home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




И ЦАРСКОЙ ВЛАСТЕЙ В 1905-1916 ГГ.

С давних времён Цари и Императоры наши называются самодержавными и единодержавными, и в их Самодержавии и единодержавии, вместе с Православием, заключаются мощь, ширь и слава России: ибо с тех пор, как благоверные Цари наши собрали и сплотили отечество наше в одно целое политическое тело, оно быстро стало укрепляться и распространяться во все концы, и ныне находится милостию Божией на высоте своего политического положения. Единодержавие есть самая естественная, разумная и самая полезная для земных царств форма правления, самая надёжная власть, так как она происходит непосредственно от Бога, единого Творца и Вседержителя мира.

Иоанн (Сергиев) Кронштадтский, протоиерей, св.

(Цит. по: Черняев Н.И. Мистика, идеалы и поэзия русского самодержавия / Сост. М.Б. Смолин. М., 1998. С. 222-223).

Дореволюционная история Русской Церкви — это история величественных храмов и обителей, сиявших золотом и драгоценными камнями иконостасов, беспримерных по своей пышности и величественности богослужений, богатейших монастырей и архиерейских кафедр, безмятежного и мирного жития их обитателей под постоянной защитой и неизменным покровительством государственной власти, пользовавшихся изобилием земных благ.

Шавельский Георгий, протопресвитер, профессор Софийского университета (1935-1937 гг.).

(Шавельский Георгий, протопресвитер. Русская Церковь пред революцией. М.: Артос-Медиа, 2005. С. 12).

В начале 1904 г. начались боевые действия на Дальнем Востоке. 23 января Япония разорвала дипломатические отношения с Россией и в ночь на 27-е число, атаковала русскую эскадру, стоявшую на рейде Порт-Артура. Началась Русско-Японская война.

28 января 1904 г. определением Св. синода были установлены особые возглашения на ектениях и молитвах на литургии об укреплении русской армии1"8. В тот же день первенствующий член Св. синода митрополит С.-Петербургский Антоний (Вадковский) направил императору Николаю II «Всеподданнейшее письмо» с выражением молитвенных благожеланий «по случаю открытия военных действий на Дальнем Востоке». Владыка, посылая с письмом во благословение икону св. князя Александра Невского, в частности, говорил: «Дерзай, Государь. Кто Бог велий, яко Бог наш. Молитва наша за Тебя усердная, преданность наша Тебе крепкая.

178

Церковный вестник. СПб., 1905. № 1. С. 3.

Будем молиться неустанно, но сумеем — как нужно будет — и умереть за веру, за Тебя и Отечество. Располагай нами и имуществом нашим. Нужно будет — церкви и монастыри внесут драгоценные украшения святынь своих на алтарь Отечества. Поборника имеем Христа Господа и молитвенно воспеваем: дерзайте убо, дерзайте, людие Божии: ибо Той победит враги, яко всесилен. Аминь». Император ответил резолюцией на этом письме: «Искренно благодарю вас, владыко, и разрешаю напечатать копию письма вашего. Особенно тронут иконою»201.

Первоначально общество восприняло войну патриотическим порывом: победа великой России над маленьким островным государством казалась очевидной. Однако постепенно первоначальный патриотический порыв из-за череды военных неудач стал сменяться на разочарование и сомнение в собственной силе. Война показала обществу серьёзные недостатки в механизме государственного управления. Взоры общественности обратились к поиску причин поражений.

Началась работа в сфере государственного законодательства. Она была подхвачена и церковными кругами. В церковной и светской печати стали всё чаще появляться утверждения о неканоничности сложившихся в России церковно-государственных отношений202 и как следствие — о необходимости проведения во внутрицерковной жизни реформ, и в частности — о восстановлении патриаршества. Однако особо актуально вопрос о реформе Православной церкви зазвучал после обнародования с высоты престола 12 декабря 1904 г. указа «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка». В нём объявлялось о планируемых реформах в государстве: в частности, свободы вероисповеданий203. Планировалось, например, позволить подданным переход из православия в другие христианские исповедания204.

Сразу после появления высочайшего указа на заседании Комитета министров выступил первенствующий член Св. синода митрополит С.-Петербургский Антоний (Вадковский). Он указал, что в связи с предполагаемым изменением государственной политики, касающейся вероисповеданий, необходимо менять и правовое положение РПЦ в государстве. Митрополит объяснял это тем, что в противном случае Православная церковь может оказаться единственной из всех конфессий, стеснённой в своих действиях. Например, если остальные вероисповедания получат свободу проповеди, то «господствующая» церковь, связанная административными и идеологическими узами с государственным аппаратом, не сможет воспользоваться предоставленными правами.

Митрополита Антония поддержал председатель Комитета министров С.Ю. Витте205. В феврале 1905 г. он внёс на обсуждение правительства записку «О современном положении Православной церкви». В ней говорилось о необходимости отмены петровской реформы церковного (синодального) управления, созыве собора и восстановлении «соборности» во всей жизни РПЦ. В частности, Витте ссылался на слова видного богослова, преосвященного Сергия (Страгородского): «Объявить теперь свободу совести для всех, это значило бы всем развязать руки, а деятелей Церкви оставить связанными»206. В записке намечалась предварительная программа преобразований: обновление прихода, материальное обеспечение духовенства, децентрализация церковного управления и преобразование духовных школ. Витте был затронут и вопрос об отчуждённости от церкви интеллигенции, которой сама церковь должна была сделать шаг навстречу207.

В то же время, в феврале 1905 г., столичный митрополит составил для Витте записку «Вопросы о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной Церкви». В ней рассматривались вопросы реформы церковного управления, и перед властью ставился принципиальный вопрос: не настало ли время для ослабления контроля государства над церковью? Тем самым речь заходила о необходимости предоставления церкви свободы управления и об уменьшении компетенции обер-прокурора Св. синода. Таким образом, два представителя высших органов имперской и церковной властей высказали практически единую позицию о неотложном проведении комплексной церковной реформы.

Однако резко против таких намерений изменить положение Православной церкви в Российской империи высказался обер-прокурор Св. синода К.П. Победоносцев. 2 марта 1905 г. он направил государю специальное письмо, в котором заявил о своём категорическом несогласии с позицией Витте и Антония. В письме о столичном архиерее фактически говорилось как о политическом авантюристе, преследовавшем в деле церковной реформы свои корыстные цели. (В случае установления патриаршества Антоний, как столичный архиерей, имел реальные шансы возглавить РПЦ.) 13 марта Победоносцев убедил императора, чтобы вопрос о церковных преобразованиях был передан для рассмотрения из Комитета министров в Св. синод. Победоносцев мотивировал свою точку зрения тем, что если органы государственной власти займутся вопросами реформирования РПЦ, то тем самым авторитет Св. синода будет умален. Вследствие чего могут произойти крупные внутрицерковные осложнения208.

Через несколько дней, 17-го числа, до членов Св. синода было доведено решение Николая II о предоставлении им права рассматривать вопрос о преобразованиях в церковном управлении. На следующий день синодалы подготовили и подписали специальное обращение к государю. В нём они поблагодарили императора за почин в церковных преобразованиях, упомянув при этом патриаршество и соборность как древние формы церковного управления. Тем самым был сделан намёк, что поскольку инициатива реформ исходит сверху, а члены Св. синода — лишь исполнители высочайшей воли, то царь должен-де принять их волеизъявление как изошедшее вроде бы от него самого209.

На заседании Св. синода 22 марта 1905 г. архиереями было принято решение ходатайствовать перед императором о созыве в Москве всероссийского собора епархиальных епископов для учреждения патриаршества и для обсуждения перемен в церковном управлении. Синод при этом должен был стать совещательным органом при первопрестольном архиерее. Причём мотивировка восстановления патриаршества была следующей: «чести ради российского государства». На следующий день об этом решении Св. синода было доложено государю Николаю II210.

Надежды на скорое восстановление в РПЦ и патриаршества и соборной формы управления зазвучали со стороны и других иерархов. Например, об этом высказался викарий С.-Петербургской митрополии епископ Нарвский Антонин (Грановский). 24 марта на страницах столичного издания появилась его небольшая статья, написанная витиеватым, отчасти эзоповым языком и в несколько мечтательном духе. В ней говорилось о патриархе как о духовном отце царя и как ходатае перед государственной властью за народ211. О необходимости церковной реформы открыто стали высказываться и другие архиереи. Причём с введением патриаршества они начали связывать освобождение церкви от «стеснений и указаний» светской власти212. (Хотя царская власть не является светской в буквальном смысле: её можно называть и духовной, поскольку император — помазанник Божий.)

Однако зазвучали и протесты против проведения церковной реформы. Они стали раздаваться не только от обер-прокурора, но и со стороны разных групп духовенства и видных богословов — сторонников восстановления приходского самоуправления в рамках синодальной системы. В частности, звучали мнения о несвоевременности преобразований. Указывалось, что духовенство стремится освободиться от внешнего государственного контроля и надзора за своей деятельностью для того, чтобы делать в церкви всё, что ему самому заблагорассудится213 214. По выражению профессора Петроградской духовной академии Б.В. Титлинова, иерархия «спала и видела, чтобы отделаться от государственного контроля и по-

w 192

«семейному» устроиться в церковном деле» .

Известны доводы К.П. Победоносцева против проведения церковной реформы и созыва Поместного собора. Они зафиксированы в двух собственноручно сделанных обер-прокурором весной 1905 г. черновых записях докладов государю императору. Один документ датирован 25 марта, а другой — 30-го числа того же месяца. В первом из них говорилось, что реформа церковная грозит таким умножением народной смуты, которую нельзя и предвидеть. «Все газеты революционного направления ухватились за мысль, почуяв в ней новый источник смуты, и раздувают её со всех сторон», — писал слуга и деятель 4-х царствований. «Кроме небольшого кружка некоторых здешних (столичных. — М.Б.) священников, монахов, профессоров, возбуждающих митрополита (Антония. — М.Б.), — продолжал К.П. Победоносцев, — повсюду простые русские люди и всё епархиальное духовенство, во множестве сельское и бедное, возмущены до глубины души и шлют отчаянные вопли, проклиная участников дела и называя их гапонцами215 216. Они испытали и знают, что архиерейское управление почти всюду исполнено неправды, хищений и самовластия. Все видели себе прибежище и заступничество в обер-прокуроре, и теперь страшатся архиерейского всевластия». Схожего содержания была и вторая записка К.П. Победоносцева. В ней содержалось, в частности: « Государь! Необходимо, чтобы решительное царское слово положило конец этому невыносимому состоянию, внесло успокоение в умы и ввело текущее церковное управление в должные пределы по крайней мере на настоящее тяжёлое время, переживаемое всею Россиею. Все чувствуют, что именно теперь созыв какого-то неопределённого Собора был бы делом безумной необдуманности и внёс бы в народную жизнь вели-

ь _ ^ _ _ 194

чаишую и опаснейшую смуту, смуту церковную» .

Кроме того, цепь неудач на море и на суше в ходе Русско-Японской войны, пламя начавшейся в стране революции, отсутствие единомыслия в духовной и светской среде по вопросам церковного управления не способствовали проведению церковных реформ. Всё это заставило государя Николая II 31 марта на предложение Синода созвать Поместный собор ответить отказом217.

Другой возможной причиной отказа царя в созыве Собора было разногласие, определённое духовное размежевание между ним и членами Св. синода, возникшее, по непроверенным сведениям, на состоявшейся по традиции после очередной (зимней) сессии синода в 1905 году. Согласно информации из недостоверного (следует это подчеркнуть) исторического источника, император высказал желание оставить престол в пользу наследника и принять монашество, предлагая себя синодальным членам в качестве кандидата на патриаршество. Молчанием архиереи дали понять, что на патриаршей кафедре они желали бы видеть кого-либо из своей среды. После принятия Николаем II патриаршего сана и воцарения на престоле его сына Алексея Николаевича в России установилась бы модель государственно-церковных отношений, подобная той, когда страной в XVII веке правил царь Михаил Фёдорович Романов, а церковью — его отец, патриарх Филарет218. Отрицательная реакция иерархов свидетельствовала об их стремлении иметь в институте патриаршества собственные выгоды, а не пользу для страны. После состоявшегося разговора император Николай II перестал доверять синодальным владыкам как духовным пастырям. «Между ними и его сердцем, — отмечал С.А. Нилус, — утвердилась непроходимая стена». Внешне же император не проявлял своих чувств и продолжал общаться с архиереями по служебным делам, по мере надобности принимая их, награждая чинами и знаками отличия219. Однако повторим: сведения эти, поступившие от иподиакона одного из архиереев Св. синода, можно считать неподтверждёнными, поскольку никто из участников упомянутой встречи не оставил о содержании беседы с императором ни дневниковых записей, ни воспоминаний и не пересказал кому-либо лично даже после убийства большевиками Царской семьи.

Если государь Николай II не представлял осуществления в стране принципа разделения духовного и светского и видел идеал православной империи в нераздельном слиянии и единстве государства и Православной церкви220, то архиереи стремились разграничить одно и другое, добиться собственной самостоятельности и определённой независимости от государства (империи). В условиях начала XX в. идея российского духовенства о патриаршестве провоцировала разрыв единства церкви и империи. Т. е. империи угрожала перспектива стать «просто» государством, лишённым какого-либо сакрального смысла.

В схеме церковно-государственных отношений, которую отстаивала иерархия, патриарх мыслился как фактически неподконтрольное императору лицо, которое находится в некотором смысле не «при» царе (в качестве одного из наиболее при-ближённыхпридворныхсановников), а «напротив» царя, в качестве определённого «противовеса» ему. В церковной сфере «духовному монарху» надлежало пользоваться полной самостоятельностью и независимостью от верховной власти. Т. е. патриаршество могло стать своеобразным государством в государстве. Политическая же подоплёка этого института была такова, что в лице первопрестольного архиерея император мог получить центр оппозиционно настроенных сил клерикализма221. Тем более что в непростой политической обстановке, которая была в стране в 1905 г., в духовной среде наблюдалось охлаждение верноподданнических чувств. Понятно, что при возникновении каких-либо (пусть даже незначительных) разногласий между церковной и государственной властями патриарх мог перейти в открытую оппозицию царю. При этом он был бы фактически «недосягаем» для императора: в случае, например, суда над патриархом для рассмотрения его дела следовало бы приглашать «равночестных» тому по сану восточных первосвятителей (как в случае с патриархом Никоном в 1666 г.)222. И государству грозила бы вероятность церковно-политического раскола, аналогичного расколу XVII в., что в условиях нарастания революционного движения могло послужить катализатором революции. По сути патриарх нужен был «освободительному» движению как сила, с помощью которой можно было бы ускорить падение (или свержение) самодержавной власти помазанника Божьего223.

И высшие сановники страны, и сам государь император видели в восстановлении патриаршества определённую угрозу для существующего политического строя. Действительно: вставал вопрос о месте патриарха в структуре власти Российской империи, о соотношении власти царской и патриаршей. Возникала определённая угроза единству власти в стране. В связи с этим синодальный обер-прокурор К.П. Победоносцев, проводя аналогию с церковным расколом XVII в., говорил: «События в конце XVII и в начале XVIII столетия показали, что патриаршее правление опасно для государства, и потому, в целях самозащиты, государству не осталось иного исхода, как уничтожить патриаршее правление и заменить его соборным (Св. синодом. — М.Б.)»224. Председатель Совета министров П.А. Столыпин, возражая против патриаршества, указывал, что патриарх в чём-то может заменить особу государя императора. Среди современников звучали слова, что «патриарх затмит собой личность царя; народ, пожалуй, больше станет слушать патриарха, чем царя»225. И позже, 18 октября 1917 г., на заседании Поместного собора архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), имея в виду свергнутую монархию, говорил: «Я не хочу уподобиться ослу, который лягает умирающего льва, но несомненно то, что восстановление патриаршества задерживалось преимущественно опасением ослабить самодержавную власть. Теперь это уже доказано»226.

Помимо обнаружившегося взаимного непонимания императора и влиятельных представителей высшей церковной иерархии, налицо было расхождение К.П. Победоносцева с большинством архиереев РПЦ. Ещё в 1896 г. он писал: «Знаменательное явление нашего времени — борьба церковных начал с государственными. Когда начинается борьба из-за начал духовно-религиозных, невозможно рассчитать, какими пределами она ограничится и какие элементы вовлечёт в себя, до чего дойдёт и где уляжется море страстей, взволнованное спором за убеждения и верования»227. В 1905 г. он весьма нелицеприятно высказывался о церковных пастырях: «все с ума сошли, и духовные», «безумная смута овладела объюродевшим духовенством»228. О современных ему епископах Победоносцев отзывался следующим образом: «Где уж там толковать о высоких добродетелях. Хоть бы с ума не сходил, хоть бы дурака не валял: и на том слава Богу». Последние слова, приведённые в письме митрополита Антония (Храповицкого) кЮ.П. Граббе (родному правнуку знаменитого религиозного философа и славянофила А.С. Хомякова229, известному впоследствии как протопресвитер Георгий и с 1979 г. — епископ РПЦЗ Григорий), названы автором «циничными, но близкими к печальной правде»230.

Фактор наметившегося определённого размежевания царя и обер-прокурора с церковными иерархами сыграл не последнюю роль в решении отложить созыв Поместного собора231.

Помимо этого, устоявшиеся за два столетия отношения государства и церкви были закреплены рядом законодательных актов, пересмотр которых являлся чрезвычайно сложной задачей. Причём можно утверждать, что и в целом вопрос о взаимоотношениях государства и церкви в условиях «православной государственности» фактически не был проработан ни православными канонистами, ни юристами. (В частности, православный император не являлся субъектом канонического права, и совсем не были сформулированы положения о т. н. священных правах самодержца.) Разрушение же синодальной системы и проведение радикальных преобразований в церковном управлении грозили разорвать единство православной империи и Российской церкви и даже привести к отделению последней от государства. Перестройка религиозного фундамента монархии грозило обрушением всего здания православного государства. Тем более что в глазах простого народа представить Церковь и Царство существующими отдельно и независимо друг от друга психологически было невозможно. Поэтому Николай II, следуя советам К.П. Победоносцева, не только не торопился с проведением церковных реформ, но и осуществлял политику «подмораживания», оставляя государственно-церковные отношения в неизменном виде232.

Государственная вероисповедная политика претерпела серьёзные изменения после 17 апреля 1905 г. Б тот день, в условиях нарастания массового леворадикального движения, император издал указ «Об укреплении начал веротерпимости»233. Согласно ему, всем русским подданным предоставлялось право исповедовать любое вероучение, а все религии России уравнивались в правах. Т. е. православие de jure лишалось своего «господствующего» положения и вставало в ряд с иноверными исповеданиями. При этом РПЦ оказалась единственной среди всех религиозных организаций, неразрывно связанной с государственным аппаратом православной империи.

Вместе с тем указ «о веротерпимости» de facto не нанёс сколько-нибудь заметного ущерба господствующей церкви и тем более не изменил религиозного ландшафта страны. Процентное соотношение представителей различных вероисповеданий среди подданных империи в период 1905-1914 гг. не претерпело изменений. Численность же православных постоянно увеличивалась, причём не только за счёт естественного прироста населения. Данные статистики за 1909-1914 гг. показывают, что присоединявшихся к Православию было стабильно больше, чем переходивших из него в другие исповедания234. Причём со временем разрыв увеличивался в сторону первых. (Это не относится к пределам Царства Польского, в некоторых губерниях которого после 17 апреля 1905 г. от 120 до 150 тыс. униатов присоединились к Католической церкви.)

Следует также иметь в виду, что после указа «о веротерпимости» некоторые затруднения возникли у инославных конфессий (в том числе у католиков), поскольку появились определённые условия для облегчённого перехода из них в сектантство235.

Вплоть до Февраля 1917 г. Православная церковь фактически оставалась господствующей не только по названию: царское правительство делало всё возможное для её поддержки. Известный историк и богослов протоиерей Валентин Асмус, оспаривая расхожий тезис, что после 17 апреля 1905 г. «инославные и иноверные конфессии, наделённые правами свободы совести, оказались в более выгодном положении, чем господствующая Церковь, не имевшая структурной самостоятельности», пишет: «Чтобы думать так в 1905 г., нужно было иметь очень большое недоверие к царю и к „режиму"... Для сравнения отметим, — продолжает о. Валентин, — что никто не слышит сетований Англиканской церкви Великобритании на её государственный статус236. Свой жесточайший внутренний кризис епископы честно объясняют внутрицерковными проблемами, а не государственным засильем»237.

Последний (с 1911 г.) протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский по поводу весьма распространённого в начале XX в. утверждения о «порабощении» церкви государственной властью в Российской империи писал: «В России давление государственной власти в лице императоров никогда не было настолько сильным и жестоким, чтобы оно лишало архипастырей и пастырей самодеятельности и у всей Церкви отнимало возможность исполнения своих функций и поступательного движения вперёд. Какой государь когда мешал епископу быть отцом и вдохновенным руководителем, а не владыкою только или даже, что случалось, деспотом своей паствы, а священнику — истинным пастырем своего стада? Какая власть могла воспрепятствовать епархии жить соборною, а не консисторскою жизнью? Кто мог воспретить епископу с кафедры и в Синоде призывать к ответу, говорить правду и — в крайнем случае — пострадать за неё? И т. д. Всё это в особенности приложимо к последнему царствованию»238. «Деятельность военного духовенства во время великой [Первой мировой] войны, — продолжал о. протопресвитер, — [...] опровергла ту ошибочную, но весьма распространённую теорию, что до самого последнего времени Русская Церковь проходила своё служение под гнётом светской власти, лишавшей её свободы и задерживающей её развитие. Протопресвитер военного и морского духовенства должен был более всех испытывать гнетущее давление светской власти, ибо он в течение всей войны состоял при Верховном Главнокомандующем, обязан был подчиняться ему и его Начальнику штаба, а в своих действиях и распоряжениях постоянно соприкасаться со всеми высшими начальниками армии, каждый из которых мог оказать ему противодействие. Но за всю войну нельзя указать ни одного случая, когда бы мероприятие протопресвитера не было высшею властью поддержано или его просьба не была исполнена. Тем более не было случая, чтобы его авторитет был принижен или он сам был принуждён к какому-либо не отвечающему духу и интересам пастырского дела действию. Случаев обратного порядка можно указать множество»239.

Однако царский указ «о веротерпимости» оказал на часть российского общества определённое эмоционально-психологическое значение. После его выхода у некоторых пошатнулась вера в царское правительство, которое во время роста революционных выступлений якобы «отказалось» от политического покровительства православию.

Возможность решения наболевших вопросов церковной жизни стала связываться со скорейшим созывом Поместного собора РПЦ. Подготовка к нему привлекла внимание высших органов власти. В конце июля 1905 г. обер-прокурор К.П. Победоносцев обратился ко всему российскому епископату с просьбой прислать в синод свои предложения о преобразованиях в Церкви240. Отзывы архиереев поступали в духовное ведомство с конца октября 1905 г. по начало весны следующего года.

Их систематизация завершилась в 1906 г. и оформилась в виде трёхтомного сборника241. Выяснилось, что почти весь епископат (за исключением трёх епископов: Туркестанского Паисия (Виноградова)242, Подольского Парфения (Левицкого) и Тульского Лаврентия (Некрасова)) требовал реформ, касающихся канонического устройства РПЦ и направленных на освобождение церкви от государственной зависимости243. О неканоничности синодального строя говорили почти все244. В «Отзывах...» проводился тезис о необходимости реформирования центральных органов церковного управления и устройства епархиальной и приходской жизни.

Архиереи считали, что для осуществления этого замысла необходим созыв Поместного собора. К тому же иерархи настаивали на регулярности соборов245. Большинство считало, что для Российской церкви насущно необходимым является восстановление патриаршества. Однако были и такие архиереи, которые не связывали успех церковной реформы непосредственно с патриаршеством. Воздержались от высказываний в пользу такой формы управления архиепископы Донской Афанасий (Пархомович), Рижский Агафангел (Преображенский) и Литовский Никандр (Молчанов), епископы Якутский Макарий (Павлов), Симбирский Гурий (Буртасовский), Тобольский Антоний (Каржавин), Вятский Филарет (Никольский) и Приамурский Никодим (Боков)246.

В целом епископат желал, чтобы правящая структура Российской церкви состояла из высшей инстанции — Поместного собора, его председателя — патриарха и действующего в промежутках между соборами Священного синода, руководителем (председателем) которого должен быть патриарх. (Предполагалось изменить и титулования: синод вместо Святейшего называть Священным, а его прежнее наименование должно было перейти патриарху.) В ведении Поместного собора должны были находиться вопросы, касающиеся вероучения, выборов патриарха, открытия новых епархий, церковного суда, лишения епископов за проступки священного сана и проч. В ведении Св. синода должны были бы оставаться текущие дела, при решении которых он являлся бы высшей административной и судебной инстанцией247.

По вопросу государственно-церковных отношений епископат также был практически единодушен. По его мнению, государству надлежало покровительствовать церкви, но та должна быть автономна. Звучали высказывания, что органам царской и церковной власти необходимо иметь равную силу и значение: первым — в государстве, а вторым — в церкви. С одной стороны — Государственная дума и Государственный совет, а с другой — Поместный собор и Священный синод248. Иначе предлагалось «параллельное» устройство властей и разграничение областей их ведения. Сергий (Страгородский), ставший с 6 октября 1905 г. архиепископом Финляндским и Выборгским249 , полагал, что если постановления Собора и Св. синода будут касаться церковно-государственных отношений, то этим решениям необходимо придавать статус государственных законов. Причём порядок их принятия должен быть следующим: после соответствующего рассмотрения Государственной думой они должны утверждаться императором250.

Характерно, что во всех схемах церковно-государственных отношений, предложенных российскими архиереями, практически не находилось места помазаннику Божиему — императору251. И это несмотря на то, что в Восточно-Православной церкви цари имели несомненные церковные полномочия. (О чём уже говорилось выше.)

Практически все архиереи РПЦ при обсуждении церковной реформы высказывали пожелания, чтобы, во-первых, изъять область церковных дел из ведения царской власти и, во-вторых, передать управление церковью исключительно органам высшей духовной власти — не подконтрольным фактически никому, кроме церковных инстанций: собора, патриарха и синода. Т. е. епископат выступал если не за «отделение», то за значительное «отдаление» церкви от государства (от православной империи).

Епископ Самарский и Ставропольский Константин (Булычев) 30 ноября писал в Св. синод: «Из чина литургии, совершаемой архиерейским служением, могло бы быть исключено многолетствование Царя, царствующего Дома и синклита252, бы-ваемое по вступлении священнослужителей в алтарь, как приветствие Государю, вступающему в это время в храм с своим синклитом. Приветствие это могло бы совершаться за литургией только там и тогда, где и когда Государь действительно присутствует. Соответственно тому, и в чине литургии, совершаемой священником, подлежало бы исключению воззвание диакона: „Господи, спаси благочестивыя и услыши ны“, разрывающее ныне возглас священника: „Яко Ты еси освящение"... „И во веки веков"»253.

Поскольку же титул «благочестивые» по византийской традиции относилось именно к государю («Благочестивейшему, Самодержавнейшему») и Царствующему дому, то предложение отменить воззвание диакона «Господи, спаси благочестивыя» свидетельствует об определённом нежелании самарского архиерея молиться за императора254.

Подобного же рода предложение отменить поминовение императора на великом входе и многолетствовании в конце богослужения поступило и из Варшавы255 256.

Епископ Архангельский Иоанникий (Казанский) в своём отзыве категорично заявлял: «Церковь должна пользоваться широкими бесконтрольными со стороны государства правами при собрании своих соборов и в деятельности своих учреждений. Церковь — мать. И, как мать, она не нуждается в опеке своего ребёнка — государства»255.

Таким образом, в 1905 г. обнаружилось стремление епископата РПЦ не только увеличить свою роль в государственном управлении вплоть до участия в законодательной деятельности, но и осуществить это за счёт ограничения власти императора в церкви.

На организацию и усиление в России «воинствующего клерикализма» указывал и такой очевидец событий, как В. Ульянов (Ленин). «Клерикализм в России не только имеется налицо, но явно усиливается и организуется всё больше », — писал этот «классик» в июне 1909 г. Он отмечал, что в период Первой российской революции это явление имело скрытую форму257. Рассмотрение же процесса клерикализации является областью известной историко-богословской проблемы «священства-царства»258.

* * *

Высшее духовенство не было единственной прослойкой в РПЦ, которая в 1905 г. выступила за проведение преобразований в духовной сфере. Ещё раньше них возвысили свой голос приходские пастыри столицы империи. В феврале-марте 1905 г. в С.-Петербурге с разрешения митрополита Антония (Вадковского) для обсуждения вопросов церковной жизни сформировалась инициативная группа приблизительно из тридцати священнослужителей (публиковавшая статьи с подписью «группа 32-х священников»)259\ Несколько месяцев спустя эта группа260, расширив свой состав до 60 человек, стала называться «Союзом церковного обновления», неофициально — «Союзом ревнителей церковного обновления», а летом 1906 г., зарегистрировавшись, — «Братством церковного обновления»261. Входившие в них клирики проводили активную общественную деятельность, выступая за проведение церковных реформ, в частности, на страницах печатных изданий. Они, помимо прочего, ратовали за широкое участие духовенства в общественной жизни, за то, чтобы церковь перестала выполнять государственную функцию «охранения основ» монархического строя, не связывала себя ни с какой формой политического устройства страны. Последнее свидетельствовало о том, что отдельные столичные пастыри фактически отрицали Богопомазанность монарха, считая, что необходимо разделение властей — светской (при этом священнослужители имели в виду императора) и духовной (церковно-иерархической).

Новый этап деятельности «обновленцев» начался после появления 17 октября 1905 г. высочайшего манифеста «Об усовершенствовании государственного порядка»262. В нём говорилось о даровании российским подданным «незыблемых основ гражданской свободы»: свободы совести, слова, собраний, о разрешении создания политических союзов и партий, объявлялось о созыве Государственной думы и проч.263. Следующий после выхода манифеста день в истории РПЦ был отмечен отставкой К.П. Победоносцева, бессменно занимавшего пост обер-прокурора Св. синода четверть века: с 24 апреля 1880 г.264. В отставку он подал по той причине, что основные положения вышедшего накануне государственного акта находились в противоречии с его «охранительными» воззрениями.

19 октября на собрании Союза ревнителей церковного обновления был принят «Проект церковных реформ». В нём в качестве ненормальных явлений, «препятствующих созиданию Царства Божия на земле», среди прочего назывались: синодальная форма церковного управления, зависимость церкви от государства и чрезмерная власть епископата. Главной задачей Союза провозглашалось всемерное содействие созыву церковного собора с участием архиереев, приходских клириков и мирян265'. В программе Союза сама Российская империя характеризовалась как «преходящее учреждение»266, что в условиях революции воспринималось как подрыв устоев и традиций православного государства267. Таким образом, «обновленцы»268, открыто заявив о своём полном несогласии с существовавшей в стране формой церковногосударственных отношений, впервые в русской церковной истории в столь резкой форме поставили вопрос об отношениях Церкви и Царства. Впрочем, стремление обновленцев к проведению реформ было вызвано скорее не политической, а внутрицерковной ситуацией. Однако появление в прессе статей «32-х» ознаменовало собой начало коллективных выступлений рядовых священнослужителей по вопросам церковной реформы (до того позволить себе это могли лишь государственные деятели, иерархи РПЦ и профессора духовных академий)269.

«Речи о реформах — часто лишь оправдание своего нежелания заняться делом Божиим, —

говорил в 1915 г. на страницах журнала «Христианин» известный архимандрит Иларион

(Троицкий). — По либеральному шаблону у нас принято кричать о бесправном положении

белого духовенства, о гнёте и произволе чёрного духовенства, т. е. архиереев. „Архиереи нас давят, гасят всякое наше доброе дело", — причитают либеральные батюшки. Глубоко убеждён, что эти причитания — сплошное лукавство и лицемерное самооправдание. [...] Я утверждаю, что и теперь для настоящей церковной деятельности приходского священника имеется совершенно достаточная свобода; никто этой деятельности никаких искусственных преград не ставит. Только делать на ниве Божией не хотят. Делателей нет (курсив о. Илариона. — М.Б.), хотя все священнические вакансии и заняты. Если архиерей сам деятельный и заставляет своих иереев сколько-нибудь трудиться, то духовенство его епархии только одного и желает, чтобы „беспокойного" архиерея поскорее куда-нибудь перевели. Духовенству наиболее годны архиереи малодеятельные»270.

Индикатором заметного роста интереса общества к проблемам взаимоотношений церкви и государства является обилие публикаций в прессе. Начиная с 17 марта 1905 г. (с первой публикации «32-х священников») проправительственное «Новое время», консервативные «Московские ведомости», орган С.-Петербургской духовной академии «Церковный вестник» и другие издания практически ежедневно на своих страницах помещали материалы на данную тематику. Всего за месяц (до 17 апреля) в отечественной прессе появилось 417 статей, а до июня — ещё 573 статьи, в которых рассматривались вопросы церковно-государственных отношений271. Представителями и консервативного, и либерального направлений общественно-политической мысли писалось о «ненормальности» положения РПЦ, о её «порабощении» светскими чиновниками (обер-прокуратурой), о необходимости освободить церковь от «засилья» монашествующего духовенства, духовную печать — от цензуры, предоставить во внутрицерковной жизни и на предполагавшемся Поместном соборе широкие права мирянам, и проч. Причём проводилась параллель между успехом церковных преобразований и политическими процессами, которые проходили в российском обществе. Более того, в либеральной прессе подчёркивалось, что эффективность церковных реформ зависит от того, насколько успешно будет освободительное движение в целом. Т. е. церковные задачи во многом отождествлялись с политическими272.

Идеологи и видные представители консервативного направления общественно-политической мысли придерживались несколько иной позиции. Её основными особенностями было, во-первых, сохранение самодержавной модели государственного устройства и, во-вторых, борьба с революцией. В остальном же их воззрения в церковном вопросе практически не отличались от свойственных либералам. Консерваторы предлагали следующие меры по проведению церковных преобразований: восстановление патриаршества; освобождение церковной жизни от диктата государственной власти; борьбу с бюрократизацией церкви путём введения в церковное самоуправление мирского выборного начала; объединение со старообрядцами; сотрудничество со старообрядцами и мусульманами на общей платформе борьбы с революционерами, сектантами, атеистами и проч.; укрепление авторитета церкви в целом и православного духовенства в частности273.

На волне объявленных свобод в С.-Петербурге, Москве и Киеве начали образовываться религиозно-философские общества274. Например, в середине ноября 1905 г. в Москве представителями приходских священников и профессуры духовной академии была организована Комиссия Общества любителей духовного просвещения. На её заседаниях читались доклады, связанные с проблемами переустройства церковно-общественной жизни. Комиссия самораспустилась в мае 1906 г. в связи с отказом царя созвать Поместный собор275. В 1905 г. В. Эрном и В. Свенцицким (к которым позже примкнули П. Флоренский и А. Ельчанинов) было создано «Христианское братство борьбы». Тогда же возникли «Религиознофилософское общество памяти Вл.С. Соловьёва», в 1906-1908 гг. издававшее журнал «Вопросы религии», «Петербургское религиозно-философское общество», в которое входили видные представители интеллигенции, традиционно именуемые богоискателями: А. Карташёв, В. Розанов, Н.Бердяев, Д. Мережковский, С. Булгаков и другие. Заметным явлением жизни того периода явилось и появление еженедельника «Век», выходившего в столице с ноября 1906 по июль 1907 г. На страницах этого издания происходил диалог интеллектуальной элиты и петербургских священников. С «Веком» сотрудничали известные философы, историки, богословы и священнослужители (соответственно, члены религиозно-философских обществ и Союза церковного обновления). На его страницах едва ли не красной нитью проходила мысль о глубокой связи и зависимости политических и церковных преобразований в России276.

В целом, Православная церковь достаточно широко воспользовалась гражданскими свободами, данными российскому обществу императорским манифестом 17 октября 1905 г. Следствием «свободы печати» стало появление многочисленных светских и церковных периодических изданий, изобилующих дискуссиями на религиозно-общественные и религиозно-философские темы. Отмена цензуры277 и «свобода слова» стимулировала подъём не только нравственно-религиозного, но и социально-религиозного проповедничества. В ряды духовенства устремились представители образованных слоёв общества — интеллигенции и дворянства. Активизировалась церковная благотворительность, расширилось строительство храмов, богаделен и проч. Все эти процессы обусловили широкое участие церкви в общественной деятельности. Часть православного духовенства примкнула к правомонархическим союзам и партиям, а часть поддержала общественные движения и партии либеральной и даже социалистической направленности. Целью последних, как известно, были не только определённые социальные преобразования в стране, но и ликвидация самодержавия. Отход церковных пастырей от традиционномонархических установок православной идеологии свидетельствовал об определённом идеологическом расслоении в РПЦ278.

На волне общественно-политического подъёма Св. синод 18 ноября 1905 г. вынес определение, касающееся организации на местах церковно-приходской жизни и проведения пастырских собраний. Его целью было обеспечение широкого участия духовенства в духовной и общественной жизни паствы. В нём настоятелям церквей предоставлялось право проводить приходские собрания, которые должны были состоять из клириков и прихожан, достигших совершеннолетнего возраста. Предлагалось избирать церковно-приходские советы под председательством настоятелей. Разрешалось созывать и епархиальные, уездные и благочиннические съезды духовенства. Причём благословлялось и присутствие на этих съездах мирян, являвшихся членами приходских советов и православных братств. Однако синод указывал, что постановления этих собраний могли иметь официальный статус лишь после утверждения их местными архиереями279. Члены Св. синода приняли такое определение из понимания, что вопрос об изменении высшего церковного управления невозможно решить без проведения и реформы православного прихода.

Во исполнение этого распоряжения высшего органа церковного управления в 1906 г., в условиях спада революционного движения, почти повсеместно прошли пастырские собрания и епархиальные съезды: зачастую — с участием мирян, а в некоторых местах и под председательством архиереев. На этих собраниях, с одной стороны, указывались недочёты установившегося строя церковной жизни, с другой — планировались мероприятия по их устранению. Духовенство, в частности, говорило об упадке своего авторитета, о недоверии к себе прихожан, об охлаждении мирян к церкви. С прямотой говорилось о тех условиях, которые делали пастырей приспособляющимися, безыдейными, выполняющими своё служение «не ради Исуса, а ради хлеба куса». На съездах говорилось о высокомерии и деспотизме епархиальных архиереев и вообще епархиальной власти. Приводились факты взяточничества секретарей духовных консисторий. Почти всюду слышались жалобы на назначаемых благочинных, злоупотребляющих своим положением. Духовенство выражало скорбь и по поводу несения охранительных политических и вообще государственных функций, которые возложены на него сверху и которые морально роняли пастырей в глазах паствы. Особенно часто слышались жалобы на унизительность установившегося способа своего материального обеспечения — «доброхотными даяниями». Участвовавшие в работе пастырских собраний и съездов миряне говорили, что церковь стала буквально «классовым» учреждением, что особенно проявилось в установившейся практике расходовать церковные деньги не на общие и местные церковные нужды, а на нужды самого духовенства. Этот упрёк раздавался повсеместно: не только на съездах духовенства, но и в приходах. Однако все эти пожелания, фиксируясь в виде резолюций, практически не имели результатов. Решение же церковных вопросов требовало проведения крупных внутрицерковных реформ. Последние же, в свою очередь, разрабатывались в специально созданной Св. синодом церковной комиссии (Предсоборном присутствии, о котором будет сказано ниже) и должны были быть выработанными на Поместном соборе280.

Совершенно несправедливо возлагать ответственность за промедление с церковными реформами на государя императора, ибо существовала и «обратная сторона медали». Отдельные церковные преобразования вызывали противодействие со стороны самих высших иерархов: например, в вопросе о реформе прихода. Суть дела была такова. Поскольку на приходском уровне церковная жизнь и созидательная деятельность зависела не только от активности священника, но и во многом от помощи ему паствы, то вставал вопрос о необходимости оформления их в единую приходскую организацию с правом юридического лица. При этом надо было не только определить круг обязанностей и ответственности мирян в церковно-приходской деятельности, но и предоставить им определённые права. Однако наделение мирян правами в распоряжении церковным достоянием могло произойти лишь за счёт уменьшения соответствующих прав не только пастырей, но и архипастырей, и даже самого Св. синода, которые до того времени являлись по сути полномочными распорядителями и церковной недвижимости, и земли, и денежных средств. «Боязнь мирского засилья в церкви» восстанавливало против реформы прихода многих пастырей и архипастырей. Поэтому в этом вопросе представители высшей иерархии занимали двойственную позицию. С одной стороны, они выступали за необходимость преобразований. С другой, особенно начиная с конца 1906 г. — всячески тормозили конкретные дела281.

* * *

Между тем в начале 1906 г. в России начался спад революционного движения (хотя об успокоении страны в то время было ещё далеко). Появились условия для проведения в России крупных преобразований в сфере государственного устройства. Был реформирован Государственный совет, приняты новые Основные законы империи и созвана I Государственная дума.

Реформы политического устройства страны фактически начались с 12 февраля 1906 г. В тот день указом императора на 27 апреля был назначен созыв Государственной думы282. Через неделю, 20 февраля, вышел высочайший манифест, в котором говорилось о преобразовании Государственного совета. Из законосовещательного органа он фактически становился верхней законодательной палатой, полномочной утверждать или отклонять законы, принятые нижней палатой — Государственной думой. Если ранее (с момента учреждения в 1810 г.) Госсовет являлся бюрократическим органом, то теперь становился отчасти представительным: из 190 его членов половина назначалась царём, а другая избиралась. Последних должны были составлять выборные от некоторых социальных групп населения: от духовенства господствующей (именно так было указано положение РПЦ в тексте манифеста) в стране Православной церкви, от дворянства, земства, представителей науки, торговли и промышленности. В порядке, указанном императором, от РПЦ предстояло избрать в Госсовет 6 представителей: по три от чёрного и белого духовенства283.

Вскоре, 23 апреля 1906 г. (всего за четыре дня до открытия I Государственной думы) была принята новая редакция Основных законов Российской империи284. В их 4-й статье, в частности, провозглашалось: «Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавнаявласть. ПовиноватьсявластиЕгонетолько за страх, но иза совесть, Сам Бог повелевает»285. В старой же формулировке говорилось, что «Император Всероссийский есть Монарх самодержавный и неограниченный»286. Таким образом, из текста Основных государственных законов был исключён термин « неограниченный», но сохранён другой — «самодержавная власть»287. (Однако с XVII в., согласно юридической практике, эти понятия можно было считать тождественными.)

5-я статья Основных законов 1906 г., как и прежде, гласила: «Особа Государя Императора священна и неприкосновенна». (Однако правоведы указывали, что понятие «особа... священна» не имеет юридического содержания. Они толковали «священность»288 как синоним «неприкосновенности» или как слово, усиливающее значение последнего термина26.) В титуле императора сохранялись слова о Божественном происхождении власти монарха — «Божьей милостью»289 290. Т. е. власть императора утверждалась скорее в религиозном плане, чем в строго юридических формулировках291 292. Соответственно, санкционирующим (если не de jure, то de facto) императорскую власть органом была (в религиозном плане) Православная церковь.

Известный русский философ, правовед и государствовед И. Ильин в статье «О монархии и республике» говорит, что монархия в своей сущности «имеет природу сверх-юридическую»2'0.

Он пишет: «К самой сущности монархического правосознания принадлежит идея о том, что царь есть особа священная, особливо связанная с Богом (здесь и далее выделено И.А. Ильиным. — М.Б.) и что именно это свойство его является источником его чрезвычайных полномочий, а также основою чрезвычайных требований, предъявляемых к нему, его чрезвычайных обязанностей и его чрезвычайной ответственности. Именно поэтому он призван — искать и строить себе праведное и сильное правосознание. Эти обязанности суть прежде всего обязанности внутреннего духовного делания и самовоспитания; они должны осмысливаться как религиозные. Понятно, что в республиканском правосознании всё это отсутствует. [...] Монархическая концепция и традиция кажется республиканцу собранием предрассудков, устарелых суеверий, унизительных чудачеств, а может быть, даже проявлением политической глупости, наивности, темноты или ещё хуже — корыстной симуляции. Со всем этим республиканец не может мириться: при столкновении он пытается с этим бороться, как с опасным и вредным душевным состоянием; в лучшем случае он идёт мимо всего этого, презрительно и опасливо пожимая плечами...»21.

О невозможности оформления царской власти в юридических формулировках говорит и византолог о. Валентин Асмус: «Помазание царя символизирует излияние на него таких благодатных даров, которые укрепят его для устроения земной жизни народа и ограждения его от внешних опасностей. Только благочестивый народ получит вполне сообразное с Божественной волей устроение земного порядка. Но чрезвычайные дары, которые царь получает в помазании, конечно, простираются и на область духовно-мистической жизни. «И найдет на тя Дух Господень, и ты будешь пророчествовать; и сделаешься иным человеком». «Бог дал ему иное сердце» [і Цар. 10: 6, 9]. При таком понимании верховной государственной власти не может быть её всестороннего юридического оформления»293 294^294.

Другие статьи новых законов подтверждали священность и неприкосновенность особы императора, его право окончательного утверждения законов, руководства внешней политикой, вооружёнными силами, назначения высших чиновников, управления финансами и проч. 7-я статья (по ПСЗ) гласила, что император осуществляет законодательную власть «в единении с Государственным Советом и Государственной Думой»273. Другая, 86-я (по СЗРИ) статья устанавливала, что «никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы и воспринять силу безутверждения Государя Императора». А в следующей, 87-й статье в случае прекращения деятельности Думы, «если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость», правительству и императору давалась возможность проводить законы в форме указов без санкции палат274.

Названные статьи не могли не затронуть порядка управления Православной церкви. Новые законы ставили церковь в подчиненное положение к Государственному совету и Государственной думе, в которых были представители не только православных исповеданий, но и нехристианских религий. В случае своего созыва даже Поместный собор РПЦ, лишённый полномочий проводить изменения в государственном законодательстве (касающиеся церковных дел), был бы поставлен в зависимость от названных учреждений. Он не смог бы самостоятельно провести реформу церковного управления: в частности, даже выборы патриарха так или иначе находились бы под контролем членов палат, обладающих законодательными инициативами.

«Порабощение Церкви государством достигло окончательного развития», — констатируется на страницах современного церковного издания по случаю ситуации, сложившейся в государственно-церковных отношениях после выхода новых Основных законов295 296 \ (Тезис по существу не нов. Он очень напоминает встречающиеся и по сию пору расхожие шампы о дореволюционной России как о стране с «антинародным режимом», «закабалённой» и «угнетённой» царизмом.)

Таким образом, в 1905-1906 гг. со всей актуальностью всталвопрос о назревшей церковной реформе. Программы абсолютного большинства появившихся после выхода манифеста 17 октября 1905 г. политических партий содержали пункты о необходимости изменения государственной церковной политики2 6. В них указывалось на открытость религиозного вопроса, на «несвободу» в делах веры, на «стеснение» Православной церкви со стороны государства (империи), предлагались различные пути решения проблемы. Вопрос о вероисповедных реформах широко обсуждался на публичных собраниях и митингах, на страницах светской и церковной прессы. Если правые и либеральные партии в своих программах отстаивали необходимость корректировки церковной политики в виде предоставления РПЦ возможности са-моустроения и свободы в управлении (с сохранением первенствующего положения среди других вер и исповеданий), то социалистическим объединениям оздоровлённая Православная церковь была просто невыгодна: они выступали за отделение церкви от государства277.

17 декабря 1905 г., когда в Москве ещё шло вооружённое восстание рабочих278, с целью обсуждения церковной реформы император Николай II встретился с митрополитами С.-Петербургским Антонием (Вадковским), Московским Владимиром (Богоявленским) и Киевским Флавианом (Городецким). При этом «государь император соизволил высказать, что в настоящее время, при обнаружившейся расшатанности в области религиозных верований и нравственных начал, благоустроение

Православной российской церкви — хранительницы вечной христианской истины и благочестия — представляется делом неотложной необходимости». Вскоре, 27 декабря 1905 г., император обратился к первенствующему члену Св. синода с рескриптом о необходимости проведения преобразований в строе отечественной церкви. Владыке Антонию, совместно с митрополитами Московским и Киевским, предлагалось определить сроки созыва Собора2'9.

Для предварительного рассмотрения намеченных к обсуждению на планирующемся Соборе вопросов церковной реформы 14 января 1906 г. Св. синод принял решение о создании особой комиссии — Предсоборного присутствия. В его состав вошли представители епископата, священники и известные богословы. Всего для участия в работе Присутствия было приглашено 49 человек297 298. Среди них были как сторонники либерализации церковного управления (в основном, из числа белого духовенства и светской профессуры), так и «консерваторы» (из числа епископата). Первые готовы были отстаивать идеи церковной соборности, т. е. усиление (под скипетром императора) роли приходских клириков и мирян в жизни Русской церкви. Вторые — защищать интересы своей социальной группы, отстаивать принципы епископского единовластия.

Предсоборное присутствие начало проводить заседания с 6 марта 1906 г.299. С учётом продолжительного перерыва на летние каникулы (между весенней и осенней сессиями: с 14 июня по 1 ноября), оно действовало четыре с половиной месяца, прекратив работу 15 декабря того же года (буквально перед началом заседаний II Государственной думы). Работы в Присутствии проходили как в общем собрании, так и в семи отделах. Обсуждались вопросы о составе Собора, о преобразовании центрального управления РПЦ, об объединении епархий в митрополичьи округа, об организации церковного суда, о преобразовании местного церковного управления, духовных учебных заведений и церковно-приходских школ, об участии священнослужителей в общественных и сословных учреждениях, о единоверии, старообрядчестве и проч. В целом, Присутствию предстояло выработать общие положения к составлению церковно-административно-судебного кодекса.

Реформы высших органов церковного управления (т. е. модель церковногосударственных отношений) предстояло разработать Первому отделу Присутствия, руководимому архиепископом Херсонским и Одесским Димитрием (Ковальницким)300, с апреля 1906 г. по январь 1907 г. состоявшим членом Государственного совета301. Поскольку вопрос касался рассмотрения отношений царской и церковно-иерархической властей, то, соответственно, подлежали рас-

смотрению церковные права и обязанности верховного ктитора («внешнего епископа», попечителя, в определенном смысле — «старосты») Православной церкви — императора. Относительно его власти в Церкви отдел принял решение, суть которого сводилась к следующему: император обязан защищать и покровительствовать Церкви, быть политическим инициатором церковных начинаний, однако та должна управляться самостоятельно. При обсуждении вопроса о статусе епископа столичной кафедры отдел принял решение, что таковому надлежит именоваться патриархом302 303 304 305.

Вследствие обсуждения на общем собрании, Предсоборным присутствием была выработана рекомендация Поместному собору, чтобы постоянным органом церковного управления сделать Св. синод, а также ввести упразднённое императором Петром I патриаршество306. Это историческое решение большинством голосов общего собрания было принято 1 июня 1906 г. («за» — 33 члена Присутствия, из которых 8 бы ли в архиерейском сане; а « претив» — 9 человек, из них — 1 епископ)246.

После подведения итогов голосования член Присутствия и член Государственного совета архиепископ Житомирский и Волынский Антоний (Храповицкий)28 обратился к собранию со словами: «Сегодняшний день есть день знаменательный в истории Церкви Российской, день, ожидавшийся добрыми её сынами более двухсот лет. Приближается конец печальному вдовству нашей Церкви, лишенной своей главы с кончиной патриарха Адриана. [...] Наше собрание не вольно поставить патриарха, но уже то, что оно громко высказалось за него вслед за прошлогодним заявлением о том Святейшего Синода, вселяет в нас светлую надежду, что скоро „нощи прешедшей воссияет день“306. [...] Как лишение Церкви её главы положило начало отступлению от благочестия, так восстановление главы её положит возвращению общественной жизни к истинно христианским началам. И да будет это возвращение еще более славно, чем в древней Руси!» В том же выступлении владыки Антония прозвучали и известные ламентации о положении РПЦ в императорской России: «Церковь наша пребывала в двухвековом пленении. [...] Церковь поместная казалась обезглавленной, а потому она не имела приличествующего ей одушевления и дерзновения, а лучшие силы её удалились в леса и пустыни, светильники скрывались под спудом, и люди, лишённые света в храмине, отыскивали свет, бежали ночью из ограды Церкви»307.

Через день, 3-го числа, Предсоборное присутствие (по представлению материалов Первого отдела) приняло документ, очерчивающий права будущего патриарха. Патриарху (или первоиерарху РПЦ) предполагалось, в частности, «иметь высшее наблюдение за порядком и благоустройством в русской Церкви», давалось

право ко всей пастве Русской церкви посылать учительные послания и пастырские воззвания, «с ведома Синода и с соизволения Государя Императора созывать Всероссийские Соборы и председательствовать на них». Он должен был являться председателем Св. синода, вести его заседания, наблюдать как за исполнением его решений, так и за работой всех синодальных учреждений. Патриарху планировалось передать права обер-прокурора: личного ходатайства о неотложных и важнейших церковных нуждах перед императором (который определялся при этом как «покровитель церкви»), представления тому ежегодного отчёта о внутреннем состоянии РПЦ, сношения с государственными учреждениями и с иными поместными Церквами по вопросам как частного, так и общего значения. Кроме того, патриарх должен был следить за распределением епископских должностей (назначением на кафедры) и быть арбитром при решении архиерейских дел. В случае каких-либо серьёзных правонарушений патриарх подлежал суду архиерейского собора, «созываемого Синодом по благоусмотрению Государя Императора»308.

7 июня 1906 г. Первым отделом Присутствия был выработан проект, состоящий из нескольких пунктов, в которых содержались конкретные предложения для обособления Церкви от государственных учреждений. Во-первых, фактически предлагалось изменить статьи действующих Основных законов, формулирующие церковную власть царя. Новая редакция 64-й статьи (по Основным законам 1906 г., или 42-й — по законам 1832 г.) формулировала желательный для Церкви статус помазанника Божьего: «Император, как православный Государь, есть верховный защитник господствующей Церкви и охранитель её благоустройства»309. (В действующей же статье говорилось, что император — «верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры, и блюститель правоверия»310.) Новая, предложенная Первым отделом редакция 65-й статьи (по Основным законам 1906 г., или 43-й — по законам 1832 г.) гласила: «В отношении православной Церкви Самодержавная Власть действует в согласии с признанными ею Всероссийским Церковным Собором, постоянным Священным Синодом и предстоятелем православной российской Церкви — Патриархом»311. (В действующем же законодательстве говорилось: «В управлении Церковном Самодержавная Власть действует посредством Святейшего Правительствующего Синода»312 313.) Во-вторых, право доклада императору о церковных делах переходило от обер-прокурора к патриарху. В-третьих, высшим органом церковной власти предполагалось сделать периодически созываемый церковный Собор311.

Полномочия же синодального обер-прокурора фактически предлагалось свести до уровня юрисконсульта императора по церковным делам, ограничив его деятельность лишь осуществлением внешнего наблюдения за работой высших органов церковного управления314.

12 июня общим Присутствием в процессе прений большинством голосов были приняты важные положения об устройстве и управлении РПЦ. Формулировки были составлены в недрах Первого отдела. Основные из них гласили: «Высшее управление русской Церкви принадлежит Собору епископов, под председательством патриарха»; «Поместному Собору русской Церкви принадлежит власть законодательная, руководительная, ревизионная и высшая судебная». Состав Поместного собора определялся из архиереев, клириков и мирян. Указывать кандидатов на патриаршество предполагалось трём инстанциям: местной (по всей видимости — столичной) пастве, Св. синоду (выдвигавшим по одному претенденту), а также собору епископов (предлагавшему троих). Само избрание патриарха возлагалось на собор, состоящий из одних епископов29 . Таким образом, Предсоборным присутствием предполагалась работа двух соборов с управленческими функциями: Архиерейского и Поместного. Об участии же императора в работе соборов, равно как и в избрании первоиерарха, не говорилось ничего.

На ближайших заседаниях, состоявшихся 13-го и 14-го числа, общее собрание Присутствия после небольших обсуждений приняло проект положения Первого отдела «Об отношении высшего правительства Православной Церкви к Верховной государственной власти»315 316. Положение, в частности, гласило:

«і) Православная Русская Церковь имеет право издавать для себя новые постановления с соизволения Государя Императора.

2) Постановления чрезвычайного Всероссийского Собора, повременных Соборов и постоянного Священного Синода, связанные с расходованием средств из Государственного Казначейства или с предоставлением церковным учреждениям и лицам прав государственных, восприемлют силу закона в общем законодательном порядке.

3) Православная Русская Церковь в своих внутренних делах управляется свободно своими учреждениями, под верховной защитой Государя Императора.

4) Государю Императору представляется отчёт о делах церковных за истекший год.

5) С соизволения Государя Императора созывается установленным порядком повременный Собор.

6) Повременный Собор представляет на благоусмотрение Государя Императора о своём выборе патриарха; в случае суда над патриархом, приговор суда также представляется на благоусмотрение государя Императора.

7) Чрезвычайный Всероссийский Собор и повременные Соборы представляют свои постановления на благовоззрение Государя Императора чрез патриарха. Равным образом и постоянный Священный Синод входит со своими докладами к Государю Императору в потребных случаях также чрез своего председателя — патриарха.

8) На чрезвычайном Всероссийском Соборе и на повременных Соборах, если на них Государю Императору не благоугодно будет присутствовать лично, с Его соизволения присутствует представитель Его Величества.

9) В Священном Синоде Государь Император имеет своего представителя в лице обер-прокурора, который наблюдает за согласием постановлений и решений Синода с требованиями закона; при несоответствии таковых с законом обращает на это внимание Синода и затем в случае несогласия Священного Синода с высказанным заключением всеподданнейше о сем докладывает Его Величеству.

10) Как представитель Государя — защитника Церкви, обер-прокурор Священного Синода участвует в высших государственных установлениях в обсуждении и в соответствующих случаях и решении церковно-общественных дел и вопросов как законодательного, так и исполнительного характера, подлежащих рассмотрению сих установлений.

11) Обер-прокурор Священного Синода не входит в состав Совета Министров, дабы смена министерства, вследствие колебания внутренней политики, не влекла за собою с необходимостью и смены обер-прокурора Священного Синода»249.

Касательно предложения Первого отдела о внесении изменений в статьи 42-ю и 43-ю Основных законов империи заключения Присутствия не последовало, так как этот вопрос — как было сказано в процессе обсуждения на общем собрании — выходил за пределы компетенции данной церковной комиссии317 318. (Однако само содержание проекта Первого отдела Предсоборного присутствия по изменению статей Основных законов империи с предложением официально понизить церковный статус царя весьма симптоматично.)

Предсоборное присутствие предлагало уменьшить императорское влияние в жизни церкви: с одной стороны, чтобы государство по-прежнему выполняло перед РПЦ все политические, финансовые, охранительные и другие функции (для царской России эти функции скорее можно назвать обязанностями самодержцев); с другой — чтобы права церкви не только существенно расширились, но чтобы она получила самоуправление. При этом в постановлениях Присутствия красной нитью в качестве принципа церковного устроения проходил не принцип соборности (т. е. участия в управлении РПЦ, помимо иерархов, белого духовенства и мирян), а полновластия епископата. С учётом планов по введению патриаршества налицо было стремление усилить власть архиереев319.

Характерно было и то, что Присутствие рассматривало православного царя не как верховного ктитора Православия, а как высшую государственную инстанцию, с которой должны согласовываться некоторые решения высших органов церковного управления320.

В схемах, предлагаемых духовенством, император рассматривался не в качестве помазанника Божьего, «внешнего епископа» Русской церкви, а в качестве простого мирянина — светского главы государства. Государь же Николай II, сознавая себя верховным защитником православной веры321, не мог принять рекомендации Предсоборного присутствия и согласиться на разграничение церковных и государственных дел. Он всячески оттягивал с созывом Поместного собора, хотя и понимал его необходимость.

* * *

Одной из главных причин задержки созыва Собора и проведения церковной реформы было, как ни странно на первый взгляд, существование законодательных учреждений, в которых заседали люди, или принадлежавшие к различным конфессиям, или даже атеисты. Поскольку Основные законы империи не предусматривали особого порядка законодательства по церковным делам, то судьба реформ Православной церкви и, соответственно, внутренние дела духовного ведомства так или иначе попадали в зависимость от мнений «думских» иноверцев и атеистов. А это по сути было не приемлемо ни для духовенства, ни для императора322 323.

Через несколько месяцев вопрос о соборе вновь был поднят. 25 апреля 1907 г. были высочайше утверждены «Положения о составе предстоящего чрезвычайного Собора русской Церкви и о порядке производства дел в оном». Состав собора планировался из епископов, клириков и мирян (от каждой епархии — по одному представителю каждой из названных категорий, плюс, по усмотрению Св. синода — викарии и иерархи, находящиеся на покое). Также предполагалось на правах членов собора пригласить представителей единоверия, монастырей, духовных академий и других церковных учреждений, а также известных богословов-мирян. Рядовым клирикам и мирянам предоставлялось лишь право совещательного голоса (решающий предполагалось дать лишь отдельным лицам, в порядке исключения). Председательствовать на соборе должен был первенствующий член Св. синода. Работать собору было определено в Москве321. (Как и прежде, о том, право какого голоса (решающего или совещательного) предоставлялось императору — в документе не говорилось ничего.)

Однако вплоть до Февральской революции собор так и не был созван 324. По поводу его власть воздерживалась говорить что-либо определённое325. Не последнюю роль в фактическом отказе Николая II пойти на созыв собора сыграла позиция двух первых, откровенно нелояльных к царскому правительству Государственных дум.

В составе I Думы (заседавшей 72 дня, с 27 апреля по 8 июля 1906 г.)326 работало шесть депутатов-священников, из которых сторонников правой фракции были лишь двое, а остальные — центристы и левые. Ввиду быстрого роспуска, состоявшегося 9 июля 1906 г., Дума не успела рассмотреть вопрос о свободе совести, подготовленный кадетской фракцией и внесённый в неё 12 мая 1906 г. 49 депутатами. (Основные положения законопроекта предполагали юридическое закрепление свобод327, объявленных 17 октября 1905 г.) В высочайшем манифесте, объявившем о роспуске первого народного представительства, говорилось, что члены Государственной думы «вместо работы строительства законодательного... обратились к расследованию действий поставленных от Нас местных властей, к указаниям Нам на несовершенства законов основных»328.

На следующий день после роспуска I Думы, 9 июля 1906 г., более 200 её членов съехались в Выборг. Большинство из них (около 120 человек) были кадетами, остальные — трудовиками и социал-демократами. В знак протеста против разгона Думы 10 июля ими было принято воззвание к населению, в котором содержался призыв оказывать пассивное сопротивление государственной власти. Народ призывался не поставлять правительству рекрутов, не платить налогов и не признавать займов. В числе подписавших «выборгское воззвание» были и два священника, входивших в кадетскую фракцию — К.И. Афанасьев и Н.В. Огнев329. Т. е.

антиправительственный акт был поддержан духовным авторитетом пастырей.

В целом, в 1905-1907 гг. устройство РПЦ осталось неизменным. В ней по-прежнему сохранялась форма синодального управления. Тем не менее, в тот период в неё проник «дух свободы»: у духовенства появилось определённое ощущение, что синодальная система — теперь уже только временное явление, что вскоре положение церкви в государстве должно измениться330. В тот период в РПЦ сложилась такая ситуация, что «низы» (епископат и приходское духовенство) активно высказывали недовольство сложившимися церковно-государственными отношениями, а «верхи» (царь и обер-прокуратура) не спешили с назревшими реформами.

В состав II Думы (работавшей 102 дня, с 20 февраля по 3 июня 1907 г.) входило уже тринадцать делегатов от духовенства, из которых двое были в архиерейском сане — епископ Холмский и Люблинский Евлогий (Георгиевский) и викарий Киевской митрополии епископ Чигиринский Платон (Рождественский), а одиннадцать — священники. По своим политическим убеждениям они делились следующим образом: четверо (в том числе оба епископа) относились к правому крылу, двое — к фракции прогрессистов и октябристов, трое разделяли взгляды кадетов и остальные четверо числились во фракции социал-революционеров. Впоследствии об этом духовенстве С.Е. Крыжановский (Государственный секретарь Российской империи) вспоминал, что по преданности государственному строю оно «являлось элементом весьма ненадёжным»331.

Во II Думе работало две комиссии по церковным вопросам: «для рассмотрения законопроектов, направленных к осуществлению свободы совести» (сформированная 20 марта) и «по церковному законодательству» (или вероисповедная, действовавшая с 15 мая). В первой работало 33 человека, из которых было лишь два священника332, а во второй — 16 человек, в числе которых был епископ Холмский Евлогий (Георгиевский) и семь православных священников333. По причине того, что 3 июня Дума была распущена, она не приняла никаких законопроектов, направленных на реформирование государственно-церковных отношений.

Крупным событием среди втородумского духовенства был день 7 мая 1907 г. На него было назначено обсуждение по поводу запроса правительству о слухах про состоявшееся в апреле покушение на императора Николая II334. Однако члены левых партий и трудовики демонстративно отсутствовали при объяснениях правительства. Не явились на заседание и некоторые священники: Антоний Гриневич,

Александр Бриллиантов, Александр Архипов, Константин Колокольников и Феодор Тихвинский (представители Подольской, Енисейской, Оренбургской, Пермской и Вятской епархий соответственно). 12 мая Св. синод рассматривал вопрос об их «непонятном» отсутствии. В результате было вынесено специальное определение «О священниках, состоящих членами Государственной Думы и принадлежащих к крайним революционным партиям». В нём говорилось, что упомянутые священники «явно уклонились от порицания замыслов цареубийства» и тем самым поставили себя в противоречивое отношение к обязанностям своего пастырского служения и священному сану. Синод постановил, что священники должны: і) дать объяснение своему отсутствию на упомянутом заседании Думы и немедленно оставить те партии, к которым они себя причисляют (при этом выход из партий надлежало осуществить публично); 2) в случае нежелания исполнить первое требование им предлагалось добровольно сложить с себя священнический сан, «как решительно несовместный с революционными взглядами и разрушительной деятельностью тех партий». В случае нежелания исполнить и второе предложение высшего органа церковного управления столичному митрополиту предлагалось передать рассмотрение поступка священников-думцев на места — епархиальным архиереям, во власти которых те юридически продолжали оставаться335.

Почти все обвинённые в уклонении от своего пастырского долга дали ответы Св. синоду. Священник Гриневич заявил, что он ещё до 7 мая вышел из трудовой группы, причём в тот день на заседании он присутствовал. Бриллиантов вообще уклонился от дачи каких-либо объяснений. Архипов, Колокольников и Тихвинский пояснили, что они не пришли в Думу 7 мая не для того, чтобы уклониться от осуждения замысла цареубийства, а по причине господствовавшей среди левых групп уверенности, что никакого заговора не существовало и что запрос правительству вносился с провокационной целью ускорить «разгон» Думы. По поводу своего якобы сочувствия покушению они писали, что их убеждениям противно всякое пролитие крови. При этом выйти из партии трудовиков они отказались, как не стали и слагать с себя сан. Первое они объясняли тем, что не могут изменить своим убеждениям, а второе — что это им тяжело336.

19 мая, при вторичном суждении о названных пастырях, Св. синод нашёл их объяснения (кроме о. Гриневича) неудовлетворительными. Ввиду того, что те отказались подчиниться предъявленным 12-го числа требованиям церковной власти, их дела были переданы архиерейскому суду по месту их постоянного проживания. При этом епархиальным преосвященным указывалось, что действия названных священников-думцев «несовместимы с священным саном и нетерпимы для всякого

верноподданного»337. Вскоре Бриллиантов, Архипов, Колокольников и Тихвинский были лишены своих санов338.

Реакция самого Св. синода на информацию о покушении на Николая II значительно отличалась от соответствующей «демонстративно-отрешенческой» позиции священников-думцев. В Свято-Троицком соборе Александро-Невской лавры 9 мая митрополит Антоний (Вадковский) в сослужении тринадцати архиереев в честь спасения царя провёл торжественный благодарственный молебен. Перед ним он произнёс краткую речь, в которой, в частности, резко осудил революционеров. Митрополит сказал. «... После целого ряда убийств, жертвою которых пали один за другим лучшие русские люди, верные слуги Царя и Отечества, злодеи-крамольники собирались поднять святотатственные руки свои на священную особу Самого Царя нашего. К счастью и беспредельной радости Русской земли, адский сей замысел был вовремя открыт и предотвращён. Ужас объемлет сердце при одной мысли о том, что было бы с дорогим отечеством нашим и со всеми нами, если бы замысел приведён был в исполнение. Заколебались бы тогда все устои Царства Российского, великими и многовековыми трудами Царей православных и народа русского созданного, возвеличенного и утверждённого»339. Осуждение революционеров — «лихих людей, творящих разбои, грабежи и убийства» — прозвучало из уст владыки Антония и 1 ноября 1907 г. на торжественном молебне по случаю открытия III Государственной думы340.

С учётом того, что 25 апреля 1907 г. были утверждены упомянутые «Положения» о составе Поместного собора РПЦ и проведении дел в нём, но он так и не был созван, можно сделать предположение. Из случившегося 7 мая демарша священников II Думы и возникшего в связи с этим общественного резонанса (а также с учётом известной роли о. Георгия Гапона в событиях Кровавого воскресенья341 и поддержки двумя священниками-перводумцами упомянутого «выборгского воззвания») власть вынесла определённый урок: духовенство, вставшее в оппозицию, может служить союзником и опорой революционному движению и способно представлять реальную идеологическую опасность Трону. А стремление высшей иерархии к установлению патриаршества являлось определённым показателем того, что

церковь (в лице большинства епископата) стремилась стать своего рода отдельной и самостоятельной «духовной ветвью власти», фактически независимой от государственной (имперской) и практически неподконтрольной ей.

Поскольку в целом «левый» состав народного представительства не позволял правительству совместно с депутатами вести конструктивную работу, то манифестом императора 3 июня 1907 г. II Дума была распущена342. При этом был опубликован и новый закон, изменивший порядок выборов в Государственную думу343. Св. синод в тот же день распорядился объявить манифест по всем церквам империи в ближайший праздник — день Св. Троицы344. «Третьеиюньский переворот» ознаменовал окончание революции. После стабилизации политической обстановки вопрос с созывом Поместного собора вновь был отложен на неопределённый срок.

* * *

Ни I, ни II Государственной думе не удалось обсудить вопросы, касавшиеся церковно-государственных отношений, в первую очередь законопроект о свободе совести. Под свободой совести подразумевался добровольный выбор веры и конфессии; свобода отправления культа; свобода проповеди с целью обращения в свою веру; отсутствие каких-либо ограничений в связи с принадлежностью к какой-либо религии. Кроме того, дополнительно ставились вопросы о праве граждан не принадлежать ни к какому вероисповеданию, о светской форме государственной присяги, о разрешении гражданских форм регистрации брака, погребения и пр. Принятие этого законопроекта затруднялось тем, что в нём затрагивались интересы не только различных министерств и ведомств, но и Православной церкви — официальной государственной конфессии345. В результате введения свободы совести, во-первых, практически полностью уничтожалось бы первенство в стране Православной церкви; во-вторых, подчёркивалось бы, что православная империя не нуждается в религиозном освящении; в-третьих, Церковь ставилась бы перед необходимостью втягиваться в политический водоворот, отстаивая свои права. Понятно, что с принятием данного законопроекта произошел бы полный слом установившихся государственно-церковных отношений346.

К тому же вопрос о свободе совести был неразрывно связан с двумя другими актуальными вопросами: аграрным и национальным. Первый затрагивал интересы церкви как богатого землевладельца. Второй вопрос также не мог быть решён без учёта интересов РПЦ, поскольку при проведении государственной политики в отношении народов, находящихся на окраинах империи и стремящихся к автономии (например, в Польше, Прибалтике и Закавказье), необходим был учёт религиозного фактора.

Государственная дума третьего созыва начала работу в условиях спада революционного движения (заседала 5 лет: с 1 ноября 1907 г. по 9 июля 1912 г.). По сравнению со своими предшественниками священники-депутаты III Думы отличались более правыми взглядами и своей численностью. В состав Думы входило 48 представителей православного духовенства, в том числе два епископа — Гомельский Митрофан (Краснопольский) и Холмский Евлогий (Георгиевский). Их голоса делились следующим образом: 6 депутатов были прогрессистами, 5 — октябристами, 4 — правыми октябристами, 12 — националистами, 19 принадлежали к фракции правых, а 2 были беспартийными. При этом епископ Митрофан был товарищем (заместителем) председателя фракции правых, а владыка Евлогий — товарищем председателя русской национальной фракции347.

Дума сформировала комиссию по делам Православной церкви, председательствовал в которой депутат от Самарской губернии, будущий обер-прокурор Св. синода Временного правительства В.Н. Львов (октябрист, после второй сессии Думы перешедший в группу независимых националистов и, по воспоминаниям современников — «страдающий манией величия»)348. Депутаты обсуждали законопроекты о свободе совести, об организации православного прихода и изменении порядка содержания православного духовенства, о выделении средств на различные церковные нужды, об отношении со старообрядцами и о расширении прав лиц, лишённых духовного сана или добровольно снявших его349.

В работе следующей, IV Думы (действовавшей неполных 5 лет: с 15 октября 1912 г. по 6 октября 1917 г.), православное духовенство также приняло широкое участие. Среди её делегатов были два епископа — Елисаветградский Анатолий (Каменский) и Кременецкий Никон (Бессонов) (викарии, соответственно, Херсонской и Волынской епархий)350 и сорок пять приходских священников. Их политические взгляды различались незначительно: по состоянию на конец ноября 1912 г. 40 делегатов (включая архиереев) занимали места среди правых и националистов (распределяясь приблизительно поровну в этих фракциях), трое относились к центристам, по двое располагались на скамьях беспартийных и прогрессистов, а один примкнул к октябристам351.

В IV Думе обсуждался относительно небольшой круг церковных проблем: таких, как реформа прихода, материальное обеспечение духовенства, утверждение ежегодных бюджетов, и некоторых других (в частности — возникший при обсуждении сметы Св. синода весной 1914 г. вопрос о т. н. «имяславцах», или «имябожниках»)352.

Принадлежность к правым фракциям депутатов от духовенства в III и IV Думах, традиционно поддерживавших правительство, дало основание либеральной общественности обвинять православных священнослужителей в «реакционности» и в раболепном послушании царизму. Однако эту «реакционность» можно считать весьма условной, поскольку значительная часть священников-думцев в августе 1915 г. присоединилась к межпартийному объединению, образовавшемуся в Государственной думе — к оппозиционному Прогрессивному блоку353. В него вошли кадеты, прогрессисты, земцы-октябристы, фракция Союза 17 октября, группа центра, а также часть националистов, которые стали именовать себя «прогрессивными националистами» — всего около 3/4 думского состава. В 1915 г. в блоке официально состояли по меньшей мере четырнадцать священнослужителей РПЦ, т. е. более четверти священников-думцев354. А именно: Александр Альбицкий, Иоанн Борзаковский, Александр Будилович, Алексий Будрин, Николай Гепецкий, Иоанн Караваев, Симеон Крылов, Вениамин Немерцалов, Феодор Ольховский, Стефан Остроумов, Сергий Сырнев, Иоанн Титов, Александр Смирнов и Феодор Филоненко (двое последних 14 апреля 1917 г. были введены Временным правительством в состав Св. синода)355 . Кроме того, в Прогрессивный блок фактически входили (в смысле полного сочувствия этому блоку) половина членов Государственного совета, а также — по словам советского историка А. Авреха — и Св. синод с высшим духовенством356. Внутри этого блока уже начиная с середины августа 1915 г. и вплоть до начала Февральской революции шло обсуждение списка кандидатур членов правительства «общественного доверия», которое должно было сменить царский Совет министров357. В итоге в конце февраля 1917 г. членами Прогрессивного блока был создан Временный исполнительный комитет Государственной думы, оформилась идея добиться отречения императора Николая II от престола и — на базе обсуждавшегося списка — создано Временное правительство358.

Ни одна из Дум не разрешила назревших церковных проблем, актуальность проведения которых год от года лишь возрастала. Проведение реформ как в церкви, так и в государстве усложнялось и тем, что проблемы были взаимосвязаны, взаимообусловлены и буквально завязаны в единый большой узел. В целом, установившиеся в России церковно-государственные отношения не могли быть существенно изменены без коренных преобразований во всём организме империи359.

* * *

Вопрос о созыве церковного Собора вновь был поднят в конце февраля 1912 г. С разрешения императора Синод учредил особый орган — Предсоборное совещание (фактически оно работало с 28 февраля 1912 г. по 3 апреля 1913 г.). Состав его был немногочислен: в него входило семь человек, в том числе три архиерея: архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) и епископ Холмский Евлогий (Георгиевский). Задачей Совещания являлось продолжение работы над материалами Предсоборного присутствия по вопросам церковной реформы. В апреле 1913 г. состоялось заседание, на котором рассматривался проект о высшем церковном управлении, составленный летом 1912 г. архиепископом Сергием (Страгородским). «Высшее управление Российской православной Церкви принадлежит Святейшему Правительствующему Синоду во главе с Патриархом всея России; для делже чрезвычайных периодически созывается Всероссийский церковный Собор», — гласило «Общее положение» проекта, принятого совещанием. В целом же было решено сохранить модель церковно-государственных отношений, предложенную ранее Предсоборным присутствием. Однако власть председателя Св. синода (патриарха) предлагалось увеличить, предоставив ему право «начальственно» контролировать работу всех центральных церков-ныхучреждений. Патриарх, согласно тому же документу, «имеет попечение о внутреннем и внешнем благосостоянии Российской Церкви в её целом и в потребных случаях предлагает о надлежащих для того мероприятиях Святейшему Синоду или же ходатайствует пред Защитником Церкви — Государем Императором». Предполагалось, что председатель высшего органа церковного управления будет носить титул: «Его Святейшество, Митрополит ([или] Архиепископ) Московский и всея России Патриарх»360.

На Предсоборном совещании, как и ранее — на Предсоборном присутствии, звучала жёсткая критика сложившихся в России в синодальный период церковногосударственных отношений. По характеристике А. Карташёва, этой критикой «все дефекты существовавшего церковного строя были вскрыты, как при добросовестном диагнозе, с безжалостной обнажённостью»361.

После длительных перерывов в работе, в 1914 г., в условиях начавшейся Первой мировой войны Предсоборное совещание было распущено. Государь вновь отложил созыв церковного Собора на неопределённый срок. Соответственно, отложилось и проведение церковных реформ362.

Один из современников событий тех лет, размышляя о причинах оттягивания императором созыва Поместного собора, говорит: «Что оказалось причиной такого промедления? Трудно определённо сказать: быть может самая неопределенность кандидатуры в Патриархи, которая обнаружилась в разговоре Государя с депутацией от высших иерархов; быть может опасения созыва Поместного Собора, который мог стать в эпоху революционного шатания ареной оппозиционных течений, тем более, что ратовали тогда за восстановление патриаршества люди, выдвигавшие лиц, примкнувших впоследствии к живоцерковникам и обновленцам — Антонинов и Евдокимов'45; быть может неудачная, слишком поспешная редакция Основных законов графом Витте в пылу революции 1905 г., Основных законов, не различавших достаточно ясно учредительной власти Государя, смешавших обычные правительственные функции подчинённого характера с функциями верховного управления; может быть поглощение правительства борьбой с революцией, в том числе и с первыми двумя Государственными Думами; быть может опасения внешних осложнений, начавшихся в 1912 г. с Балканских войн363 364, и, наконец, сама война. Быть может всё это вместе взятое»365".

После роспуска Предсоборного совещания и вплоть до начала Февральской революции Российская церковь оказалась в некотором двусмысленном положении: с одной стороны, она готовилась к созыву Поместного собора, а с другой — перспективы его созыва были неопределённы. Поскольку церковь, несмотря на неоднократные попытки, не смогла самостоятельно добиться от царского правительства необходимых и долгожданных церковных реформ, то ожидаемое падение (свержение) монархии в глазах духовенства стало отождествляться с возможностью освобождения РПЦ от государственной «зависимости». Об этом в марте-июне 1917 г. откровенно заявляло само духовенство. Говорилось, например, что самодержавие «порабощало Церковь, наложив руку на её каноническое устройство, внутреннюю жизнь, богослужение, почему падение его и есть раскрепощение Церкви»366.

* * *

Параллельно с рассмотренными выше процессами, сопровождавшими разработку церковной реформы, в РПЦ с 1905 г. (и особенно после роспуска упомянутых предсоборных комиссий367) активизировалось внутрицерковное течение, ставившее перед собой задачу бороться с т. н. «цезарепапизмом» (или «цезаропапизмом»)368. Этим термином среди как духовенства, так и образованной общественности стали характеризоваться церковно-государственные отношения в России: т. е. с якобы узурпацией императором верховной епископской власти369. (Впрочем, это было не организованное течение как таковое, а скорее направление движения богословской мысли.) В духовно-академических изданиях того времени появились буквально десятки богословских статей, в которых говорилось о необходимости едва ли не анафематствования цезарепапизма. В частности, в них доказывался тезис епископа Нарвского Антонина (Грановского) о том, что православие и самодержавие не только не связаны-де между собой, но и, напротив, взаимно исключают друг друга. В этих статьях, зачастую вторивших публикациям в светской и партийной прессе, монархия оценивалась лишь как определённый политический принцип организации государственной власти и церковь изображалась буквально как жертва царизма. Исследование же императорской власти с богословской стороны церковными учёными практически не проводилось (хотя само наименование царя — «помазанник Божий» — побуждало к такому исследованию).

Вместе с тем в публикациях духовных и светских авторов систематически начала проповедоваться заимствованная из Западной церкви богословская система, что церковь состоит из двух неравных частей — иерархии и мирян. Иерархии принадлежит внутрицерковная власть управлять, учить и освящать, а миряне должны лишь повиноваться воле духовенства. Причём в такой модели христианский монарх причислялся к мирянам (без приведения, однако, необходимых для этого доказательств). Из числа мирян глава государства мог выделяться лишь в том случае, если ему некоторые церковные полномочия предоставит духовенство (главным образом — первоиерарх). Таким образом, в церковной среде появилась тенденция к лишению императора его церковных полномочий370. Исподволь возник процесс «десакрализации» царской власти. Он выражался, в частности, в широком распространении в духовных кругах тезиса, что царь есть всегда только светская (или государственная) власть по отношению к церкви.

Возражения против такого расхожего тезиса были озвучены, например, в докладе профессора Н.С. Суворова, прозвучавшем 3 мая 1906 г. на Предсоборном присутствии. В частности, выступавший утверждал:

«Говорить о византийской императорской власти, как о светской только, не более основательно, как если бы мы стали говорить о ней только как о церковной власти. Последнее даже было бы, пожалуй, более основательно, если припомнить выше приведённые места из деяний вселенских соборов, в которых охранение благочестия считается высшим призванием императорской власти, а поддержание гражданского порядка делом второстепенным.

Нет ничего удивительного в том, что Пётр Великийунаследовалотсвоихпредшественников — Московских царей — смешение церковной и государственной власти в лице монарха, и если бы на западе он мог встретить другие образцы, а не те, которые приходилось наблюдать во время его путешествий, то его глубокопроникающий взгляд и практический смысл помогли бы ему устроить церковные и государственные дела, не вводя учреждённый им Святейший Синод в общую систему государственных учреждений, а организуя церковный порядок, параллельный государственному порядку, под единою властью монарха. „Папежского духа", т. е. такого мировоззрения, по которому священство оказывалось бы чином независимым от государства и даже высшим и лучшим, чем государство, он не выносил, тем более, что при отце его патриарх Никон как раз именно высказывал эти „папежские“ идеи, а порядок, наблюдавшийся им в некатолических странах, не представлял ничего достойного подражания, кроме коллегиальных учреждений. Что духовная коллегия сделалась колесом в государственной машине, этого даже нельзя назвать виною одного Петра Великого, — виноваты в этом главным образом его преемники и сама русская духовная иерархия, которая из Византии не восприняла никаких ясных понятий о границах между Церковью и государством, и которая могла лишь или подчиняться слагавшемуся государственному режиму, или протестовать в „папежском" духе.

Это исторически развивавшееся правосознание, византийское и русское, мы и должны принять за исходный пункт в наших рассужденияхо высшей церковной власти и об усовершенствовании существующего порядка. С точки зрения этого исторически развивающегося правосознания, я не могу согласиться с теми, которые во всяком акте императорской власти по отношению к церкви видят вмешательство светской власти в церковные дела, смешивая русского Государя с русским государством и не давая себе труда выяснить, какое положение Царь занимает в Церкви. [...] Те, которые говорят у нас о русском Царе только как о светской власти, хотят, по-видимому, уверить нас в том, что русский православный Царь имеет такое же значение для русской православной Церкви, какое, например, японский император имеет по отношению к православной церкви в Японии. Говорят, правда, об обязанности русского Царя быть Покровителем православной церкви, но прав за ним, как членом православной Церкви, никаких не признаётся»371.

Одним из вдохновителей борьбы с цезарепапизмом372 был епископ Андрей (Ухтомский: князь, из рода Рюриковичей), рукоположенный в святительский сан в 1907 г. и развернувший широкую деятельность после своего назначения на Уфимскую кафедру в 1913 г. Он жёстко критиковал православную иерархию за подчинение государственной власти и открыто утверждал, что российский обер-прокурор Св. синода никакого отношения к истинной церковности не имеет. К «ведомству православного исповедания» (т. е. к синодальной форме управления, а в более широком смысле — к положению Церкви в стране на правах государственного учреждения) епископ Андрей питал «неистребимое чувство отвращения», утверждая, что это ведомство «по существу своему антицерковно»373.

Характерными чертами единомышленников уфимского архипастыря были критика самодержавного строя и стремление к полному отмежеванию от политики, а точнее — от проповеднической деятельности по поддержке монархии. Логика их рассуждений сводилась к следующему. Есть государство, есть церковь, есть народ. Церковь связана с государством административными узами. Их надо разорвать, чтобы обеспечить свободу церкви, которая есть надмирное образование, Божественное учреждение. Цель церкви — забота о небесном (о душе), а цель государства — попечение о земном (о теле). Потому церковь не должна участвовать в делах государства, как и государство — в делах верований. Церковь чужда политике и должна заниматься исключительно нравственным совершенствованием собственных пастырей и своей православной паствы. Народ же, участвующий в политической жизни страны, волен выбирать себе любую из понравившихся ему форм государственной власти. А церковь не вправе препятствовать ему в этом374 375. Главное — чтобы власть и политически, и материально покровительствовала православию.

Эта теория по сути провозглашала отделение церкви не только от государства, но и от народа. Вследствие чего паства, ввергаясь в пучину политических страстей, вынуждена была искать себе новые, отличные от православных, ориентиры и идти за новыми «пастырями», которыми зачастую оказывались лидеры различных радикальных партий.

Упомянутая точка зрения полностью диссонирует с православной традицией: в частности, с мнением патриарха Константинопольского Антония IV. В известном, ставшем буквально хрестоматийным письме этого владыки великому князю Московскому Василию I Димитриевичу говорилось (около 1393 г.): «Невозможно христианам иметь Церковь, а царя не иметь. Ибо царство и Церковь имеет многое единство и общность, и невозможно их взаиморазделение»ЗІ7 (курсив наш. — М.Б.).

Со временем «ревнитель веры православной» епископ Андрей с многочисленными своими единомышленниками из духовного сословия фактически оказался в одном лагере с революционерами, желавшими свергнуть в России самодержавие376, которое со стороны тех и других подвергалось жесточайшей критике377. Т. е. и радикальные революционеры, и «революционеры справа» (представители монархических партий, фактически не признававшие высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. и критиковавшие за него царя), а также ряд церковных сановников с разных сторон одновременно раскачивали царский трон. Все они прямо или косвенно работали на подрыв авторитета императорской власти.

В своё время, в 1891-1895 гг., в период учёбы Александра Алексеевича Ухтомского (мирское имя епископа Андрея) в Московской духовной академии, на формирование его взглядов оказал большое влияние его духовник. Им являлся ректор академии — архимандрит Антоний (Храповицкий): впоследствии — митрополит. «Идеи архимандрита Антония об автономном от государства существовании Церкви, возобновлении Патриаршества и проведении Поместных Соборов оказали сильное воздействие на представления А. Ухтомского о церковно-государственных отношениях», — констатируется на страницах современного церковного энциклопедического издания378 379.

Антоний (Храповицкий) (с 7 сентября 1897 г. — епископ, с 6 мая 1906 г. — архиепископ, с 28 ноября 1917 г. — митрополит) имел огромное множество учеников. Это стало возможно благодаря тому, что в качестве учёного и педагога он прошёл через три (из четырёх) высшие духовные школы Российской империи. Окончив в 1885 г. С.-Петербургскую духовную академию с учёной степенью кандидата богословия, в 1885-1889 гг. он служил в ней преподавателем, доцентом (в том числе в 1889 г. — инспектором, или проректором). В 1890-е гг. он был ректором С.-Петербургской духовной семинарии, в 1890-1895 гг. — ректором Московской и в 1895-1900 гг. — Казанской духовной академии. По сведениям на 1906 г., в число учеников 45-летнего владыки Антония, его постриженников в монашество, а также посвященных им в архиерейский сан входили два архиепископа и 35 епископов161 (т. е. свыше четверти лиц, составлявших в том году архиерейский корпус РПЦ). Понятно, что в дальнейшем число учеников владыки Антония, имевших епископский сан, лишь умножалось.

В 1909 г. архиепископ Житомирский Антоний патриархом Константинопольским Иоакимом III был возведён в экзарха вселенского патриарха Галиции и Карпатской Руси. (Поводом к этому послужило обращение владыки Антония к вселенскому патриарху взять под свой омофор православных галичан и карпатороссов, проживавших в Австро-Венгрии и потому находившихся вне юрисдикции Св. синода РПЦ).

15 июля 1911г. по представлению Совета Казанской духовной академии архиепископ Антоний былутверждён Св. синодом в степени доктора богословских наук. Три из четырёх духовных академий (Киевская была недовольна строгой ревизией владыки в 1907 г.) за научно-богословские труды и широкую церковно-общественную деятельность избрали архиепископа Антония своим почётным пожизненным членом380.

Впрочем, духовный наставник епископа Андрея занимал несколько отличающуюся от взглядов своего ученика позицию. Он активно ратовал за восстановление патриаршества. По словам близко знавших владыку Антония, последнее он считал главной задачей своей жизни381. Так, преосвященный говорил, что на протяжении двухвекового синодального периода Российская церковь пребывала «в пленении» у государственной власти, что она «лишена законного главы и отдана в порабощение мирским чиновникам», что Св. синод есть учреждение «неведомое святому православию и придуманное единственно для его расслабления и растления» и что ему «отдана в порабощение Православная Церковь»382. Красоту и мощь Русской церкви архиепископ Антоний связывал с патриаршеством.

Для него сам институт патриаршества являлся буквально предметом веры и религиозного воодушевления. Одного его восстановления, по мнению владыки Антония (Храповицкого), было бы достаточно, чтобы полностью преобразить жизнь не только Русской церкви, но и государства. При патриаршестве, писал он 7 января 1906 г., «по лицу родной страны раздавались бы священные песнопения, а не марсельезы, в Москве гудели бы колокола, а не пушечные выстрелы, черноморские суда, украшенные бархатом и цветами, привозили бы и отвозили преемников апостольских престолов священного Востока, а не изменников, не предателей, руководимых жидами; и вообще революции тогда бы не было ни теперь, ни в будущем, потому, что общенародный восторг о восстановлении православия после долгого его плена и подступиться не дал бы сеятелям безбожной смуты»383 384.

Владыка Антоний открыто проповедовал: «Более 200 лет прошло с тех пор, как Церковь наша лишилась своего верховного пастыря»’1,6. Для него восстановление в Русской церкви патриаршества по своему значению было примерно равнозначно достижению в ветхозаветные времена еврейским народом «земли обетованной»385. О самой личности будущего патриарха владыка говорил (едва ли не в мечтательном духе386) как об «отобразителе Божественной славы и любви», «вмещающем в своём сердце полноту Поместной Церкви», «отражающем на лице своём Божественную славу», «торжествующем над бушующим морем племенных взаимовраждебных страстей и разрозненности народов», «всех примиряющем в любви и благоговении перед собой, отображая в себе Христа»387. Такие взгляды владыки Антония давали повод одним современникам называть его (не без иронии) «поэтически настроенным»388, другим же (патетически) — «носителем и глубоким выразителем вселенского церковно-православного сознания»389

При всём этом церковно-политический идеал для себя архиепископ Антоний видел в патриархе Никоне — в своё время пострадавшем за последовательное исповедание принципа «священство выше царства»390. Он напрямую говорил: «Среди великих вселенских святителей Божиих имя Святителя Никона блестит, как яркая звезда первой величины на нашем духовном небосклоне»391, «Никон — гениальный человек, [...] гений народный»392 393.

Как известно, патриарх Никон выступал за размежевание компетенции царя и патриарха. Он отстаивал точку зрения, что светская власть не имеет никаких прав над духовными лицами, не может управлять ими и судить их, что церковь представляет собой самостоятельное и независимое от государства учреждение и что всякая попытка царя подчинить себе церковь есть преступное посягательство на неё, чему все архипастыри должны решительно противостоять. Патриарх

Никон выступал против какого-либо контроля царя над церковью и за право архиерейской власти накладывать veto на решения монарха, вызывающие какие-либо несогласия со стороны церкви. Например, он писал государю Алексею Михайловичу: «Молим твое благородие на нас, богомольцев, не послушати клеветы от лихих человек и не прикасатися нам, помазанником Божиим, судом и управою чрез каноны»393. По представлению Никона, патриарх — живой образ самого Христа, истинный помазанник Божий, который по своему общественному положению не только не уступает царю, но в некотором отношении превосходит его. Патриарх действует в сфере духа, а царь — в области тела. У первого средства и меры духовные, святые и благодатные, а у второго — материальные, мирские, нередко грубые и насильственные. Патриарх — высший представитель и охранитель всего божественного не только в церкви, но и в государстве. Он — контролёр всей государственной жизни. Потому патриарх, как глава священства, никак не может, по воззрениям Никона, быть подчинён царству, но только Богу и божественным законам394 395 396 397.

В свое время патриарх Никон поставил перед собой, по выражению А. Карташёва, «программу-максимум о возвышении церкви над царством»37 (выполнить которую ему всё же не удалось). При этом идеи и дела Никона оказали сильнейшее влияние на дальнейшую церковную мысль: его преемники — патриархи Иоаким и Адриан не переставали повторять тезис о превосходстве

170

священства над царством .

По мнению владыки Антония, в дореволюционной России было три главных «роковых события». Первое — низложение в 1666 г. царём Алексеем Михайловичем патриарха Никона. Второе —упразднение в 1721 г. императором Петром I патриаршества. Это же он считал «самой печальной страницей истории Русской церкви». Третье — провозглашение в 1797 г. государем Павлом I всероссийского им ператора главой Русской церкви "9. Последний из названных «грехов» верховной власти, по мнению сановитого проповедника, «предопределил Божию кару», излившуюся на Россию через 120 лет — в 1917 г.398.

Во многом благодаря усилиям архиепископа Антония Предсоборное присутствие, членом которого он состоял, в июне 1906 г. приняло рекомендацию Поместному собору о восстановлении патриаршества.

Согласно проповеднической деятельности того же владыки, церковь что при абсолютной монархии, что при демократической республике находится у государственной власти в состоянии неизбежного порабощения399. Например, Антоний (Храповицкий) говорил: «Церковь может и должна молиться за успех государственных предприятий, которые ко благу, молиться за государей и призывать на них благословение Божие, но никогда не может и не должна Церковь свои возложенные на неё Богом задачи проводить путём учреждений государственных (читай — обер-прокуратуры. — М.Б.); тогда она перестанет быть Церковью, перестанет быть союзом человеческих совестей, царством не от мира сего»400. Для владыки Антония определённым идеалом была жизнь христиан первых четырех веков после воплощения Бога Слова. Б тот период, по его мнению, церковь имела самое сильное влияние на общественную жизнь паствы, «когда никакая мирская сила ей не содействовала»401. Это говорилось в контексте того, что церковь может существовать и без помощи государства, что в реалиях начала XX века означало — без поддержки империи. Причём с восстановлением патриаршества владыка Антоний связывал надежды на установление в России аскетического уклада русской народной жизни402. А это, понятно, могло быть воплощено в жизнь не иначе как при значительном влиянии патриарха не только на частную, но и на общественно-политическую жизнь российских подданных.

«Ревнители веры не должны ни пред чем останавливаться для восстановления истинного православия», — писал он 7 января 1906 г., ведя речь о необходимости восстановления патриаршества403. В государстве необходим общенародный духовный отец, — считал он, — которого все епископы почитали бы за своего главу, а вся страна — за своего верховного пастыря, который был бы средоточием духовной жизни и всего народа, и государства404. И этому духовному отцу, по мнению владыки Антония, надлежало иметь патриаршее достоинство.

И позже, находясь в эмиграции, он продолжал проповедовать свои предреволюционные взгляды, что церковь, «лишённая высшего пастыря, называется вдовою, вдовствующей, и таковою была Православная Русская Церковь 217 лет, со времени лишения её Петром I общего отца и пастыря»405. «Не могу скрыть того, что Государь, — говорилмаститый проповеднике своей статье «Православная Церковь и император Николай II», — при всех высоких качествах своей души и ума не был, к сожалению, расположен к идее восстановления патриаршества и прямого отношения к сему делу не имел. Ужасная идея о том, что Царь будто бы является главой Церкви, восторжествовавшая ещё при Павле I, который в другом отношении был чисто народным царём, не была изжита и в царствование Государя Николая II»406. Обер-прокурора же Св. синода К.П. Победоносцева Антоний (Храповицкий) именовал «главным представителем цезарепапизма нашего»407.

Воззрения преосвященного Антония так или иначе сводились кжелательности установления в России своеобразного двоевластия: в виде союза светской власти царя и духовной власти, сконцентрированной у патриарха. Т. е. вместо единоначалия империи он, по существу, желал видеть двуначалие.

Отдельно следует указать, что одним из учеников Антония (Храповицкого) по С.-Петербургской духовной академии, сотрудником по Московской духовной академии, единомышленником и до 1927 г. близким другом, являлся Сергий (Страгородский), сыгравший одну из ключевых ролей в истории РПЦ XX века408.

352

Таким образом, одни из самых талантливых архиереев Русской церкви предреволюционного десятилетия, известные своей проповеднической и общественно-политической деятельностью, принадлежавшие к тому же к известным и древним дворянскимродам — владыки Андрей (князь Ухтомский) иАнтоний (Храповицкий) (по С.-Петербургской духовной академии — ученик и учитель), жёстко критиковали сложившийся в синодальный период строй церковного управления. Они открыто говорили о «порабощении церкви государством» в России. При этом первый из них, ратуя за самоуправление церкви, считал царя едва ли не узурпатором церковной власти, фактически не признавая его помазанничества. А второй, желая восстановить «канонический строй церковного управления», так или иначе стремился ограничить власть императора, точнее — ограничить её «духовную составляющую» в пользу чаемого им патриаршества.

С учётом того, что идеальная цель православной империи состояла в уподоблении государства единому церковному телу с единой властью, законодательством и управлением, сама постановка вопроса о «самоуправлении» церкви и «независимости» её от государства (в реалиях царской России) во многом была просто абсурдна.

Причём такие воззрения в среде епископата вовсе не отличались уникальностью. Современные исследователи указывают, что тезис об «униженном положении иерархов в лице Синода» звучит, например, на протяжении всего дневника архиепископа Новгородского и Старорусского Арсения (Стадницкого). «Не так бы было, если бы Церковь не была порабощена светской властью...» — сетовал владыка Арсений409. Определённым показателем недовольства видных иерархов положением РПЦ в империи служит и тот факт, что столичные архиереи нередко не посылали государю приветственные телеграммы даже к главному христианскому празднику — Св. Пасхи. На сей счёт известно, что митрополит Владимир (Богоявленский) не сделал это по крайней мере единожды (в 1915 г.), ссылаясь при этом, что и его предшественник по кафедре — владыка Антоний (Вадковский) — не посылал приветствия410 411.

По мнению исследователей истории Русской церкви, накануне Первой мировой войны шёл процесс обоюдного отчуждения между царём и официальным духовенством. Показателем этого служат как приведённые примеры, так и то, что в то время государь стал уклоняться от прямого участия в официальных церковных торжествах и явно избегал контактов с высокопоставленными священнослужите-лями .

Постепенно недовольство духовенства государственно-церковными отношениями шло по нарастающей. Очевидец событий начала века князь Н. Жевахов отмечал, что накануне свержения монархии практически весь епископат РПЦ (за немногими исключениями) находился в оппозиции к Престолу. Многие иерархи церковно-государственные принципы по охранению устоев империи разделяли не по причине своей «реакционности», а потому что церковь и государство до 1917 г. представляли собой единое, по существу нераздельное целое. Аналогичную позицию занимал и Св. синод: в предреволюционный период он, по словам Жевахова, «действовал как учреждение не только независимое, но нередко даже как враждебное государству»412. Причём в отдельных случаях (например, при переводе митрополита Владимира в конце ноября 1915 г. с Петроградской на Киевскую кафедру413, осуществлённом по распоряжению Николая II) Св. синод оказывался «чуть ли не в авангарде оппозиции к Престолу»414.

Отдельные поступки и высказывания членов высшего органа церковного управления императрица Александра Фёдоровна считала «дерзостью невыносимой». 11 сентября 1915 г. она писала государю: «Ты должен пустить в ход свою метлу и вычистить всю грязь, которая скопилась в Синоде... Ты глава и покровитель Церкви»415.

Незадолго до революции, в 1916 г., член Государственного совета (в 1908-1915 гг. — министр земледелия) А.В. Кривошеин писал о высшем духовенстве:

«Делаются и готовятся вещи отвратительные. Никогда не падал Синод так низко____

Что вскоре останется от Церкви? Когда царизм, почуяв опасность, захочет на неё опереться, вместо Церкви окажется пустое место»416. И события конца февраля 1917 г. показали правоту этих слов.

После Октябрьской революции последний царский министр внутренних дел

А.Д. Протопопов вспоминал, что оппозиционность духовенства императору в предреволюционные годы приняла столь явную форму, что в 1916 г. правительство специально пыталось предпринять ряд мер для привлечения на свою сторону священнослужителей РПЦ. Так, в феврале 1916 г. государь император с целью приблизить к себе первенствующего члена Св. синода предоставил ему право лично делать себе доклады по важнейшим церковно-государственным делам. Этот шаг должен был поднять авторитет Св. синода и ослабить влияние обер-прокурора. (Ранее же право доклада императору являлось исключительно прерогативой обер-прокурора.) Тем не менее, по словам одного из членов Св. синода, «митрополит Владимир [(Богоявленский)], как первенствующий, по-прежнему остался далёким от царя и, кажется, ни разу не воспользовался предоставленным ему правом»499. Ещё один шаг навстречу церкви был сделан императором 1 марта 1916 г. Все доклады ему по делам, касающимся внутрицерковной жизни и существа её управления, должны были делаться в присутствии первенствующего члена Св. синода417 418. Сведений о том, воспользовался ли митрополит Владимир и этим правом, в источниках не обнаружено.

Кроме того, в 1916 г. обер-прокуратурой совместно с Св. синодом был выработан проект закона, обеспечивавший духовенству финансовую независимость от паствы. Согласно ему, клирики должны были получать от казны определённое жалование, духовные должности становились выборными, при этом священнослужителям запрещалось взимать с прихожан плату за требы. Законопроект, уже одобренный Св синодом, должен был слушаться в Совете министров в феврале 1917 г. Однако начавшаяся революция помешала осуществлению этих планов419.

Таким образом, в период, предшествовавший 1917 г. (начиная с времён Первой российской революции), в России резко обозначился до конца неразрешённый вопрос многовекового спора духовной (церковно-иерархической) и светской (императора) властей, кто харизматически выше и, следовательно, главнее: «священство» или «царство», духовная или светская власть420. Возможность же окончательного разрешения этой проблемы в свою пользу видные представители духовенства начали связывать с возможностью исчезновения царской власти как таковой и с заменой её народовластием.

* * *

В рассматриваемый период действия духовенства в большой степени были направлены не только на «десакрализацию» царя, но и на создание в определённой степени «богословского обоснования» революции. Соответствующие процессы происходили исподволь: духовенство широко обсуждало новые модели церковногосударственных отношений, в которых не находилось места для императора как для помазанника Божьего. Рассматривая эти модели и понимая, что они могут реализоваться скорее всего лишь при смене в стране формы государственной власти, духовенство вполне допускало саму возможность такой смены.

Рассуждения на эту тему велись как на страницах церковной и светской периодической печати, так и на самом верху — в Св. синоде421. Причём в некоторых академических изданиях едва ли не напрямую утверждалось, что вопрос о смене формы власти с теоретически-богословской стороны уже решён422. Например, ректор С.-Петербургской духовной академии епископ Ямбургский Сергий (Страгород-ский) — по характеристикам А.П. Чехова, протопресвитера Г.И. Шавельского и епископа Андрея (Ухтомского) «превыспренно хитрейший»423, «благочестивейший и умнейший»424, «способный на всякие компромиссы»425 — 15 августа 1905 г. в кафедральном соборе г. Гельсингфорса говорил, что он не имеет никаких пристрастий относительно форм политического устройства страны. Главное, по его словам, чтобы вера в государстве стояла превыше всего и играла руководящую роль в жизни народа, чтобы целью и частной и общественной жизни было исполнение воли Божией и велений Священного Писания. «А это, — проповедовал владыка Сергий, — возможно при всяком государственном устройстве»426. Кроме того, «теория неотделимости православия от самодержавия» на страницах академического журнала едва ли не официально именовалась «рискованной» по своему смыслу427.

Комментируя такую точку зрения, профессор церковного права Московского университета Н.С. Суворов отмечал: «Утверждать, что Св. синод санкционировал принцип изменяемости форм государственного устройства в России, значит приписывать ему и право отказывать в санкции, т. е. усвоить ему такую власть, которую он ниоткуда и ни от кого не получал»428.

Н.С. Суворова поддерживал известный богослов священник Павел Флоренский. Предмет вышеупомянутых рассуждений духовенства о введении в РПЦ патриаршества и «корректировке» в стране формы правления он характеризовал в 1916 г. следующим образом: «...имеется в виду мысль о канонической якобы необходимости монархичности духовной власти Церкви Православной, тогда как власть светская может и даже, пожалуй, должна быть коллективной. Иначе говоря,

в церковных кругах, считающих себя правилами благочестия и столпами канонической корректности, с некоторых пор, стараниями главным образом архиепископа Антония (Храповицкого), стала культивироваться мысль о безусловной необходимости неограниченной церковной власти и склонность к светской власти, так или иначе коллективной, например, ограниченной коллективно выработанной конституцией или решениями того или другого представительного органа»429.

Таким образом, и Н.С. Суворов, и о. Павел Флоренский указали на наличие в церковной среде определённых желаний изменить в России государственное управление: чтобы власть — вместо царского самодержавия — приняла какую-либо форму представительства (стала «коллективной»). Притом чтобы во главе РПЦ стал патриарх. Иными словами, Суворов и о. Павел указали на существование буквального (если не фактического, то — в определённом смысле — теоретического, вроде «декларации о намерениях») противостояния в России священства царству.

По словам протоиерея Валентина Асмуса, священник Павел Флоренский, «проповедуя свои воззрения как профессор Императорской Московской Духовной Академии,...явился исповедником монархизма в годы всеобщего от него отречения»430. Так, буквально за полгода до Февральской революции о. Павел писал: «В сознании русского народа самодержавие не есть юридическое право, а есть явленный самим Богом факт — милость Божия, а не человеческая условность, так что самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из вне-религиозных посылок, имеющих в виду общественную или государственную пользу»431. Этот же «непопулярный» в церковных кругах тезис он отстаивал и после Февральской революции432.

Приблизительно такой же точки зрения придерживался и профессор Н.С. Суворов. Его вера в православного монарха — как справедливо отмечается на страницах современного церковного издания — была буквально религиозной433. Например, выступая против восстановления патриаршества на заседании Предсоборного присутствия 3 мая 1906 г., он говорил: «Если в патриаршей власти ищут оплота против враждебных Церкви сил, то, по моему мнению, эта мысль ошибочна, — оплотом для православной Церкви в России может быть только Императорская власть, с падением которой никакой святейший патриарх не спасёт русской православной Церкви от распадения»434.

Следует учесть, что церковные историки отмечают, что у видного иерарха РПЦ — владыки Антония (Храповицкого) отношение к восстановлению патриаршества также было подобно

предмету веры435. В связи с этим можно констатировать, что в начале XX в. внутри Православной церкви имелись определённые противоречия между лицами, исповедающими две разные «веры». (Об отсутствии «вероисповедного единства» иерархов относительно помазанниче-ства императора еще будет говориться в параграфе 1.4.) Сторонники одной — видели будущее империи в едином православном универсуме под скипетром и державой царя. Приверженцы же второй — верили, что «разъединение» компетенций и полномочий церкви (под патриаршим омофором) и государства (с православным правителем во главе) явится истинным благом для будущего России.

* * *

Знаковыми событиями 1910-х предвоенных лет в России стали начало т. н. «распутинщины»436, убийство 1 сентября 1911 г. П.А. Столыпина и расстрел рабочих Ленских золотых приисков 4 апреля 1912 г. В связи с последним по всей стране прокатилась волна забастовок рабочих, был отмечен рост числа захватов крестьянами помещичьих земель и погромов барских усадеб.

Впрочем, подъём революционного движения происходил на фоне небывалого в России роста экономики. Бурно развивались буквально все отрасли: добывающая, тяжёлая и лёгкая промышленность, сельское хозяйство, активно шло строительство железных дорог, мелиоративных систем, линий почтовых и телеграфных сообщений. В частности, прирост продукции промышленности составил с 1900 по 1913 г. (с поправкой на рост цен) 74,1%. Протяжённость железных дорог увеличилась за это время в 2,5 раза. В 1908-1912 гг. производство пшеницы выросло на 37,5%, ячменя — на 62%, кукурузы — на 44,8%. В годы наилучшего урожая (1909 и 1910) экспорт русской пшеницы достигал 40% мирового, в годы наихудшего (1908 и 1912) он сокращался до 12,5%437.

За двадцать лет царствования Николая II количество товаров (как русских, так и иностранных), потребляемых внутренним рынком России, более чем удвоилось; население империи увеличилось на 50 миллионов человек (на 40%), заметно повысился уровень его образования438. Например, расходы государства на просвещение с 1902 по 1912 г. выросли на 216%439. Уровень жизни народа вплоть до Первой мировой войны хоть и медленно, но неуклонно повышался. Увеличивалась и продолжительность жизни. Наука, литература и искусство давали образцы мирового значения440. Всё это дало основание известному французскому экономическому обозревателю Э. Тэри высказать такой прогноз: «Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 гг., как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении»441’. Схожее мнение высказывал и проживший несколько лет в России английский писатель М. Бэринг. Весной 1914 г. он писал: «Не было, пожалуй, ещё никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент». Этот же автор, наблюдавший оппозиционные настроения в российском обществе, отмечал: «У случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: да чего же большего ещё может желать русский народ?»442.

Однако по причине начавшейся Первой мировой (Великой) войны и произошедших в 1917 г. революций прогнозам Э. Тэри не суждено было сбыться443.

* * *

19 июля 1914 г. для России началась Первая мировая война444. Во время неё в вооружённых силах значительно активизировалась деятельность военного и морского духовенства, сыгравшего весомую роль в поддержании среди российских

воинов доблестного духа445. Деятельность армейских пастырей неоднократно была высоко отмечена верховными главнокомандующими. Так, великий князь Николай Николаевич дважды в присутствии членов штаба давал такую оценку военным пастырям: «Мы в ноги должны поклониться военному духовенству за его великолепную работу в армии». Государь император (23 августа 1915 г. взявший на себя верховное главнокомандование) говорил протопресвитеру военного и морского духовенства: «От всех приезжающих ко мне с фронта военных начальников Я слышу самые лучшие отзывы о работе военных священников в рядах армии»446.

В первые месяцы войны Св. синод неоднократно обращался к священно- и церковнослужителям и всем духовным учреждениям с призывом к благотворительному труду и пожертвованиям на нужды войны. Они призывались к оказанию помощи пострадавшим защитникам Отечества, к открытию лазаретов, выделению помещений для выздоравливающих и увечных воинов, к учреждению приютов для детей солдат и моряков, павших в бою. Эти призывы нашли широкий отклик среди духовенства447.

Своим определением от 27-28 мая 1915 г. Св. синод рекомендовал в мужских монастырях устроить для увечных воинов особые приюты. Вскоре, 28 июля, высший орган церковного управления призвал все православные обители (лавры, архиерейские дома, мужские и женские монастыри и общины) усилить жертвы и труды для Отечества по удовлетворению отдельных категорий военных нужд. С этой целью предлагалось: а) расширить лазареты и госпитали, которые помещались в стенах обителей; б) увеличить размер денежных взносов на епархиальные и иные госпитали; в) увеличить размер пожертвований и отчислений в пользу Российского общества Красного Креста; г) возможно шире развивать деятельность по учреждению приютов для выздоравливающих и увечных воинов, а также для детей лиц, павших в боях448.

За год, истекший с начала войны, общее число лазаретов, открытых в монастырских и других церковных помещениях (без учёта госпиталей в зданиях духовноучебных заведений и церковных школ), равнялось 679. При этом 374 из них состояли на полном содержании лиц и учреждений духовного ведомства, а 305 — на неполном (т. е. с участием общества Красного Креста, земского и городского союзов и др.)449.

Денежных пожертвований на содержание лазаретов и на лечение раненых и больных воинов за тот же первый год войны поступило 3 млн. 736 тыс. 69 руб. В том числе: от монастырей — 1 млн. 44 тыс. 353 руб., церквей — 1 млн. 399 тыс. 629 руб., духовенства (не считая средств от духовно-учебных заведений, церковных школ и

попечительских советов) — 357 тыс. 937 руб. На другие военные нужды (пособия семьям воинов, пожертвования в армию и т. п.) было израсходовано теми же лицами и учреждениями 2 млн. 721 тыс. 930 руб.432.

Эвакуация западной границы, предпринятая летом 1915 г. по причине начавшегося большого австро-германского наступления, вызвала со стороны высшей духовной власти ряд предписаний, направленных на оказание помощи беженцам, в первую очередь — священно- и церковнослужителям. Церковным учреждениям надлежало по возможности оказывать эвакуировавшимся помощь предоставлением помещений в зданиях, относящихся к духовному ведомству433. 450 451

Вопрос о реформировании в России церковно-государственных отношений в 1914-1916 гг. был явно не актуален. Он не занимал ни власть, ни общество, ни само духовенство, поскольку всё в империи было посвящено одной задаче — победе над врагом. Однако после стабилизации положения на фронте и утери к середине 1916 г. Германией на Западе и Востоке стратегической инициативы, и особенно после Февральской революции, российское духовенство вновь активизировало свою деятельность, направленную на созыв Поместного собора РПЦ. Как и в период 1905-1913 гг., с ним связывались надежды на преобразование внутрицерковной жизни и получение «независимости» церкви от государства, точнее — её «независимости» от православной империи.

ский и Брестский Михаил (Ермаков) ежедневно в кафедральном соборе совершал богослужения. А 14 февраля, в самый разгар артиллерийской дуэли, он прибыл на линию фронта, где под выстрелами неприятеля совершил торжественное богослужение, обошёл все укрепления, окропил их святой водой и благословил чудотворной Колческой иконой Божией Матери, после чего обратился к защитникам укреплений с пламенной воодушевлённой речью. Владыка Михаил покинул пределы епархии только перед занятием немцами Гродно (см.: Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 годы (включительно). Т. 4. С. 386).


1.2 ПОЛНОМОЧИЯ ВАСИЛЕВСОВ В ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ | Священство и царство. Россия, начало xx века 1918 год. Исследования и материалы | 1.4 ВОЗЗРЕНИЯ ИЕРАРХОВ НА МИРОПОМАЗАНИЕ ВСЕРОССИЙСКИХ ИМПЕРАТОРОВ В ЦАРСТВОВАНИЕ