостью истратила бы половину на буржуйку, но ничего не вышло. В воскресенье снова придется тащиться на толкучку.

Татьяна медленно пересекла Невский, прошла мимо гостиницы «Европейская», повернула на Михайловскую улицу, забрела в Итальянский садик и села на скамью, где когда-то Александр рассказывал ей об Америке.

И не двинулась с места даже после того, как началась бомбежка. Даже когда бомбы стали падать на Михайловскую и Невский. Как же рассердится Александр, когда узнает, что она здесь, думала Татьяна, встав и направляясь домой. Но главное, чтобы он был жив, пусть даже в ярости убьет ее! Она видела, каков Александр в гневе: последние несколько дней в Лазареве он не раз выходил из себя. Просто непонятно, каким образом ему удалось сохранить рассудок после того, как он покинул ее. Удалось ли?

Она вернулась в больницу на Греческой. И оказалась права. Больнице отчаянно требовались рабочие руки. Инспектор отдела кадров, увидев больничный штамп в паспорте, спросила, работала ли Татьяна медсестрой. Она не стала лгать. Ответила, что трудилась санитаркой, но быстро наберется опыта и вспомнит, чему ее учила Вера. И попросила направить ее в отделение для тяжелораненых. Ей выдали белый халат и велели подучиться у сестры Елизаветы, работавшей в первую девятичасовую смену. Ее сменила Мария. Татьяна проработала обе смены почти без перерыва. Обе сестры так и не подняли глаза на Татьяну. Только пациенты удостаивали ее взглядами.

Проработав две недели в две смены, Татьяна наконец получила право работать одна. В первый же выходной она набралась храбрости пойти в Павловские казармы.


Часть 4 Брось смерти вызов | Медный всадник | cледующая глава