home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Время воевать

– Вы подумайте, мистрил Джайдэв, может, припомните эту молодую женщину? – участливо попросила сестра милосердия. – Жалко ее, бедолагу.

Персонал в Лечебницу Длани Вершащей подбирался душевный, особый акцент делался на добросердечие кандидаток, а потому атмосфера здесь царила почти домашняя. Кайр и Фэйм в один голос твердили, что даже сто лет назад сумасшедших здесь не били и на цепь не сажали, как в иных заведениях. Росс верил и на слово, и тому, что видел: за бедной беспамятной девушкой, его сестрой по несчастью, ухаживали очень хорошо. Вернее, конечно же, сказать – дочерью по несчастью, ибо та годилась лорду Джевиджу в дочки и была матерью его внучки.

А у безымянной девочки и в самом деле были его глаза: темно-серые, слишком яркие и жесткие для пухлощекого младенца. Словно кроха уже знала, какую участь уготовила ей судьба, знала и готовилась достойно встретить удар.

«Удары – это, похоже, наше семейное проклятье, детка. Привыкай», – с грустью подумал Росс и осторожно погладил девочку пальцем по щечкам с красными пятнышками диатеза.

– Если я узнаю, что все это, – Джевидж мрачно обвел взглядом палату, – вина моего сына, ему несдобровать.

– Вы ведь не оставите невинного ребенка без участия? – Кайр не столько спросил, сколько констатировал факт.

– Разумеется. Свою кровь я не брошу. Может, стоило бы дать ей какое-то имя? Что скажете?

Юноша наморщил лоб. Нарекать младенца вообще-то полагалось матери. Был ли это пережиток какого-то древнего ритуала или всего лишь стойкая народная традиция но только в Эльлоре сохранялась подобная традиция вдобавок к Материнскому Дару – сохранению имени родительницы в виде второго имени любого мужчины или женщины.

– Мне всегда нравилось – Лорринен, чтобы звать потом Лори. Красиво и женственно, по-моему.

– А вы что думаете по этому поводу? – спросил лорд-канцлер у крайне смущенной и какой-то потерянной Фэйм.

– Кири… Киридис… – прошептала та в ответ.

– Хм… Тоже подходяще.

Но решение пришлось поневоле отложить до следующего визита. Детишек пора было кормить, а утренним посетителям – уходить.

– У меня на сердце неспокойно, – пожаловалась Фэймрил, в последний раз оглядываясь на девочку. – Словно тяжесть легла. И сон приснился плохой.

– Наука полагает сны всего лишь плодом ночной работы мозга, переработкой полученных за день впечатлений. Не бывает плохих или хороших снов. Они всего-навсего безобидные картинки разного содержания, – заверил ее молодой человек.

– А среди магов, между прочим, особенно ценятся сновидцы. У них получаются уникальные волшебные вещи, – парировала вдова мага.

Но будущий медикус решил отстаивать свое мнение до конца. За внешностью прекрасного принца – кудрявого, ясноглазого красавчика – прятался упертый проповедник от науки, готовый до крови биться за свои убеждения.

– Чаровники такие же люди, ничем с точки зрения физиологии от других не отличающиеся. Те же органы, та же кровь, и, кстати, мозги той же консистенции. И сны им снятся обычные – только про магию, а не про войну, как какому-нибудь солдату.

– Хотите сказать – сапожнику снятся разнообразные штиблеты, пирожнику – опара, а Императору – корона и трон? – иронично ухмыльнулся Росс.

– Что-то в этом духе, если говорить грубо, – самоуверенно отрезал Кайр. – Каждый зрит то, с чем сталкивается каждый день.

– А что же должно видеться мне? – полюбопытствовала Фэймрил. – Кладбище, гробы и… лорд Джевидж?

Она взяла Росса под левую руку, а Финскотта – под правую. Так они и шли – втроем, занимая всю ширину тротуара, словно подгулявшие приказчики с гильдейского праздника.

– Ну откуда же мне знать, что вам снится, мистрис Эр… Джайдэв? – пожал плечами молодой человек. – А действительно, что это за плохой сон?

Старинная примета требовала в будние дни держать содержание тревожащих ночных видений в строгом секрете до полудня, чтобы не сбылись злые предзнаменования. Сегодня был как раз нир-ми-арис,[11] канун дня выходного, а также середина третьих суток действия бессонного зелья. Мистрис Эрмаад сослалась на примету, прячась от ответа за сущим суеверием, словно за старым, но еще крепким щитом.

А привиделась Фэйм охота с собаками на нее саму. По ночному лесу бежала она, пятная белизну снежной целины свежей кровью из открытой раны, а следом молча неслись огромные черные псы. Не трубили громко рога, и неведомые охотники не орали что-то воинственное и торжествующее, напав на свежий след. Но они были там, за тьмой и ночью, бесшумно скользя за высокими деревьями. А потом сновидица лежала на жестком ложе, лицом обращенная к звездным небесам, а сверху падало огромное, сверкающее морозными узорами лезвие, грозя мгновенной смертью. Но вместо того, чтобы прощаться с жизнью или молить палачей о пощаде, Фэйм с запредельным сосредоточением изучала прихотливый рисунок звезд. Лезвие падало, а время, холодное и прозрачное, сковало все вокруг ледяным панцирем. Зеркальная сталь и далекие искорки звезд в огромных черных глазах.

И ничего хорошего этот сон не мог предвещать – это точно.

Естественно, делиться своими переживаниями Фэйм не стала. Все и так напряжены и капельку не в себе. Кайр постоянно косится на подопечного милорда, тревожась о его самочувствии даже больше, чем сам Росс. Джевиджу тоже не по себе. Видно же, что он мучается проблемой своего «замка», ищет и не находит ответа на самый простой и самый важный вопрос – где он может быть? В самом же деле, ведь не прочешешь каждый дом в Эарфирене. А Фэйм бы и рада помочь, но чем? Омлетик изжарить на спиртовке или кашку сварить – маловато будет.

На перекрестке Третьей Храмовой и Речной улиц они распрощались до самого заката. Лорд-канцлер и его юный друг отправились в центр города, а мистрис Эрмаад – к прачке, отдать в стирку грязную одежду. Все очень просто, можно сказать банально: мужчины занимаются стратегией, а женщины стирают их подштанники, особенно это важно, когда стратегия вдруг оказывается не самой удачной.

Потом она зашла в гости к мистрис Филфир, домовладелице профессора, чтобы узнать насчет съемной квартиры. Пожилая матрона прониклась к недавней гостье постояльца самыми дружескими чувствами, сраженная наповал бабушкиным рецептом тыквенного пирога, и теперь принимала Фэйм по-королевски: вишневым джемом, чаем и булочками с марципаном. Потчевала со всей тщательностью, присущей правилам хорошего тона полувековой давности, когда гостя предписывалось не выпускать из-за стола до полного насыщения. И еще в дорогу объевшейся и едва тянущей за собой ноги жертве гостеприимства давать корзиночку с пирожками. Чтобы, значит, не оголодала в пути.

– Чудесная моя мистрис Джайдэв, голубушка! Все устроилось наилучшим образом – вы завтра можете переезжать в меблированные комнаты госпожи Поллос, – обнадежила хозяйка. – Гостиная, спальня, столовая, кухня, туалетная комната с ванной в вашем полном распоряжении.

Фэйм едва удержалась, чтобы не вскочить из-за стола и не подпрыгнуть на месте, хлопая притом в ладоши от счастья. Вот он, предел мечтаний, – горячая ванна, возможность смыть с себя всю грязь, промыть волосы, привести себя в порядок.

– О! И там есть замечательная широкая кровать, – хитро подмигнула мистрис Филфир. – С настоящей периной и пуховым одеялом.

Очень прозрачный намек. Но если вспомнить об их совместной ночевке в доме шахтерской вдовы, то смущаться уже нечему. Мистрис Эрмаад, само собой, была шокирована, проснувшись так близко… слишком близко от своего спутника, и впоследствии неоднократно обдумывала причину столь внезапной доверчивости к совершенно постороннему мужчине. Вывод напрашивался только один – любая порядочная женщина может смело доверить свою честь Россу Джевиджу, он просто внушает это чувство своим присутствием. Такова сила его харизмы, власть его обаяния. Он рядом, и ты ему веришь.

«В принципе, с ним и ванну безопасно принимать», – вдруг ни с того ни с сего подумалось Фэйм.

– Ох! Вы зарделись прямо как роза, голубушка, – хихикнула Филфир, грозя смущенной собеседнице пухлым пальчиком. – Прекрасно вас понимаю. Сама была молодой, а мистрил Джайдэв… О! Он такой внушительный мужчина. Такой мужественный… На лорд-канцлера похож чем-то, между прочим.

Чтобы отвлечь даму от вопросов портретного сходства, Фэймрил стала подробно расспрашивать ее о меблированных комнатах госпожи Поллос, чем завоевала еще большее уважение домовладелицы. Дотошность в вопросах обустройства быта в женщинах всегда приветствовалась и почиталась важной добродетелью.


Со стороны Аверна дул сырой холодный ветер, он гнал по небу низкие черно-серые тучи, в разрывах между которыми то тут, то там проглядывало синее осеннее небо. Под ногами чавкал стремительно тающий снег, и казалось, будто весь Эарфирен облеплен липкой влажной пеленой, предвещающей скорую оттепель. День-два, и снова потеплеет настолько, что многие столичные обитатели вынужденно расстанутся с только что извлеченными из сундуков шубами. К открытию Выставки, по утверждению Кайра, так и вообще должно распогодиться. Но пока ветер пронизывал пешеходов буквально до костей, грозя им всяческой простудой, вплоть до пневмонии.

О ней, родимой, и велась речь, Росс вполуха слушал щебетание своего юного спутника, старательно глядя себе под ноги. Размышления о крупозном воспалении легких, разумеется, ни в коем случае нельзя считать легкомысленной болтовней, но и наиболее актуальной эта тема для лорда Джевиджа не являлась. Юноше хотелось поделиться знаниями, а милорду – подумать о своем критическом положении. Один без умолку говорил, другой сосредоточенно молчал, но обоих вполне устраивало такое положение дел.

– …и перкуторно в начале болезни в зоне воспаления звук притуплен нерезко, а тимпанически… – вдохновенно вещал будущий лекарь.

«Эх! Мне бы ваши проблемы, господин студент. Тут такие неприятности грядут, что помереть от крупа было бы удобнее для себя и полезнее для окружающих». Мысли лорда Джевиджа были мрачны, словно склепы Эль-Эглода, и так же плотно затянуты паутиной отчаяния. Развивая же кладбищенскую лирику дальше, можно сказать, что надежды лорд-канцлера успешно облеклись в погребальные саваны, а тяжесть вины перед Фэйм легла на грудь могильной плитой. Вот куда рано или поздно заводят ничем не подкрепленные приступы самонадеянности. К холодному порогу душевного ада, естественно.

«Давай будем честными, милорд, в кои-то веки можно себе позволить такую роскошь – ты проиграл. Нет ни малейшей зацепки, ни крошечной догадки, а имя виновного во всех злосчастьях мага затеряно среди сотен других имен, словно камень среди других камней на дне морском», – признался себе Росс.

А умирать-то не хотелось. До темноты в глазах, до судорог. «Жить!» – кричала каждая клеточка тела, каждая волосинка вставала дыбом от мысли о фатальном исходе. А обидно-то как! Столько всего преодолеть – препятствий, дорог, опасностей – и пасть замертво в двух шагах от победы.

– Милорд! Да на вас лица совсем нету! Плохо себя чувствуете? – всполошился Кайр, заметив, что его спутник совсем сник.

– Да нет вроде бы, – равнодушно отозвался Росс, пониже опустив поля шляпы.

Нельзя сказать, чтобы он боялся быть узнанным. Зря, что ли, лорд-канцлер надел старый потертый плащ, замотал шею шарфом и спрятал в нем подбородок, намеренно обернувшись снова бродягой, коих в Эарфирене тысячи. Стоит еще чуть ссутулиться, и никто ничего лишнего не заподозрит.

– О! Смотрите! Что-то там происходит! Пойдемте глянем!

Порой Кайр Финскотт напоминал Джевиджу веселого беззаботного щенка, мохнатого, большелапого и лопоухого, никогда не знавшего беспричинной злости, никогда не получавшего пинка из-за того, что у хозяина плохое настроение. Ну, разве только не носился парень кругами и под ногами не путался, а так – как есть неунывающий щеночек. И вот теперь он, учуяв что-то очень интересное, норовил сунуть нос в самую гущу событий.

Всю площадь перед Дворцом Правосудия заполонили разгневанные дамы средних лет. От множества пестрых шляпок и зонтиков рябило в глазах. Женщины отважно размахивали самодельными плакатами, кричали, свистели и либо аплодировали своей соратнице, выступающей с речью, либо начинали браниться в адрес Совета Лордов.

– Милитантки собрались на митинг. Они сами называют себя «воительницами», – пояснил Кайр на тот случай, если Росс вдруг запамятовал о самом скандальном общественном движении последних лет.

На страницах газет постоянно рассказывалось о скандальных выходках воинствующих дамочек. С тех пор как мистрис Лугрин Четани создала «Союз отчаянных женщин Эльлора», не проходило и недели, чтобы милитантки не устроили что-то новенькое, желая привлечь внимание к своему движению. Но, к сожалению, внимания оказалось много больше, чем результатов. Совет Лордов в упор не замечал чаяний прекраснейшей половины эльлорского общества.

– Они считают, что женщинам недоступно понимание работы правительства! Они говорят – вам нечего делать на избирательных участках, ваше место на кухнях! Они веками относились к нам как домашнему скоту! – выкрикивала в толпу высокая светловолосая женщина в ярко-синей шляпке с белым пером цапли.

– Сами – свиньи! – взорвались негодованием собравшиеся. – Бараны! Тупые похотливые животные! На бойню их!

– Нет! О нет! Лорды не хотят умирать! Они предпочитают посылать на бойню наших сыновей! И не дают нам, матерям, веками рожающим солдат, решать, нужна ли эта война! Мы хотим выбирать такое правительство, которое будет хранить в Эльлоре мир! Мы имеем право!

– Да! Право! Дайте нам право голоса! – подхватили клич милитантки. – Право! Право!

– Мы – ваши жены, дочери и матери, мы хотим быть услышанными!

Белое хрупкое перышко яростно вздрагивало, выдавая крайнюю степень возбуждения ораторши. Еще немного, и она с голыми руками бросится на штурм парламента.

– Мы не имеем права голоса, но должны платить налоги! Это справедливо?

– Нет! К черту налоги!

– Ни сета в казну!

– Пусть потрошат свою мошну, если им нужны деньги!

– Да! Да! Да!

Белокурая Лугрин вскинула руки, заставив в одно мгновение смолкнуть всех присутствующих на площади. Пронзительная тишина обрушилась не хуже кузнечного молота, высекая из недовольства и обиды настоящую ярость.

– Скажите мне, о Сестры-воительницы, разве мы когда-нибудь оставляли без помощи своих мужчин? Разве мы не вставали рядом с ними, когда наша родина оказывалась в беде? Разве мы прятались, когда наши сыновья, отцы и мужья сражались за нашу свободу? Нет! Мы всегда были рядом! Мы поднимали их мечи и копья, мы сжигали дома и нивы, чтобы они не достались врагу, мы лили кровь за Эльлор ничуть не меньше, чем мужчины! Вспомните, о Сестры-воительницы, времена Эктеллила Илдисинга – прапрадеда нашего Императора. Вспомните знаменитый Вдовий Полк, прозванный Последним Оплотом Эльлора…

Слушая речь, Росс прикрыл веки, наслаждаясь редкой возможностью помнить. В исторических хрониках битва у реки Рианнэл чуть южнее Нэну описывалась довольно подробно. 20 тысячам солдат дамодарского генерала Куффирьи противостояли 12 тысяч эльлорцев во главе с основателем династии Илдисингов – Эктеллилом-ОгнеПтицем. Два полка дамодарцев под командованием самого Куффирьи перешли вброд реку и оказались в тылу левого фланга армии Эльлора. Атака оказалась столь неожиданной, что эльлорцы отступили. Менее успешно развивалась атака через каменный мост, но и здесь воины Эктеллила были оттеснены от берега. Дорога на Эарфирен оказалась открыта вражеской армии. Дамодарец уже отправил гонца своему королю с сообщением о победе. Но тут Илдисинг ввел в дело Вдовий Полк, созданный из сыновей и жен погибших солдат и офицеров, который остановил прорыв на левом фланге. Первый Император Эльлора смог образумить бегущих солдат, ободряя их примером отважных вдов: «Вернитесь! Посмотрите на наших женщин, они стоят нерушимо! Они и есть наш Последний Оплот!»

Ораторша тоже неплохо знала историю, безошибочно цитируя особо яркие места из знаменитой «Памяти трех веков».

– …когда отступать дальше некуда, то мы – Последний Оплот, но равными нас все равно не признают!

– Позор! Скоты! Мерзавцы!

– Не встань на пути у генерала Куффирьи черные от горя вдовы, наши Лорды говорили бы ныне на дамодарском! Чем мы хуже тех храбрых женщин?!

– Ничем! Ничем, Лугрин!

Как ни крути, а в словах ораторши содержалась большая доля истины, противопоставить которой нечего, кроме упертой аристократической спеси Лордов, их же недальновидности и бессмысленного цепляния за обветшалые догмы. При всем желании что-то изменить так сложно, должно быть, пробить эту толстую стену предубеждения, веками возводимую мужчинами.

– Так сомкнем же наши ряды и плечом к плечу пойдем на штурм цитадели политического мракобесия! – провозгласила основательница движения, указывая в направлении здания парламента – «белого» дома. – И пусть только попробуют нас остановить!

Столь яростный призыв к решительным действиям вывел дежуривших рядом полицейских стражей из состояния спячки. И конечно же, редкое оцепление, поставленное скорее для улучшения показателей в отчетах, чем с какой-то практической целью, не смогло сдержать натиск раззадоренной толпы. Женщины, скандируя милитантские лозунги и потрясая плакатами, двинулись в сторону парламента. В процессе столкновения с немногочисленными полицейскими последним изрядно досталось зонтиками. Ничего серьезного, но весьма болезненно. Когда к стражам прибыло подкрепление, настроенное менее мирно, дамы тоже в долгу не остались. В грубиянов полетели камни, гнилые овощи и яйца. И началась довольно странная, на взгляд Росса Джевиджа, потасовка, своей негероичностью напоминавшая балаганную битву Марика-Простака[12] с кошачьей армией короля Мява. Ибо разгневанные дамы шипели, нецензурно ругались, царапались, а некоторые даже кусались. Но бить, а тем более стрелять в женщин законом строжайше запрещалось, поэтому полицейским ничего не оставалось, как по одной, волоком, оттаскивать нарушительниц порядка в сторону от толпы. Особо буйных приковывали наручниками к ограде Дворца Правосудия.

Самое же неприятное для невольных свидетелей происходящего, среди которых очутились Росс и Кайр, заключалось в том, что деться им с площади было некуда. Все прилегающие улочки оказались заблокированы, куда ни сунься, а на студента и бродягу полицейские смотрели косо, если не сказать подозрительно.

– Давайте-ка переждем политическую бурю в какой-нибудь подворотне, – предложил лорд Джевидж.

Ему страх как не хотелось связываться со стражами порядка, которые могли запросто надавать по шеям подозрительному типу в потасканной одежке с чужого плеча, непонятно зачем околачивающемуся возле демонстранток. Но, по всей видимости, спасительная идея посетила лорд-канцлера поздновато.

Раздосадованный невозможностью отходить наглых баб дубинкой пониже спины, бравый сержант в три прыжка настиг Росса, пытавшегося шмыгнуть в подъезд. Что ни говори, а плоть человеческая слаба и слишком уязвима. Трех несильных ударов – в солнечное сплетение, под коленки и по спине – хватило, чтобы Джевидж рухнул как подкошенный, захлебывающийся собственным дыханием.

– Предъяви-ка документики, рвань подзаборная! – грозно рявкнул полицейский.

– Ы… а… о… – просипел тот, судорожно хватая ртом стылый сырой воздух.

– Чего-чего ты там лопочешь? А ну-ка вставай! Пойдем разбираться, что ты за птица такая.

В этот момент появился еще один страж в чине капрала, но ему с добычей не повезло. Все-таки верткий студент юных годов не чета не слишком молодому, к тому же хромому дядьке. Кайр, не будь дураком и прекрасно понимая, что с отбитыми почками из соседней камеры никак старшему другу помочь не сможет, рванул со всех ног на чердак. По крышам оно всегда сподручнее от погони уходить, тем паче опыт столь экстравагантного избегания ненужных встреч у молодого человека имелся большой. Студенты никогда не были скромными паиньками, погулять-покуролесить любили во все времена. Могли и «петуха красного» подпустить, и пограбить в процессе политической борьбы за права учащихся. По сравнению с их буйствами нынешний митинг «воительниц» – чисто посиделки у престарелой бабушки за чаем с вареньем. Главное – любыми путями добраться до Университета, откуда традиционно выдачи нет.

В том, что милорд Джевидж в скором времени окажется в кутузке, Кайр нисколечко не сомневался. И не поможет спектакль на тему рейнджерского прошлого. Это в провинции вроде Бриу полицмейстерам можно пыль в глаза пустить, наврав про боевые заслуги, а столичные-то – караваи тертые, в патриотические сопли особо не верят. Вломят по печеням в целях профилактики, затем отправят на недельку-другую мести улицы, а потом пинком под зад за городскую черту. Тем более на носу Техническая Выставка, стало быть, чем меньше по улицам будет бродяг всяких ошиваться, тем лучше.

Помня про отчаянный цейтнот, который приключился ныне с милордом из-за бессонного зелья, Кайр не просто бежал – летел обратно в Университет, ибо только вмешательство уважаемого профессора Коринея могло теперь спасти лорда Джевиджа.


Мечты Грифа Деврая о высшем образовании в свое время разбились в мелкие щепы о катастрофическое безденежье. Именно поэтому он и завербовался в армию – чтобы поднакопить деньжат. Но постепенно втянулся в службу, почуял вкус к некоторой власти над себе подобными и оставил помышлять об университетском дипломе. Офицерское звание тоже надобно заслужить, его в 65-м полку имперских рейнджеров просто так не дают, а капитан Деврай мог гордиться и нашивками, и теми делами, за которые он их получил. Он и гордился. А еще – своими способностями сыщика. Хотя, откровенно говоря, найти в столичном Университете студента по имени Кайр и фамилии Финскотт оказалось делом настолько плевым, что хвастаться нечем.

Совсем другой коленкор вышел с беседой с феерическим профессором Ниалом Коринеем, коему приписывалось покровительство над вышеназванным талантливым студиозом. Лысый, аки биллиардный шар, толстый старый хитрюган довольно талантливо прикидывался маразматиком в течение двух часов, доведя терпеливого Грифа до нервического припадка. Честь ему и хвала, ибо сие искусство велико есть. Отставной капитан рейнджеров славился на весь свой полк толщиной нервов и процентным содержанием в оных металлического компонента. Скорее всего, виной тому, что Гриф Деврай в итоге начал стучать кулаком по профессорской мебели, послужило еще и терзавшее его жуткое похмелье. Запивая утрату Лалил, он накануне, как всегда, перебрал с дозой успокоительного горячительного. Атмосфера в кабинете профессора тоже аппетиту не способствовала. От одного вида банок с человечьими потрохами, плавающими в формалине, Грифа натурально мутило, равно как от красочных плакатов, изображающих вскрытые брюшные полости и мужские половые органы в разрезе. Но самым возмутительным экспонатом, имеющим для вреднючего медикуса, по всей видимости, культовое значение, был гипсовый слепок задницы с анальным отверстием, пораженным геморроем, раскрашенный в натуральные цвета. Такое себе наглядное пособие.

– Вы меня тут за идиота держите? – возопил сыщик, когда пузатое светило медицинской науки в очередной раз наплело небылиц про искомого Кайра Финскотта.

– Нет, молодой человек, это вы считаете меня умственно отсталым, – нагло заявил в ответ Ниал, ухмыляясь во весь рот. – Думаете, достаточно притащить в Университет свою ж-ж-ж… свое горячо любимое седалище и стукнуть кулачищем по столу, чтобы все окружающие помчались выполнять ваши приказы? Как бы не так! Про экстерриториальность вам напомнить или сами пошевелите мозгами? Кто вы такой, чтобы я давал отчет о моих студентах? Судебный пристав? Уполномоченный дознаватель? Ни то и ни другое. Вы всего лишь частное лицо, лезущее не в свое дело.

– А я вовсе не пришел арестовывать господина Финскотта. Я пришел всего лишь поговорить, а вы мне тут комедию ломаете, милейший. А еще профессор медицины!

Гриф откровенно пытался давить на совесть, не зная, что перед ним находится отнюдь не потомственный интеллектуал в третьем поколении, а рыбацкий сын и отрекшийся маг и посему взывать к подобной тонкой душевной субстанции несколько неуместно. И не потому, что Ниалу Коринею оная неведома, просто напугать человека, прошедшего закалку Хокварской академией и нравами научного сообщества, невозможно по определению.

– Сейчас моего юного ученика в столице нет, с разрешения декана послан Кайр Финскотт в помощь знакомому коллеге. Приходите после 11-го числа, попробую разыскать вам парня для собеседования, – юлил мэтр, пытаясь как можно скорее сплавить настырного сыщика с глаз долой.

– Мэтр, вы ведь взрослый человек, вы должны понимать, что ваше упорство вызывает нездоровое подозрение в причастности вашего ученика к расследуемому мною преступлению.

На гипсовую задницу Гриф старался не смотреть, хотя чертова штуковина отчего-то так и притягивала к себе взгляд. Видимо, на такой эффект и рассчитывал хитрый пузан.

– Судя по всему, ваши умозаключения, господин сыщик, весьма далеки от истины, – ухмыльнулся мэтр. – Не стоит цепляться к талантливому пареньку только потому, что он мог оказаться не в том месте и не в то время.

– Это уже мне судить, господин профессор, – отрезал Деврай.

– Вот идите и судите где-нибудь в более ж-ж-живописном месте…

В этот миг дверь в кабинет распахнулась без стука, и внутрь пулей влетел Кайр Финскотт – весь перепачканный пылью, с клочьями паутины в волосах, запыхавшийся и с совершенно безумными глазами:

– Все пропало! Милорда нашего замели в участок! Спасайте! – проорал он во всю глотку.

– Ага! – возликовал Гриф и мертвой хваткой впился в воротник студенческой шинели. – Попался!

– Гу-гу-гу… и тра-ля-ля! – взревел профессор, вскакивая со своего любимого кресла с резвостью, достойной горного архара, неожиданной для столь упитанного человека.

С неслыханной ловкостью он схватил обоих визитеров за уши – Кайра за правое, Грифа за левое – и, словно расшалившихся мальчишек, дернул в противоположные стороны. И пока те синхронно выли от боли, тревожно спросил у юноши:

– Что случилось? Быстро, кратко и по существу. Я слушаю.

Надо сказать, по быстроте и содержательности повествование Кайра Финскотта побило все существующие рекорды, невзирая на боль в ушной раковине. А уж насколько впечатлило оно уважаемого профессора, вообще никакими словами не передать. Вернее, слова-то есть, но большинство из них непечатны, а за некоторые из них полагается небольшой штраф, ежели употребимы будут в общественном месте в присутствии женщин и малолетних детей.

Медицинская кафедра императорского университета еще не знала такого… с позволения сказать, жопоизвержения из уст мэтра Коринея, хотя крепкие стены и луженые уши ученых мужей были закалены многими годами практики.

– ВсеТворец-Милосердец! Ну отчего же вы все время ищете приключений на свою драгоценную ж-ж-жизнь? А? Почему со мной вот уже пятнадцать лет ничего опаснее пережора не случается? – вопрошал уважаемый мэтр чисто риторически, обращаясь отчего-то не прямо к молодым людям, а к двум сросшимся уродцам в банке. – А все потому, что работаю и не лезу ни в магию, ни в политику! Идемте, надо торопиться.

И тут очнулся Гриф Деврай, он загородил спиной дверь и многозначительно положил ладонь на поясную кобуру:

– Покамест никто никуда не идет. А вам, юноша, – он обвиняюще ткнул пальцем в грудь Кайру, – я вообще-то хочу задать пару вопросов о событиях ат-нил-нэнил этого года.

– Че-е-его?

– Что вы делали в ночь с 21-го на 22-е число месяца нэнила и последовавшее за ним утро? Заметьте, я не спрашиваю, где вы были, потому что точно знаю – в окрестностях Хокварской Магической академии.

Кайр круглыми от ужаса глазами поглядел на наставника, как бы испрашивая совета.

– Господин Деврай – частный сыщик, – заявил зловредный профессор. – Думай, прежде чем сказать.

– Значит, я ничего говорить не буду.

«Ах ты ж клистирная трубка!» Гриф только зубами скрипнул от злости. Теперь парнишку пытай и жги огнем – ничего не скажет. Это же сразу видно – по горящим глазам, по сжатым до белизны губам. Такие вот упертые мальчишки, свято верящие в свои непорочные идеалы, всегда считают, что умеют по-настоящему хранить тайны. И честно хранят… до той поры, когда ими займется профессионал. Или маг.

Деврай печально вздохнул:

– Очень похвально, юноша. Ваше упорство выглядит весьма героически. Рекомендую задвинуть пламенную речь о том, как нехорошо предавать друзей. Потому что я как раз слушатель благодарный, оценю в меру сил, ибо человек простой, всего лишь бывший капитан рейнджеров, занявшийся сыском. А вот когда по вашу душу явится мэтр Эарлотт…

И про себя отметил, как напружинился пухлый профессор. Того и гляди прыгнет, аки тигр.

– Ему потребуются ответы, кто убил Гериша Бириду и Скольдиама Дайре. И можете не сомневаться – вы расскажете все-все.

Но вместо того чтобы задрожать от страха и начать исповедоваться доброму сыщику как на духу, Кайр Финскотт расцвел обаятельной улыбкой и чуть ли не обниматься к Грифу на шею кинулся и без остановки затараторил:

– Вы-то нам и нужны, мистрил Деврай! Надо же, как удачно! Прямо, как говорится, на ловца и зверь… того… бежит. Да! Да! Да! Вас сам ВсеТворец послал, не иначе. Сами сказали, что были рейнджером? Милорд тоже… то есть он так говорил… сержант второй стрелковой роты… вы пойдете и вроде как удостоверите личность… это очень важно. Мистрил Деврай! Милорд сам расскажет.

– Какой еще милорд? – удивился сбитый с толку сыщик.

– Вот ведь ж… – как-то обреченно и устало молвил профессор Кориней и, бессильно всплеснув руками, плюхнулся на жалобно скрипнувший стул. – Вот тебе конспирация! Вашу ж мать, Финскотт!

Все сущее в мире подвластно естественным переменам – дети растут, старики усыхают, умный становится мудрым, тупой постепенно деградирует, и только одна вещь остается величиной абсолютной – неимоверная длина человечьего языка.


– Что вы себе позволяете, милорд? Я не потерплю…

Когда Даетжина гневалась по-настоящему, а не притворно, в ее резком голоске сразу же прорезывались металлические нотки. Зачастую настолько явственно, что воздух вокруг электризовался и начинал тихонечко искрить. На непосвященных и малообразованных людей зрелище действовало завораживающе, но командор Урграйн видывал виды. Его смутить простенькими фокусами сложновато будет. Он скорбно изогнул бровь.

– Мис Махавир, я всего лишь выполняю свой профессиональный долг, в меру сил и умений служа его императорскому величеству верой и правдой. И мой долг повелевает привлечь вас к данному разговору, тем более что речь идет о безопасности Империи. И, как верноподданная короны, вы обязаны помочь следствию.

– И для этого вы останавливаете мой экипаж прямо посреди дороги, словно я какая-то беглая преступница? – возмутилась магичка. – Должно быть, вы набирали своих бравых акторов на большом тракте, среди разбойников. Уж больно схожи замашки.

– Насчет замашек поверю вам на слово, мис, – многозначительно ухмыльнулся Лласар. – Хотя на будущее предостерегу вас от столь тесного знакомства с криминальными личностями.

Сомнительно, чтобы кислая улыбочка Даетжины в полной мере отражала ее душевное состояние, слишком крепко сжимала она свои маленькие кулачки.

Беседа происходила в непритязательно обставленном кабинете, специально предназначенном для приватных бесед командора Урграйна с теми из гостей, кто появился здесь не совсем добровольно, но чей высокий статус не совместим с суровым интерьером настоящей допросной Тайной Службы. На взгляд Лласара, очень даже милый кабинет: обитые тканью веселенькой расцветки стулья, кехтанский ковер, портрет Императора и большое окно. Ни тебе металлических лавок, прикрученных к полу, ни тебе толстых решеток и кирпичных стен с торчащими из них кольцами для кандальных цепей. Разве мы – варвары? Разве не понимаем, что на дворе новый век, век небывалого прогресса и гуманизма? Вот только госпожа чародейка отчего-то мостилась на мягком стуле так, словно злобный командор усадил ее в одних панталонах да на раскаленную сковородку.

– Так как дело о прошлогоднем мятеже до сих пор не закрыто и следствие продолжается, а в ходе расследования вскрылись новые факты и детали, то я просто вынужден пригласить вас на небольшую беседу, – пояснил командор с нежной улыбкой на устах и на всякий случай уточнил: – Как свидетельницу. Пока как свидетельницу. Поверьте, задержу очень ненадолго. Какой-то часик-другой, и можете быть свободные.

– Замечательно. Если у вас есть вопросы ко мне, задавайте, и покончим с этим. По крайней мере, отпустите мэтра Дершана.

– Отпустим, непременно отпустим, – посулил Урграйн и тут же подметил, как ослабла хватка на ручке крошечного мехового ридикюльчика. – Посмотрим, что нам поведает многоуважаемый мэтр.

Лигру Дершан в этот самый момент парился в той самой пресловутой допросной, в полном одиночестве, не зная, что и думать о дальнейших намерениях командора, а еще больше терзаясь сомнениями относительно замыслов мэтрессы. В данном случае репутация мис Махавир работала против нее. Ни для кого ведь не секрет, что склонность Даетжины к сепаратным сделкам превышает всякую допустимую норму, а попросту говоря – предаст соратника в случае чего и глазом не моргнет.

К слову сказать, магичка верила своему коллеге ничуть не больше.

– Немедленно освободите меня! – взвилась чародейка. – Это произвол! Вы должны были вызвать меня специальной повесткой…

Лласар жестом балаганного фокусника извлек прямо из воздуха легко узнаваемый синевато-серый конверт с гербовой печатью:

– А вот и повестка. Прошу ознакомиться.

И расцвел счастливейшей из улыбок.

– Наконец-то вы вернулись к букве закона, – якобы удовлетворенно вздохнула Даетжина и, внимательнейшим образом изучив содержание повестки, поставила витиеватую подпись в графе «Персона ознакомлена». – Что ж, давайте собеседоваться, милорд. А то я тороплюсь.

– Куда же? – как бы невзначай полюбопытствовал Урграйн.

– А вот это уже не ваше дело, – отрезала магичка.

– К нам поступил сигнал от бдительного гражданина, который утверждает, что в подвале дома номер 19 по улице Садовой захоронен труп его бывшего владельца – мэтра Уэна Эрмаада. И в данный момент мои люди проводят спешные раскопки. Что вы можете сказать по этому поводу, мэтресса Махавир? Имеете что добавить?

На самом деле в данный момент актор-экзорт[13] Тайной Службы, из числа магов-ренегатов, старается выдавить из кузена пропавшего колдуна хоть что-нибудь ценное или хотя бы внятное. А мис Лур, в свою очередь, пытается оправдаться за поднятую ею же тревогу. Шутка ли – за каких-то два часа организовать засаду на хитрую магичку, оторвать экзорта от специальной подготовки к предстоящему открытию Выставки. Такие люди, как маги, редко по доброй воле идут против собственной природы. Знаменитый профессор Ниал Кориней – редкостное исключение из правил. Большинство экзортов служили в Тайной Службе вынужденно, спасаясь от мести своих коллег по цеху. Откровенно говоря, переход во вражий стан делался в положении крайне отчаянном, когда отступать дальше некуда. Так называемая Печать Ведьмобоя, которой клеймили новообращенного экзорта, не смывалась и обрекала волшебника-ренегата на пожизненную службу короне. А посему нрава эти несчастные во всех смыслах люди оказывались соответственного – неуживчивого, взрывного и прямо-таки свирепого. Поди уговори такого все бросить и рыться в чужом подвале.

– А при чем здесь я? – удивилась Даетжина.

– Как это при чем? Сначала вы состояли в… хм… близких отношениях с мэтром Эрмаадом, потом переключились на его родственника. Вам так понравилась спальня на Садовой? Или мужчины из рода Эрмаад обладают какими-то выдающимися… дарованиями?

Это было грубовато. Лласар рискованно балансировал на грани между дурным вкусом и откровенной бестактностью.

– Фи! Да вы извращенец, милорд. Смакуете подробности чужой интимной жизни за неимением собственной?

– А вы не знали? – делано всплеснул руками командор. – Столько лет подглядывать, подслушивать и общаться с мажьей братией и не приобрести хотя бы одну профессиональную привычку было бы странно и неестественно. Вот так послушаешь о ваших… сердечных подвигах и начнешь поглядывать на пожилых дам с нездоровым интересом.

«Мы – квиты, старая выхухоль?» – злорадно подумал лорд Урграйн. Он очень не любил, когда ему напоминали о многолетнем печальном романе с замужней женщиной, кончившемся трагически для всех участников сложного любовного многоугольника. Просто Ллласар никому и никогда не показывал широкие шрамы на внутренних сгибах локтей, а его высокое положение помогло замять неприятную историю.

– Я ничего не слышала о ни о каком трупе в подвале, – отрезала смертельно обиженная мэтресса. – Я могу идти?

– Конечно! Конечно нет! Никуда вы не пойдете! Мы еще не договорили.

И как ни злился командор на мис Лур, но все же что-то в поведении Даетжины казалось ему до крайности подозрительным. Куда это она так торопится? Куда спешит? Словом, Урграйн тут же преисполнился нехорошими предчувствиями, именуемыми в научных кругах интуицией, голосом коей он никогда в своей жизни не пренебрегал. И чем пристальнее вглядывался глава Тайной Службы в сидящую напротив магичку, тем сильнее хотелось ему задержать сладкую парочку – мис Махавир и мэтра Дершана – в качестве собеседников до самого утра.

– А может быть, мой информатор напутал и труп Эрмаада лежит в леднике вашего дома, мис Махавир? Лежит себе и дожидается, когда вы соизволите провести некромантский ритуал.

– А-а-а-а… эта маленькая шлюшка-горничная, – догадалась Даетжина. – Вот чьи ушки стоит укоротить вместе с языком.

Не сказала, нет, прошипела, словно разъяренная кобра. Того и гляди ядом плюнет.

– Но-но, милейшая мис Махавир, я вам не советую связываться с одним… одной из самых опасных наших акторесс. Еще неизвестно, чей язык станет на два пальца короче, а ушки… – Он покосился на пунцовые мочки собеседницы, в которых, будто маленькие булавы, яростно покачивались жемчужные серьги. – А ушки останутся на прежнем месте. Так что забудьте, драгоценная, и выкиньте из головы ваши кровожадные планы. И вернемся к нашим баранам… то бишь подвалам.

Ежели бы не чрезвычайно неприятное ощущение надвигающейся не пойми откуда угрозы, то Лласар Урграйн испытал бы полнейшее удовлетворение даже от столь мягкого допроса самой могущественной и зловредной чародейки Эльлора. Казалось, что Даетжину поджаривают заживо на медленном огне, так неудобно она себя чувствовала с каждой следующей четвертью часа. Трясущаяся от нетерпения волшебница, нервно кусающая губы и обильно потеющая… О! Какое еще зрелище способно так сильно порадовать жестокое сердце главного охотника на ведьм? В чем-то мис Махавир права, он все-таки извращенец, если получает несказанное удовольствие от моральных мук немолодой женщины, годящейся ему в прабабушки, и не испытывает при этом ни малейших угрызений совести. Пусть эта хладнокровная стерва хоть на миг ощутит то бессилие, которое испытывали все ее жертвы, и прежде всего те, чья жизненная сила пошла на поддержание этих щечек свежими и розовыми, губок – пухлыми, а кожи – гладенькой, как у ребенка. Официально считалось, что долгая жизнь и молодой вид даруется какой-то сложной формулой-заклинанием. ВсеТворец, как смешно! Как бы не так! Хитрые паучихи-магички ради сохранения молодости веками воровали друг у друга Силу и устраивали настоящую охоту за юными дурехами с зачатками Дара.

У лорда Урграйна постепенно унялась изжога, порожденная злостью на мис Лур, когда стало понятно, что в подвале дома на Садовой ничего, кроме кадушек с соленьями, не водится, а добраться до тайн и тайников мэтрессы Махавир будет столь же сложно, как снять бриллиантовую корону с головы мраморной статуи ВсеТворца в главном храме священного города Нэну.

Ничего-ничего, он еще доберется до незадачливой агентессы. Ох и доберется!

С одной стороны – требование Императора, с другой – игра с лжеканцлером. И обоим ну просто позарез нужна мистрис Эрмаад. Раилу сложно объяснить, почему всемогущая Тайная Служба за целый год не удосужилась найти одну беззащитную женщину, так тесно связанную общей тайной с подлинным Россом Джевиджем. Но как, скажите на милость, как догадаться, каким мозжечком додуматься о маленьком домике в Сангарре, который по всем реестрам то ли перепродан, то ли сгорел? Если уж быть абсолютно откровенным, то Лласар долгое время был убежден, что Уэн Эрмаад удавил женушку под шумок и ее труп давно гниет где-то в лесных чащах к северу от столицы.

Для двойника Джевиджа надо изображать развитую бурную деятельность, что тоже не так просто сделать.

Вот и куда прикажете податься бедному командору? Везде клин, куда ни кинь.


Сейчас бы стаканчик домашнего самогона, настоянного на шишках хмеля, прямо в глотку. Сейчас бы рюмку яблочной водки, которую подают в шиэтранских трактирах. Или хотя бы глоток родного эльлорского пива. Чтобы хоть как-то сбить накал бушующей в душе злости на саму себя, на тупую идотку, возомнившую себя самой великой акторкой за всю историю Тайной Службы. А тщеславие – это, между прочим, девочка моя, большой грех, незамедлительно ВсеТворцом наказуемый.

Только не нужно думать, что Лалил любила выпить, совсем даже наоборот. Наглядевшись на бабку-пьянчужку, двоюродных теток – запойных и синюшных подзаборниц, мис Лур обходила стороной хмельные радости. Наверное, потому, что у нее в крови текло знание, как после третьего стакана приходит теплая дремота и дарит не только забытье, но и равнодушие, когда становится наплевать на обиду, начхать на боль и положить с большим прибором на любое унижение. Спускаться по лесенке всяко проще, чем подниматься.

Но сейчас Лалил Лур хотела залить свое разочарование в собственных силах. Хорошо, что возможности такой не было, а то не устояла бы, видит ВсеТворец.

Командор Урграйн не тот человек, чтобы спускать подчиненным столь серьезную оплошность.

Девушка закусила до крови губу, стараясь отрешиться от картинок, подкидываемых разыгравшимся воображением, вроде изгнания в какой-нибудь задрипанный городишко на Востоке, работать кассиршей в местном отделении банка «Империя-Центр». В качестве живого щита на случай ограбления, а там это дело случается через два дня на третий. Новые земли, новые люди, много золота в чужих карманах, много свинца в револьверных барабанах.

«Интересно, Гриф поедет на Восток?» – спросила она себя, хотя прекрасно знала ответ. Все женщины знают, когда мужик спекся и увяз намертво. Знают и молча улыбаются своему отражению в окне или в зеркале.

– Вы увидели что-то смешное в сложившемся положении, мис Лур? – устало спросил лорд Урграйн.

Опять умудрился подкрасться, точно тать ночной, а ходит он и в самом деле бесшумнее кошки. А вот выглядел командор отвратительно – бледный, под глазами черные мешки, весь лоб в морщинах. Прислонился спиной к двери и руки сложил на груди, а взгляд точно раскаленный прут в руке палача, аж насквозь пропекает.

– Я виновата, милорд.

Знала, шлюхина дочь, что покаянную голову меч не сечет и петля не берет. А еще помнила, как Лласар сам наставлял ее накануне первой встречи с его высокопревосходительством лордом Джевиджем: «Отвечай честно, как на духу, о чем бы ни спрашивал. Ему все равно, но ложь Росс почует в один миг».

– Я знаю… но до конца не уверен, в чем именно.

– То есть? – удивилась девушка.

– Вчера в особняке лорда Джевиджа появилась женщина, по описанию похожая на мистрис Эрмаад. Причем она была вместе с самим милордом. Как раз в то самое время, когда он находился на заседании комитета по подготовке Выставки.

В голосе Лласар Урграйна порванной струной звенело подлинное отчаяние.

– Как это?!

Лалил окончательно растерялась.

– Отличный вопрос, мис Лур, и нам с вами предстоит выяснить, что происходит… – задумчиво молвило начальство и буквально через несколько мгновений, окончательно собравшись с духом, заявило: – Я приказал доставить из гостиницы ваши вещи, переодевайтесь во что-то более… приемлемое, и через полчаса я буду ждать вас в своем кабинете.

Девушка до сих пор была одета в форменное платье горничной.

– Слушаюсь, милорд.

– И еще один вопрос… вы любите пончики с вареньем?

– Угу, – мурлыкнула Лалил и по-кошачьи облизнулась.

– Тогда не опаздывайте на совещание, – буркнул командор и поспешно вышел из комнаты.

Ее необъяснимая моложавость всегда казалась ему чем-то мистическим, вроде родового проклятья или благословения. Слишком умные и жесткие глаза на почти детском личике – это немного страшно. Мис Лур наверняка умерла бы со смеху, дознавшись, что лорд Урграйн считает ее своеобразным талисманом на удачу.


На север уносились рваные тучи, похожие на летящий росчерк смертельного приговора, начертанный черной тушью прямо по багряно-алому закатному небу. Солнце садилось, сумрак густел, натужно скрипели под порывами ветра старые тополя и ясени, шуршали крылышками растревоженные переменой погоды летучие мыши, а молчали только столетние мертвецы в тесных могилах и сырых склепах – в Эль-Эглод возвращалась злодейка-ночь. Она осторожно подкралась к Фэймрил Эрмаад, пристроилась рядышком и тихонечко поскреблась острым коготком в сердце.

«Сидиш-ш-ш-шь? Мечтаеш-ш-ш-шь? – спросила ночь, сквозняком скользнув по волосам. – Дж-ж-жевидж-ж-жа ждеш-ш-ш-шь?»

Поначалу Фэйм не поддалась на провокацию. Она была полностью уверена – Росс прекрасно знает о грозящей ему опасности, помнит, что нужно выпить антидот, а если вдруг запамятовал, то рядом есть Кайр. Да и вообще милорд – человек обязательный и пунктуальный, он в ладах со временем и вернется, как условились, до заката. Посему спокойно готовила на ужин кашу, мыслями пребывая в местах гораздо более приятных, чем кладбищенский дом. Думалось мистрис Эрмаад о маленькой девочке, отныне носящей имя ее покойной дочери. Киридис на староэльлорском означает Принцесса Травы, красиво и символично. В старинных сказках одноименной фее приписывались всевозможные добрые чудеса, начиная с благополучного возвращения домой заблудившихся детей и заканчивая воссоединением сердец разлученных влюбленных.

Думала, мурлыкала под нос детскую песенку, приглядывала за варевом в котелке, чувствуя себя большой, мягкой и полосатой:

– Кашка в горшочке буль-буль, кошка у печки мур-мур, спи, моя крошка, бай-бай, глазки свои закрывай…

Но за стенами дома становилось все темнее и темнее, а на душе у Фэйм все тревожнее и тревожнее. И сколько ни уговаривала она себя, что время еще есть, что Росс взрослый и не заблудится, но постепенно куда-то вместе с последними лучиками солнечного света утекла вся убежденность, что все обойдется.

«Все будет в порядке, все будет хорошо. Он скоро придет. Вот-вот, совсем скоро».

И тем не менее мистрис Эрмаад не поленилась подняться по шаткой рассохшейся лестнице на второй этаж, отодрать доску на окне, чтобы из него прокричать: «Росс! Росс!» – в надежде, что он где-то совсем рядом. Но в ответ ей только расхохоталась ночь и дыхнула в лицо холодным влажным ветром. Ночь, мгновенно вспыхнувшая сотней оранжевых глаз.

– ВсеТворец-Зиждитель! На Тебя одного уповаю, Тебя одного зову, Тебе вверяю дух свой!

Страх мгновенно растерзал в клочья хрупкий душевный покой женщины. В пыль, в прах, в ничто обратились мысли и чувства. Полосатую кладбищенскую кошку поймали живодеры и веселья ради забивают камнями. Каждый камень – вариант постигшей Росса Джевиджа страшной участи: милорда убили-зарезали-застрелили, он умер из-за зелья, он избит и при смерти, заключен в тюрьму, пойман врагами, пытаем и скован чарами. Неведомо сколько прорыдала мистрис Эрмаад, сжавшись в комок возле огня и раскачиваясь из стороны в сторону.

Он не вернулся! Случилось что-то ужасное! Все пропало! Что же делать? Что может сделать трусливая беспомощная тетка, сидящая в отрезанной от всего мира развалюхе посреди кладбища, окруженная со всех сторон стаей ночных голодных тварей? Ничего! Совсем. А нужно бежать к профессору, звать на помощь Кайра, искать лорда Джевиджа, пока еще есть немного времени. Фэйм прижала к груди пузырек с противоядием и стальную «раковину»-ключ. Два главных сокровища, бесполезные в отсутствие живого и здорового Росса. Как тут не прийти в отчаяние?

Она так и сделала – билась головой об собственные колени, выла, молилась, дергала себя за волосы.

«Ничтожество! Ты самое никчемное существо на всем белом свете!»

Но отчаяние в безнадежном положении даже полосатых кошек превращает в кровожадных тигров. Или сводит с ума.

– Надо идти к профессору, – вслух сказала себе Фэймрил и сама себе ответила: – Но до утра за порогом хозяйничает нечисть. – И тут же возразила: – Росс не боялся огнеглазых, это они страшились подойти ближе. Но он не в своем уме… буквально… в изначальном смысле…

Что-то вертелось на языке, что-то важное. Не в силах терпеть этот душевный зуд, Фэйм волчком закружилась на месте. Губы ее онемели и распухли от плача, в горле першило.

– Я. Должна. Стать. Безумной.

Где же тот колодец, на дне которого спит черное звездное небо? Где же тот источник, чья вода ядовита и дарует разуму сладостный сон забвения? Нет их, и не было, и не будет. Ибо каждый сам себе небеса и преисподняя, каждый сам себе родник счастья, вулкан страсти, река печали и море беспокойства. И сияющая вершина чести, и бездонная пропасть подлости.

Ступить нелегко на тропу подлинного безумия, она усыпана битым стеклом неисполненных обещаний, она затянута паутиной равнодушия и ведет в туман неизвестности. Когда идешь по ней, то оставляешь за собой кровавые следы.

Но Фэймрил Эрмаад не устрашилась трудностей. Глупая полосатая кошка, всегда считавшая себя трусихой и рохлей. Она не знала, что ждет ее в конце пути. И все равно отправилась в дорогу, обратно через прошедший год испытания одиночеством, через пятнадцать лет с Уэном, через смерть Кири, к той девушке в платье цвета лаванды и белой атласной лентой в косе, игравшей на пианино грустную мелодию. Только слушал ее вовсе не благородный лорд Сааджи, а молодой гвардейский офицер, удивительно неулыбчивый, сероглазый, внимательный. Он еще не герой и не знаменитость, не изукрашен шрамами, здоров и уверен в своих силах. Они оба еще не ведают о будущем. Девушка о том, что станет живой игрушкой, а сероглазый офицер – расчетливым кукловодом, и встретиться им доведется только через двадцать лет.

Девушка оборвала прихотливую мелодию и поглядела в окно…

Молодой человек вежливо встал со стула…

С обнаженного клинка его палаша на паркет капала свежая кровь…

– Я. Люблю. Его. Я. Сумасшедшая, – молвила Фэймрил Бран Эрмаад так же спокойно, как если бы попросила в кондитерской пирожное, надела старое пальто, сунула в один карман противоядие и «раковину», в другой – револьвер.

А потом решительно распахнула входную дверь и шагнула в ночь.


Глава 12 Лица и личины | Честь взаймы | Глава 14 Гори, гори в ночи…