home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



СТРУКТУРА, УПРАВЛЕНИЕ, СОЦИАЛЬНЫЙ СОСТАВ

Россия была объединена в государственный организм великой идеей — «Да прийдет Царствие Твое».

Никон (Рклицкий), епископ Флоридский (Никон (Рклицкий), епископ. День всеобщего покаяния и поста. 4/17 июля 1918-1958 гг. N.Y.: Изд. Северо-Американской и

Канадской епархии, 1958. С. 38).

Вне всяких пристрастий, мы поставлены в положение уже историков действительно минувшего, неповторимого прошлого. И тогда, опять-таки помимо всяких пристрастий, мы вынуждаемся видеть в пережитом [синодальном]31 периоде, действительно, такое количество черт положительного характера, что именно в сравнительном сопоставлении их с прежними периодами Русской Церкви мы обязуемся призьа-вать объективно синодальный период Русской Церкви — периодом её восхождения на значителвно большую высоту поч~и по всем сторонам её жизни в сравнении с её древним теократическим периодом. [...] По всем внешним и внутренним признакам следует дать отставку устаревшей односторонне-пессимистической оценке синодального периода и увидеть в нем высшее, исторкчески-восходящее выявление духовных сил и достижений Русской IДеркви.

А.В. Карташёв, профессор Парижского Свято-Ссргиевского Богословского института (середина 1950-х гг.).

(Карташев А В. Очерки по истории Русской Церкви. СПб.

Библиополис, 2004. Т. 2. С. 324, 329).

Несмотря на многочисленные трудности, Российская Православная Церковь пережила в XIX веке настоящее возрождение, позволяющее пересмотреть идею о вреде, нанесённом реформами Петра Великого. Иакинф (Дгстивелъ), священник} преподаватель Богословского

факультета Парижского университета (Иакинф (Дестивель), священник, монах. Поместный Собор Российской Православной Церкви 1917-1918 гг. и принцип соборности / Пер. с фр. иеромонаха Александра (Синякова) МИзд.

Крутицкого патриаршего подворья. 2008. С. 37).

Российская империя и Православная церковь составляли единое церковнополитическое тело, единый организм. И государство (Империя), и Церковь, по су-

ществу, являлись двумя ипостасями этого нераздельного тела, находившегося под скипетром православного самодержца32.

Одним из показателей единства императорской России и Православной церкви являлась невозможность проведения чёткой границы между светским (в привычном понимании) и церковным законодательством. Так, в действующем законодательстве говорилось: «Первенствующая и господствующая33 в Российской империи вера есть Христианская Православная Кафолическая34 Восточного исповедания»35. Констатировалось, что «особа Государя Императора священна и неприкосновенна», что повиноваться власти царствующего монарха «не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает»36. При этом государь имел определённую «обязанность» перед церковью: он не мог не быть православным и не принадлежать к её юрисдикции (т. е. он был обязан соблюдать все догматы и каноны Православной церкви под угрозой потери престола). Дословно это было сформулировано так: «Император, престолом Всероссийским обладающий, не может исповедовать никакой иной веры, кроме Православной»37. Таким образом, связь Российской империи и Православной церкви была в первую очередь сакральной, а не оформленной юридически.

* * *

На рубеже ХІХ-ХХ вв. священнослужители Русской православной церкви38 являлись духовными пастырями приблизительно 115-125 млн. человек, т. е. около 70% населения России. Паства же РПЦ была неравномерно распределена по обширной территории страны. По результатам переписи 1897 г., в Европейской России к синодальной церкви относилось 81,71% населения, на Кавказе — 49,40%, а более всего в Сибири — 85,79% от всех жителей. Меньшее число православных среди местного населения жило в Средней Азии (8,28%) и в Польских губерниях (6,47%)39.

Общее число епархий в границах империи по состоянию на начало 1917 г. равнялось 67, ещё одна находилась на территории Северной Америки. Большинство епархий имели викариатства40, общее количество которых к началу 1917 г. составляло 94 единицы. В центральной России границы епархий приблизительно соответствовали губерниям. Но на национальных окраинах за счёт низкого удельного веса православного населения ситуация была иной. Например, на 10 польских губерний приходилось 2 епархии (Варшавская и Холмская), а на 8 финских — 1 (Финляндская). Несколько среднеазиатских областей объединяла и Туркестанская епархия. Таким образом, гражданское и церковное административные деления в Российской империи различались: 78 губерниям и 21 областям (т. е. 99 административным единицам) соответствовало 67 епархий РПЦ41.

В России в 1914 г. насчитывалось свыше 54 тыс. (без учёта военных) церквей, более 23,5 тыс. часовен и молитвенных домов; общее число духовенства превышало 112 тыс. чел.; монастырей (не считая скитов) было 1025 (из них 478 мужских, 475 женских и 72 архиерейских дома), в них проживало около 30 тыс. монашествующих42.

Православная церковь имела 4 высших учебных заведения: Санкт-Петербургскую, Московскую (в Сергиевом Посаде), Киевскую и Казанскую духовные академии. Во время празднования 300-летия дома Романовых, 21 февраля 1913 г., император43, подчёркивая важность высшего духовного образования, наименовал эти академии (по аналогии с университетами) «Императорскими»44. РПЦ также располагала широкой сетью средних и начальных духовных школ: 57 семинариями и 187 духовными училищами, находившихся практически во всех епархиях РПЦ. По степени развитости структуры духовного образования епархии делились на 4 группы: і) не имевшие духовно-учебных заведений; 2) с незавершённой структурой — без семинарии; 3) со среднеразвитой структурой — семинария и 1-3 духовных училища; 4) с разветвлённой сетью духовных школ — академия, семинария и

4-7 училищ45. Б своих 42 тыс. церковно-приходских школах і греть всех школ империи) обучались сотни тысяч православных46.

Динамика цифр показывает, что начиная с рубежа ХІХ-ХХ вв. в РПЦ происходил практически неуклонный рост как паствы (вслед за ростом православного населения империи), так и численности всех слоёв духовенства ічто видно из таблицы № 1 Статистического приложения). Например, в 1900 г. в РПЦ было 104816 священно- и церковнослужителей, в 1905 г. немного меньше — 103437, в 1907 г. — 106624, а в 1914 г. — 112629 человек. Однако процентное отношение духовенства к православному населению сокращалось, хотя и едва заметно: с 0,13% в 1900 г. до 0,12% в 1901-1909 гг. и до 0,11% в 1911-1915 гг. Происходил рост и числа церквей: в 1900 г. в РПЦ их было 49082 (включая монастырские и единоверческие, но не считая церквей военного и морского духовенства, а также зарубежных храмов, находящихся, например, при посольствах), в 1907 г. — 51413, а в 1914 г. — 54174 храмов47.

* * *

Высшим органом церковного управления (но не власти48) являлся учреждённый 25 января 1721 г. царём Петром I Святейший правительствующий синод — своеобразное сословное представительство при верховной власти, приравненныййшем манифесте он именовался «Духовной Коллегией, т. е. Духовным Соборным Правительством»49). В определённом смысле он мог считаться «кормчим» и «главнокомандующим» (выражение протопресвитера Г. Шавельского) Русской церкви50. В значительной степени он являлся государственным (точнее — имперским) учреждением, но при этом пользовавшимся достаточной степенью самостоятельности: внутренними церковными делами управляли почти исключительно духовные лица (на местах — члены духовных консисторий, или епархиальных управлений). Хотя Св. синод и не обладал законодательными полномочиями, но он выполнял функцию исполнительной власти, издавая указы, обязательные для исполнения всем духовенством РПЦ. С согласия императора синод мог открывать новые кафедры, избирать архиереев и поставлять их на вдовствующие кафедры, он имел право устанавливать новые праздники и обряды, канонизировать святых. Св. синод обладал правами и высшей внутрицерковной судебной инстанции. В частности, он мог выносить решения о снятии сана с духовных лиц и об анафематствовании мирян. Помимо этого, Св. синод издавал Священное Писание и богослужебные книги, подвергал верховной цензуре сочинения богословского, канонического и церковно-исторического содержания51.

Деятельность синода контролировало назначавшееся императором светское лицо — обер-прокурор Св. синода, являвшийся официальным представителем власти Его Величества. Юридической основой создания института обер-прокуратуры52 была необходимость доклада верховной власти о течении церковных дел. На обер-прокуроре лежали функции охранения государственных интересов в сфере церковного управления и контроля над органами власти РПЦ в центре (Св. синодом) и на местах (духовными консисториями). И хотя обер-прокуроры имели практически неограниченные возможности влияния на органы центральной и местной церковной власти, однако этим правом они практически не пользовались, предпочитая не участвовать в деле чисто церковного управления. Б целом же компетенция обер-прокурора ограничивалась административным управлением и не распространялась на сферу вероисповедания и церковного права53.

Теоретически, обер-прокурор мог не допустить до обсуждения в синоде любую бумагу и приостановить всякое решение высшего органа церковного управления. Дело в том, что все постановления Св. синода приводились в исполнение лишь после того, как были скреплены подписью обер-прокурора. Причём обер-прокурор пропускал синодальные протоколы к подписанию их членами синода надписью «читал» и к исполнению — надписью «исполнить». Без последней надписи даже подписанное членами Св. синода постановление не могло быть исполнено54. Аналогично был устроен ход церковного делопроизводства и на местах. В каждой епархии надзорные функции за церковными делами осуществлял назначавшийся непосредственно обер-прокурором секретарь канцелярии духовной консистории. С одной стороны, он, как начальник консисторской канцелярии, подчинялся местному епископу. Но с другой — его прямым начальником был синодальный обер-прокурор, с которым он постоянно поддерживал связь и получал непосредственные указания. Протопресвитер Георгий Шавельский об этом «оке обер-прокурорском» говорит следующее: «В консистории он был не просто консисторский чиновник, но блюститель закона, следивший за действиями и консистории, и даже самого архиерея и доносивший о них обер-прокурору Св. Синода. Он, значит, был не только подчинённым архиерея, но и обер-прокурорским оком и, если угодно, шпионом при архиерее, по велению обер-прокурора или по собственному усердию осведомлявшим последнего обо всём, что каса^ лось жизни и деятельности архиерея. В консистории при решении дел у секретаря была почти такая же роль, как у обер-прокурора в Св. Синоде: он не имел права голоса, но его голос был сильнее голоса любого из членов; он мог не высказывать своего мнения, но он давал освещение делу, разъяснял его по закону, все конфиденциальные сведения собирались чрез него; он не был председателем, но фактически он руководил ходом заседаний»55.

Фактически духовенство тяготилось государственным контролем над своей деятельностью. Однако и император, и обер-прокурор, являясь членами Церкви, имели полное право выражать своё определённое несогласие с какими-либо действиями архиереев56.

Ещё со времён императора Петра I, с 1721 г., синоду были усвоены титулы «Святейшего» и «Правительствующего». Первый из них указывал на равенство высшего органа церковного управления с восточными патриархами, а второй подчёркивал независимость Св. синода от Правительствующего сената, которому были подчинены все коллегии (позже ставшие называться министерствами). Т. е. синод своим государственным статусом был приравнен не к коллегии, а к сенату2 . Если сенат действовал в области гражданского управления, то синод — в области духовного. Причём здания и сената, и синода, располагавшиеся в самом центре С.-Петербурга, были практически одинаковы, находились вплотную друг к другу, соединяясь аркой, увенчанной императорской короной.

Св. синод состоял из постоянных членов и присутствующих вызываемых на отдельные сессии. Звание постоянного члена имели все три митрополита (С.-Петербургский, Московский и Киевский) и единицы из заслуженных архиепископов (например, в составе зимней сессии 1916/1917 г. — «бессменный» в синоде архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский)). «Присутствующие»57 58 члены (это были архиереи и иногда протопресвитеры придворного, а также военного и морского духовенства59) назначались особыми царскими указами в начале каждой зимней (созывавшейся с 1 ноября) и летней (с 1 мая) сессий Св. синода. Установленного порядка в назначении «присутствующих» не было: всё зависело от усмотрения государя и рекомендаций синодального обер-прокурора. При этом, как правило, Московский и Киевский митрополиты не вызывались на летние сессии. Это делалось для того, чтобы предоставить владыкам возможность заняться своими епархиальными делами. Общее число заседавших в Св. синоде было двенадцать человек (иногда — меньше)60.

Заседаниями Св. синода руководил его первенствующий член (председатель). Однако за ним, как и за прочими синодальными членами, не было права решающего голоса. Т. е. первенствующий высшего органа церковного управления, являясь фактически первоиерархом, не был наделён полнотой председательских прав. Светский обер-прокурор61 также не мог считаться «хозяином» в Св. синоде.

Протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский сложившееся в РПЦ своеобразное «безвластие» охарактеризовал следующим образом: «Он (обер-прокурор. — М.Б.) мог всё разрушить, что бы ни создавал Синод, но не мог ничего создать без Синода, или не прикрываясь авторитетом Синода. Так и жила Церковь без ответственного хозяина, без единой направляющей воли»62.

На протяжении синодального периода РПЦ была интегрирована в государственную систему, представляя собой часть административного аппарата православной империи. Ни одно важное церковное мероприятие не проходило мимо царя. Даже сами определения Св. синода печатались на бланках, в верхних колонтитулах которых значилось, что они исходят с высоты верховной власти. Начинались они со следующих слов: «По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод слушали... »63.

Царь утверждал различные церковные акты: назначения епископов, вызов их для присутствия в Св. синоде и т. д. Например, порядок отбора кандидатов для возведения во епископский сан был следующим. Список с именами двух или трёх кандидатов составлялся Св. синодом. Далее он обер-прокурором представлялся императору, который выбирал и утверждал одного кандидата во епископы. В большинстве случаев утверждался тот, чьё имя стояло первым. Однако бывали и исключения, когда государь назначал на кафедру своего кандидата. Яркий пример тому — неожиданное и для членов Св. синода, и для обер-прокурора поставление на московскую митрополию в ноябре 1912 г. архиепископа Томского и Алтайского Макария (Парвицкого-Невского64).

В чинопоследовании наречения во епископа зафиксировано, что государь император «повелевал» одному из кандидатов быть епископом, а Св. синод «благословлял» избранного. Так, нареченному во епископа высочайшая воля объявлялась следующим образом. В присутствии членов Св. синода (первенствующий которого — в епитрахили) обер-секретарь Св. синода обращался к избранному в архиереи со словами: «Честный отец архимандрит [или иеромонах], имярек. Всепресветлейший и Самодержавнейший Великий Государь Император имярек65, Самодержец Всероссийский, имянным Своего Величества указом повелевает, и Святейший Правительствующий Всероссийский Синод благословляет вашу святыню быть епископом Богоспасаемых градов, имярек». Избранный же на это отвечал: «Понеже Всепресветлейший и Самодержавнейший Великий Государь Император, имярек, Самодержец Всероссийский повелел произвести, и Святейший Правительствующий Всероссийский Синод судили мене достойна быти в таковую службу, благодарю и приемлю и ни мало вопреки глаголю»66.

Юридически участие императора в церковных делах повышало статус РПЦ и её постановлений. Акты Св. синода, изданные «по указу Е.И.В.», в виде указов, уставов или законов вносились в собрание законов Российской империи67.

Единство империи и церкви, основанное на православной вере, хотя и не было лишено недостатков, но в целом было очень плодотворным. Империя, поддерживая Русскую церковь морально и материально через институт обер-прокуратуры, избавляла епископат от рутинной бюрократически-канцелярской работы (связанной, например, с хозяйственной деятельностью и поисками источников финансирования68), поддерживала просветительскую и миссионерскую её деятельность. Православной церкви в Российской империи были созданы условия наибольшего благоприятствования. Б Основных законах насчитывалось более тысячи статей, оберегавших привилегии и имущественные права РПЦ69.

Русские цари не видели особого смысла в предоставлении церкви «свободы самоуправления», поскольку видели её главную цель в христианизации народа, а именно — в совершении богослужений, катехизации паствы, поднятии среди неё нравственности, образованности, в почитании праздников, миссионерстве и проч. Для чего иерархи фактически и освобождались посредством обер-прокуратуры от мирских дел. Однако те, наоборот, стремились расширить свои государственные функции в ущерб церковным70.

Едва ли не главной причиной стремлений архиереев заниматься «мирскими делами» было то, что «большинство епископов были монахами только по должности, а не по призванию, и не только не имели никакого понятия об иноческой жизни, но даже не видели этой жизни, не бывали ни в Оптиной, ни в Глинской, ни в Саровской и др. пустынях, ни на Валааме или в Соловках и не чувствовали потребности в общении с подвижниками этих обителей, светившими даже миру, считая монастыри вообще бесполезными учреждениями». Это слова князя Н.Д. Жевахова, который с горечью продолжал: «Начиная от иерархов и кончая послушниками [монастырей], иноческая братия выходила обычно из той среды, которая воспитывалась на ненависти к высшему сословию, но в то же время стремилась сравняться с ним. [...] Побудительным мотивом к иночеству для весьма многих являлось [...] неукротимое честолюбие, стремление сравняться с настоящими „господами". А уклад монастырского быта, с его системою „наград" и „повышения по службе", как нельзя более культивировал эту страсть, открывая полуграмотным и невежественным монахам перспективу достижения даже епископского сана»71.

«Русский епископ, — 1 июня 1906 г. доводил до сведения Предсоборного при сутствия Н.Д. Кузнецов, — обратился в сановника и даже богатого землевладельца, окружённого целым штатом светских чиновников. [...] Епископ сделался в глазах духовенства и народа скорее администратором известного церковного округа, чем пастырем человеческих душ. В сознании очень многих уже давно укоренилось представление об епископах как о лицах, по табели о рангах соответствующих генералам, и мы невольно приравниваем епархиального начальника к губернатору, а викарного архиерея к вице-губернатору. Громадные размеры епархий с миллионным населением и тысячами церквей и духовенства, вверяемых попечению епископов, заставляют их заниматься лишь делами внешнего церковного порядка, и притом самым кабинетным образом. Близкие и жизненные отношения епископа к пастве уже давно совершенно подавлены началом бюрократическим. [...] Обыкновенно мы видим, что административная деятельность епископов почти парализовала у них чисто пастырскую. Пребывание в молитве и служении слова, — в чём сами апостолы полагали свою первую пастырскую обязанность, для епископов стало встречать большие препятствия и сделалось едва ли возможным»72.

Вплоть до начала XX в. российская власть стремилась изолировать православное духовенство от общественно-политической деятельности, запрещая ему избираться и даже принимать участие в выборах в земские уездные и губернские собрания, а также в городские думы. Однако с февраля 1906 г. священно- и церковнослужители наравне с другими гражданами стали призываться к участию в политических выборах и в законодательной деятельности Государственного совета и Государственной думы.

Верховная власть рассматривала духовенство как свою социальную, идеологическую и духовную опору в народе, призванную распространять идеи самодержавия и православия. Так, духовенство, выполняя функцию по защите самодержавного73 строя государства, располагало для этого определёнными религиозными средствами. В первую очередь — оно имело церковную «анафему»74 75, направленную на дерзающих на измену и бунт против царей. Чин анафематствования-15, входящий в состав последования «Недели торжества Православия» (или «Недели Православия»), был утверждён в РПЦ ещё с 1764 г.76. Он ежегодно прочитывался в церквах империи в первый воскресный день Великого поста. В нём говорилось, что все, кто не верит в сакральность царской власти77 78), а также стремится выступить против своего государя — те заслуживают анафемы79.

Практика анафематствования заговорщиков против православных самодержцев перешла в Россию из Византии, где восстание против императора автоматически признавалось борением с высшим органом государственного и церковного управления. В реалиях православной империи, когда государство являло собой земную Церковь, борьба с помазанником Божиим расценивалась как восстание против Бога80.

Второй вид служения духовенства самодержавию заключался в обязательной публичной молитве о государях и членах их семей в ходе богослужений (на ектени-ях, в многолетствованиях и проч.). Третий — в зачитывании с амвонов в церквах царских указов и манифестов. И, как отмечают современные историки, «нет смысла, как это нередко делается, сокрушаться по поводу того, что указанные обязанности препятствовали [духовенству] выработке и проведению самостоятельной политической линии, что ослабляло якобы его влияние на паству: ни одно сословие в самодержавной России (даже дворянство) не имело права выходить за рамки своих сословных интересов, тем более когда речь шла о государственном строе»81.

Четвёртым средством, с помощью которого духовенство осуществляло свои государственно-охранительные функции, была проповедническая деятельность. Кроме пастырско-религиозного аспекта, мотивировавшего выполнение такой обязанности, священнослужители руководствовались и своим гражданским долгом. К тому побуждала 70-я статья Основных законов, согласно которой всем русским подданным вменялась (в качестве священной) обязанность — защита Престола82.

Таким образом, у духовенства РПЦ был целый ряд способов защиты устоев существующего в стране государственного строя.

По расхожему на рубеже ХІХ-ХХ вв. общественному мнению, отрицательной стороной государственно-церковных отношений, установившихся на протяжении двухвекового синодального периода, было отсутствие внутренней свободы Русской церкви и, в первую очередь, — свободы проповеди. В связи с чем достаточно широко была распространена точка зрения о православном духовенстве как об агенте царского правительства и проводнике его программ83.

Однако в действительности дела обстояли иначе. Так, известный критик синодального периода — инспектор (в современной терминологии — проректор по воспитательной части) и профессор Московской духовной академии, архимандрит (впоследствии — архиепископ, Иларион (Троицкий) в 1915 г. писал: «Рядовые... приходские пастыри, пожалуй, самые независимые и самостоятельные люди в России». При этом об архиереях о. Иларион высказывался, что те также могут быть творчески деятельными, но препятствия своей деятельности встречают вовсе не со стороны государственной администрации, а скорее со стороны подчинённого духовенства84.

Вместе с тем с появлением введённых 25 января 1721 г. государем Петром I85 «Духовного регламента»86 87, а также 17 мая 1722 г. соответствующего указа5, духовенству вменялось в обязанность выполнение охранительной (во многом, на первый взгляд, полицейской) функции, заключавшейся в необходимости сообщения властям о противоправительственной деятельности своих прихожан, даже ценой нарушения тайны исповеди. Но необходимо подчеркнуть, что это касалось лишь тех случаев, если исповедующиеся не раскаивались в своих замыслах и не собирались от них отказываться. (Поводом к такому решению царя послужила, в частности, история с заговором, одним из участником которого был сын Петра I царевич Алексей; об этой истории еще будет сказано ниже.) Как показало расследование, царевич на исповеди сказал своему духовнику протопопу Иакову Игнатову, что желает отцу своему смерти. И духовник с произнесением Имени Божиего заявил, во-первых, о прощении греха и, во-вторых, что и сам желает государю того же. Чтобы пресечь подобного рода «практику», Пётр Великий и вынужден был пойти на издание соответствующего заведомо «непопулярного» указа. Причём тем священнослужителям, кто не будет исполнять данный указ, как «государственных вредов прикрывателям», угрожалось лишением сана, имущества и даже жизни. К указу был приложен текст особой для всех священников присяги, по содержанию очень

близкой с верноподданнической. Т. е. после выхода указа всё духовенство было приведено к присяге ещё раз)88.

За сто предреволюционных лет известно всего лишь два случая доноса священников властям о содержании исповедей каявшихся. Первый случай произошёл приблизительно в 1823-1824 гг. в С.-Петербурге с учащимся Главного инженерного училища юнкером Д.А. Брянчаниновым — будущим епископом Кавказским и Черноморским, святителем Игнатием. Набожный юноша, нуждаясь в духовном окормлении, подробно исповедовался законоучителю своего военного заведения — протоиерею, настоятелю церкви Инженерного замка Алексию Малову. Далее произошло следующее: «Исповедующийся сказал духовнику, что он борим множеством греховных помыслов. Духовник, поняв исповедь по-своему, заподозрил воспитанника в преступных политических замыслах и счёл себя обязанным довести об этом до сведения начальника училища генерал-лейтенанта графа Сиверса. Лютеранин по вере, граф вместе с инспектором училища генерал-майором бароном Эльснером, совершенно не понимавшим русского языка, призвав Брянчанинова, подверг его строгому допросу: в чём именно заключаются его замыслы, которые он сам признал преступными и греховными. Немалого труда стоило разъяснить немцам-лютеранам различие между преступными замыслами и греховными помыслами, но аскетические понятия не были вразумительны для лютеран, и тень подозрения была наброшена на юношу-подвижника. За Брянчаниновым стали следить»89.

Второй известный случай нарушения тайны исповеди произошёл приблизительно в начале XX в.: вероятно, в период спада Первой российской революции. Кающийся (по профессии учитель) исповедовался даже не в совершённых политических преступлениях или планах, а просто в симпатиях. Тем не менее по доносу священника он был арестован, осуждён и (как это ни парадоксально с точки зрения объективности и суровости судебного приговора) как политический преступник сослан на каторгу90.

Поскольку формально РПЦ была частью административного аппарата империи, это давало основание определённым слоям общественности, настроенным против церкви, считать православных священнослужителей прислужниками самодержавия, а также возлагать на РПЦ долю ответственности буквально за любые ошибки царского правительства, за политические «репрессии» и даже за социальную несправедливость в обществе.

* * *

В своём иерархическом устройстве духовенство РПЦ в зависимости от богослужебных полномочий и благодати священнослужения классифицировалось по трём основным группам: епископы, пресвитеры (или священники) и диаконы. С другой стороны, священнослужители подразделялись на две большие части: чёрное (монашествующее) и белое (женатое) духовенство. Последние, наряду с не имеющими священного сана церковнослужителями (т. е. с псаломщиками и пономарями) объединялись в приходское духовенство. Епископы иногда назывались высшим духовенством, приходские священники и диаконы — рядовыми клириками, а церковнослужители составляли низшую степень клира91.

Вплоть до 1917 г. отношения, с одной стороны, между высшим духовенством, а с другой — рядовым и низшим во многом сохраняли корпоративно-крепостнические порядки: в своих епархиях епископы были практически всевластными хозяевами. Однако они, в свою очередь, были подконтрольны императору. Таким образом, приходское духовенство находилось в двойной зависимости: и от верховной, и от церковно-иерархической власти92.

По сведениям на 1 марта 1917 г.93, в Православной церкви было 179 архиереев, из которых 21 являлись заштатными (на покое)94. (Динамику численности епископата в период 1901-1917 гг. см. в таблице 1 Статистического приложения). По сведениям на 1916 г., вдовцами были 33,5% архиереев95'. Подавляющее большинство епископов РПЦ происходили из духовной среды — из семей священно- и церковнослужителей. Приблизительно 10-15% были выходцами из дворян, мещан и других сословий.

К началу 1917 г. средний возраст архиереев был 51,6 года. При этом средний монашеский стаж равнялся 19,3 годам, а среднее время епископского служения — 9,6 года. При этом возрастные отличия наблюдались между епархиальными и ви-кариальными архиереями. Так, если средний возраст первых (по данным на тот же период) был 55 лет, то вторых — 48,3 года.

Епископат РПЦ состоял в большинстве своём из представителей т. н. «учёного монашества», составлявшего около двух третей его состава, остальные были выходцами из категории женатых (овдовевших и принявших монашеский постриг) священнослужителей. Накануне Февральской революции 86,8% архиереев имели высшее духовное образование, 7,2% — высшее светское (университетское, специальное и повышенное среднее), 5,3% — среднее духовное и один человек — 0,7% — начальное среднее. Таким образом, к 1917 г. высшее образование имели 94% владык (при том, что в 1897 г. — 80%). Значительная часть епископата являлись магистрами и докторами богословия96. Большинство иерархов обладали опытом административной деятельности, поскольку многие из них в своё время являлись инспекторами и ректорами духовных семинарий и академий97.

Бросающаяся в глаза роскошь архиерейской жизни обращала на себя внимание современников. Например, с трибуны Государственной думы 17 февраля 1910 г. прозвучало: «Как некогда на седалище Моисеево сели книжники и фарисеи98, так теперь нашу церковную кафедру заняли чиновники и монахи, не иноки-подвижники, долгим и мучительным искусом победившие в себе человеческие страсти, а монахи-честолюбцы, ещё на школьной скамье обрекшие себя постригу ради блеска архиерейской митры и заранее уже в стенах духовной академии именуемые архиереями»99. Пример одного из упомянутых случаев. Сначала «архиереем», а позже и «патриархом» называли однокурсники Василия Беллавина100 (14 декабря 1891 г. принявшего монашеский постриг с именем Тихона, 19 октября 1897 г. в возрасте 32 лет рукоположенного во епископа и 21 ноября 1917 г. поставленного патриархом). Об этом свидетельствовал учившийся с ним сначала в Псковской духовной семинарии, а после — ив С.-Петербургской духовной академии Александр Рождественский (в 1917 г. — протоиерей, профессор Петроградской духовной академии, 14 апреля введённый Временным правительством в состав Св. синода). Незадолго до избрания владыки Тихона на патриаршество о. протоиерей в разговоре с одним архимандритом делился сокровенным: «Неужели на самом деле сбудутся наши юношеские предсказания о Высокопреосвященнейшем Тихоне? Когда мы с ним учились в семинарии, мы его звали не иначе, как архиереем; а когда он перешел в Академию, стали звать Патриархом»101.

Архиереи фактически являлись высшими духовными сановниками империи. По табели о рангах митрополиты, архиепископы и епископы приравнивались к трём первым классам военных и гражданских начальников102. Однако то, что РПЦ находилась под контролем императора, давало повод общественности считать церковных иерархов лишь исполнителями необходимых треб. В свою очередь, значительная часть епископата считала своё положение в рамках сложившихся государственноцерковных отношений неприятным и оскорбительным103.

Социальный состав рядового духовенства был практически однороден: подавляющее большинство всех приходских клириков составляли выходцы из своего сословия. И хотя он мог теоретически обновляться за счёт притока людей из других слоёв населения России (и такое явление действительно имело место), однако обновление было крайне незначительно. Например, доля представителей светских социальных групп среди приходских клири ков в начале XX в. составляла 1,5% (по другим оценкам — 3%). В основном, духовное сословие представляло собой практически кастовую среду и намного превышало по замкнутости другие профессионально-социальные группы.

К 1913 г. большая часть (59%) приходского духовенства состояла из священнослужителей (пресвитеров и диаконов), а остальная (соответственно, 41%) — из церковнослужителей (псаломщиков и пономарей). В отличие от последних, священники и диаконы имели более значимый социальный статус, лучшее образование, более высокие доходы.

Например, по данным на 1904 г. высшее духовное или светское образование имели 18,1% протоиереев (из них 0,5% окончили и духовную академию, и университет), 0,6% священников, 0,3% псаломщиков, а диаконов с высшим образованием не было. Выпускников духовных семинарий среди протоиереев было 69,2%, среди священников — 60%, диаконов — 2,2% и 1,9% — среди псаломщиков. Среднее светское образование имели 1,9% протоиереев, 2,4% священников и по 0,6% — диаконы и псаломщики. Окончанием духовного училища ограничились 1,2% имеющих сан протоиерея, 6,8% священников, 50,2% диаконов и 21% псаломщиков104. (Более подробные сведения см. в таблице 9 Статистического приложения.) При том, что в России грамотность была развита слабо: в 1913 г. из 100 человек населения читать и писать умели 21105.

В начале XX в. происходил процесс ухода детей духовенства с образованием в другие профессии (на гражданскую службу, учителями в школы и т. д.) и буквально бегство способных семинаристов в светские учебные заведения. Например, в 1914 г. в духовном ведомстве осталось менее половины (47,1%) выпускников семинарий, а священный сан (по данным за 1913 г.) приняло ещё меньше — 26,7% выпускников106 духовных школ107 108.

Екатеринбургский историк М.Ю. Нечаева, говоря о ситуации в духовных учебных заведениях императорской России, пишет: «Характерно, что сфера методики воспитания и обучения в семинариях как раз не регулировалась светской властью, и естественно было ожидать, что именно на этом поприще проявит себя творческая энергия учительства из духовенства и мирян. Однако её-то и не оказалось, что ещё раз продемонстрировало и позитивную роль государства в церковных преобразованиях, и не преодолённую до конца инертность духовенства. По наблюдениям историков, самая ищущая часть семинаристов чаще всего покидала духовные учебные заведения, выбрав для себя светскую карьеру. Церковная иерархия сознавала эти проблемы духовной школы, но не предпринимала кардинальных мер по их решению, предпочитая не афишировать недостатки церковной жизни и нравственного климата в духовных учебных заведениях. Более того, церковные власти пресекали попытки либеральных преподавателей обсудить эти проблемы и найти из них выход»108.

Был заметен и отток детей духовенства («поповичей») в ряды радикальных партий. Ещё в 60-70-е гг. XIX в., когда в духовных семинариях обучалось старшее поколение участников Поместного собора 1917-1918 гг., обнаружилось, что общественно-политические настроения семинаристов были едва ли не более радикальны, чем у студентов светских учебных заведений. При этом, как отмечает диакон А. Немнов, «дальше радикальные настроения среди семинаристов только усиливались»109. Причём «поповичи» составляли вторую (после евреев) по значимости категорию в партийном руководстве левых и центристских партий. Так, приблизительно в 1917 г. среди руководителей партии эсеров «поповичей» было 9,4%, у большевиков — 3,7%, у кадетов — 1,6%. Два бывших семинариста (И. Сталин и А. Микоян) стали впоследствии членами политбюро партии большевиков110. Обусловлено это было рядом причин: и бедностью сельских священно- и церковнослужителей, и некоторой «маргинальностью» самого духовного сословия, и определённой репрессивностью семинарского воспитания и др. факторами111 112, в частности — обязанностью исполнять охранительно-государственную функцию.

Председатель ЦК кадетской партии князь П.Д. Долгоруков в октябре 1907 г. отмечал, что «при стремлении [властей] подготовить священника-чиновника [...]

.. от

получается все чаще и чаще священник-социалист» .

* * *

Православное духовенство разделялось и по имущественному положению. Епархиальные архиереи, особенно крупных кафедр, имели колоссальные оклады. Протопресвитер Георгий Шавельский приводит следующие сведения: киевский митрополит при готовом помещении, прислуге, выездах и столе получал от монастырей и церквей своей епархии около 100 тыс. руб. наличными, московский митрополит — свыше 60 тыс. руб. в год, а его пятый викарий (епископ Дмитровский) — 18 тыс. руб. «на карманные расходы». (При том, что председатель Совета министров Российской империи имел оклад 24 тыс. руб. в год без пропитания.) Новгородская, Херсонская, Харьковская, Воронежская, Волынская, Ставропольская, Донская, Литовская и некоторые другие епархии своим архипастырям в год давали по 30-50 и более тыс. рублей, не считая квартир и прочего содержания, оплачивавшихся из епархиальных средств113. Кафедры с архиерейскими окладами ниже 10 тыс. руб. в год (при полном со-

держании) уже считались бедными114. По некоторым сведениям, епархиальные архиереи получали ассигнования и из казны: от 1500 до 4000 руб. в год115. Таким образом, церковные иерархи, приравненные статусом к высшим сановникам империи, были обеспечены несравненно лучше самых высоких чинов государства116.

«Только знаменитейшие артисты, адвокаты, да профессора-медики могли конкурировать с архиереями виднейших кафедр и настоятелями богатейших монастырей в изобилии доставшихся на долю их земных благ», — подчёркивает о. Георгий117".

По словам того же о. Георгия Шавельского, «епископ — магнат, в сравнении с ним священник — пролетарий»118. Если в южных губерниях России (Ставропольской, Екатеринославской, области Войска Донского и других) приходское духовенство в целом жило в достатке и не чувствовало материальных затруднений, то в северных (например, в Архангельской, Олонецкой, Вологодской, Новгородской, Псковской) ситуация была иной. В них пастыри, особенно многосемейные, по причине недостатка средств трудились на земле наравне с крестьянами, живя в скудности, бедности и зачастую в прямой нищете, образом жизни мало отличаясь от крестьян. При этом в исполнении своего пастырского долга ситуация была обратной: священники русского Севера были идейнее, вдохновеннее и ревностнее клириков Юга119.

О достатке духовенства среднерусской полосы известно следующее мнение уроженца Тамбовской губернии — владыки Вениамина (Федченкова): «С человеческой точки зрения положение священника было и высокое и доходное. Он был ниже лишь помещиков, но выше прочих; разве богатые управители почти равнялись ему, но и те были почтительны пред своим духовником. Таким образом, это служение было высшее, о чём мог мечтать член низшего сословия, включая даже и дьячков»120.

Говоря же обобщённо о доходах приходских пастырей, протоиерей Георгий Флоровский отмечал, что в начале XX в. среди рядовых клириков всё больше развивалось чувство своего экономического закрепощения, которое постепенно «перерождалось в чувство классовой горечи, обиды, социальной несправедливости»121. (Однако эти и подобные им впечатления во многом являлись «виртуальной действи-

тельностью», внушаемой народу политическими противниками монархии — демократической и либеральной оппозицией. Последняя, борясь за власть и умело манипулируя общественным мнением, всячески стремилась дискредитировать самодержавие. Пропагандистские штампы о «бедности, нищете и отсталости» народа, не соответствовавшие реальному положению дел в царской России, и позднее продолжали (и небезуспешно) навязываться массам коммунистическими идеологами122.)

В каждой местности среди рядовыхпастырей уровень материальной обеспеченности также весьма отличался. Лучше прочих были обеспечены благочинные (или поповские старосты) — обычно священники из белого духовенства, возглавлявшие, соответственно, благочиния (внутриепархиальные церковно-административные единицы). Как правило, благочинные являлись настоятелями больших храмов (соборов) и имели саны (титулы) протоиереев. Благочинные были ответственны перед епархиальной властью за церковный порядок, мир между клиром и мирянами, а также между духовенством и местными гражданскими властями.

Царская администрация, желая обеспечить себе твёрдую опору в лице российского духовенства, стремилась сделать его привилегированной прослойкой общества путём принятия мер по подъёму социального престижа, создания условий для получения специального образования, обеспечения личными правами и т. д. Однако меры императорского правительства по поддержке священнослужителей РПЦ были явно недостаточны. Лишь половина православного духовенства получала от казны небольшое жалование (т. н. «средне-нормальные оклады содержания»). Средний оклад священника в начале XX в. равнялся 294 руб., диакона — 147 и псаломщика — 98 руб. в год123. Так, по состоянию на 1909 г. положение с жалованием по епархиям было следующее: лишь в 14 епархиях все принты получали казённое жалование (9 в Западном крае, 3 в Сибирских, а также в Олонецкой и Псковской). В окраинных епархиях и Грузинском экзархате124 (объединявшем четыре кавказские епархии) не получали пособие лишь 5% имевшихся в наличии епархий. В 18 епархиях, находившихся ближе к центру, не получали жалование от 5 до 25% общего числа принтов. Менее всего был обеспечен центральный регион (15 епархий), где более половины не получали никакого казённого жалования125. (Подробнее о содержании сельского, городского, военного и морского духовенства в начале XX в. см. в таблицах 6-А, 6-Б и 6-В Статистического приложения).

В основном же церковный причт зависел от негарантированного дохода: от вознаграждений, получаемых от прихожан за требоисполнения, и от сдачи церковной земли в аренду крестьянам. В свою очередь, это находилось в непосредственной связи с числом приписанной к приходу паствы, уровнем зажиточности населения, компактности его проживания и близости к храму126, с характером отношений с прихожанами, урожайности года и т. д. При общей ежегодной государственной дотации РПЦ на материальную помощь духовенству, составлявшей в 1914 г. чуть более 18 млн. руб., для освобождения приходского духовенства от зависимости от платы за требоисполнения необходима была сумма более 50 млн. руб.127.

Впрочем, материальное положение священно- и церковнослужителей находилось в зависимости не только от воли руководства страны, но и от её экономических возможностей.

При этом стоит отметить, что, по словам одного из высокопоставленных священнослужителей Российской империи, «с наибольшей чуткостью» относился к необеспеченности сельского духовенства сам государь Николай II. Иерархи же, заседавшие в Св. синоде, весьма равнодушно относились к вопросу о достаточном казённом обеспечении приходских пастырей. А первенствующий член высшего органа церковного управления — митрополит Киевский Владимир (сын сельского священника Тамбовской губернии, получавший от своей епархии свыше 100 тыс. руб. наличными в год) считал такое обеспечение вообще излишним. Он говорил: «Зачем духовенству большое казённое содержание? Мой отец от казны не получал ни гроша и, однако, был отличным священником». О такой позиции другой член Св. синода, протопресвитер Георгий Шавельский писал: «Оправдалась пословица: сытый голодного не понимает»128.

* * *

По имеющимся за 1905-1907 гг. обобщённым сведениям, на 1000 православных жителей России в среднем приходилось 10 браков, 53 крещений, 21 отпеваний младенцев до 7 лет и 13 отпеваний взрослых. С учётом же того, что в среднем по России к одному приходу относилось в среднем 2500 верующих, то на причт приходилось совершать в среднем в год 25 браков, 133 крещения, 60 случаев отпевания детей и 32 взрослых129. (Примерный круг служебных обязанностей на протяжении года всех членов клира в одно-, двух- и трёхштатных приходах при одном штатном диаконе см. в таблице 10 Статистического приложения.)

В предреволюционные годы, в условиях Первой мировой войны постоянно понижались доходы приходских церквей от треб. Нередко семьи призванных на войну почти повсеместно отказывались платить духовенству не только за обязательные требы, но и по остальным обрядам. Миряне не без основания требовали, чтобы для семей, чьи кормильцы были мобилизованы на фронт, церковные требы совершались бесплатно».

Тем не менее, несмотря на постепенное снижение в пореформенный период числа верующих130 и распространение нигилизма (в том числе внутри духовных школ)131, нельзя не согласиться с оценкой известного историка и социолога

Б.Н. Миронова, что среди русского народа «степень религиозности и в начале XX века была высока и церковь оказывала огромное влияние на поведение людей»132. (Об «огромном нравственном влиянии» сельских священников, оказываемом на паству в период 1905-1907 гг., говорилось и на страницах кадетской печати133.) При этом современники отмечали невысокий авторитет священнослужителей РПЦ среди паствы. Например, князь Н. Жевахов говорил об этом так: «Авторитет духовенства в России действительно был невысок, но вызывалось это явление не безверием и безрелигиозностью русского народа, а как раз наоборот, его повышенными религиозными требованиями, не находившими удовлетворения со стороны русского духовенства в массе»134.

Православная церковь испытывала и недостаток государственной поддержки церковно-приходских школ. Финансирование этих школ было гораздо более скудным, чем земских, что влияло на уровень оплаты труда преподавателей и, соответственно, на уровень их квалификации. Существенно ограниченные учебные программы церковно-приходских школ не способствовали развитию у учеников самостоятельного мышления. (Основная задача этих учебных заведений состояла в христианизации паствы, постепенной мирной русификации нерусских народов, в распространении образованности в духе консерватизма: без доступа революционных идей.) К тому же государственная политика была направлена не на подготовку просвещённых пастырей («чрезмерно» рассуждающих о вере), а скорее — священников-требоисполнителей. Для достижения этой цели царское правительство предпринимало ряд мер для сокращения количества слушателей духовных академий (например, ограничивала число стипендий, запрещала некоторым категориям студентов жить на частных квартирах)135.

В то же время правительство, стремясь разрешить финансовую проблему, постоянно, вплоть до 1917 г., увеличивало сумму дотаций на жалование городскому и сельскому духовенству, на содержание церковно-приходских школ и духовных учебных заведений. Причём за десять предреволюционных лет размер этой материальной помощи увеличился более чем в два раза, а по сравнению с 90-ми годами XIX в. — в 4 раза136. Так, суммы, предназначенные из государственной казны Св. синоду, в 1900 г. составляли 22,3 млн. руб., в 1913 г. — 45,7 млн. руб., в 1914 г. — почти 53,1 млн. руб. Тем не менее удельный вес расходов Св. синода в бюджете в целом оставался неизменным, составляя в эти годы около 1,5%. При этом смета Св. синода включала расходы по центральному управлению, духовным консисториям, лаврам

и монастырям, городскому и сельскому духовенству, духовно-учебным заведениям, православным учреждениям за границей и проч.10 .

В начале XX в. определённая часть светской интеллигенциии искала контактов с духовенством. В качестве яркого примера этого следует указать на проходившие в столице с ноября 1901 г. религиозно-философские собрания с участием известных религиозных публицистов, представителей русской литературы, культуры, профессуры духовной академии и университета, а также представителей священнослужителей. Среди инициаторов этих собраний, нашедших поддержку у митрополита С.-Петербургского и Ладожского Антония (Вадковского)137 138, были «богоискатели» Д.С. Мережковский, Д.В. Философов, В.В. Розанов, З.Н. Гиппиус и др. К ним примкнули и представители популярного художественного журнала «Мир искусства» Л.С. Бакст и А.Н. Бенуа. С церковной стороны на собраниях председательствовал ректор С.-Петербургской духовной академии, викарий столичной митрополии епископ Ямбургский Сергий іСтрагородский)139, а вице-председателем был архимандрит Сергий (Тихомиров) — ректор столичной семинарии. Собрания проходили в форме полемических встреч: зачитывались доклады, а потом следовали обсуждения. Протоколы собраний (все доклады и прения) на протяжении 1903 г. публиковались в периодике, а в 1906 г. вышли отдельной книгой. (Всего с ноября 1901 г. до роспуска собраний в апреле 1903 г. состоялось двадцать два заседания)140. На них обсуждались как некоторые внутрицерковные проблемы, так и вопросы, связанные со взаимодействием православного духовенства и общественности, а также с положением церкви в государстве. Отмечалось, что Православная церковь, несмотря на своё положение и мощь, оказывает малое влияние не только на идейнонравственное состояние страны, но и на её общественную жизнь. В качестве меры по возвращению утраченного церковью авторитета, предлагалось ввести свободу совести и раскрепостить РПЦ от участия её в делах государственной (императорской) власти, т. е. изменить сложившиеся за синодальный период отношения церкви и государства141, точнее — разрушить их единство.

И хотя на религиозно-философских собраниях прозвучало больше вопросов, чем ответов на них, но в целом, благодаря происходившему на них диалогу, они способствовали установлению определённого моста между сторонами, принимавшими участие в обсуждениях. По словам архиепископа Тихвинского Константина (Горянова) (викария С.-Петербургской митрополии и ректора СПбДАиС), представители интеллигенции — организаторы религиозно-философских собраний — от участия духовенства в этих форумах желали следующего: «чтобы Церковь повела за собой народ на баррикады против царя, а интеллигентские разговоры о Христе — это для презираемых ими же (интеллигенцией. — М.Б.) попов и религиозных тогда масс»142.

Поняв определённую бесперспективность и нецелесообразность этих собраний, митрополит Антоний, по указанию обер-прокурора Св. синода К.П. Победоносцева, 5 апреля 1903 г. принял решение о прекращении их работы143.

Значение всех названных форумов состояло в том, что они дали мощный толчок общественной мысли, указав на необходимость реформирования модели взаимоотношений церкви и государства, сложившейся в синодальный период. Позже, в 1905-1907 гг., фактически в качестве преемников этих собраний, в С.-Петербурге, Москве и Киеве были образованы религиозно-философские общества, начавшие выпускать различные журналы, на страницах которых обсуждались историко-религиозные, церковно-государственные, философские и богословские проблемы144.

Однако в масштабах империи в народе, особенно среди интеллигенции, всё более распространялись атеистические и религиозно-индифферентные настроения. Современники указывали на неуклонное падение престижа Российской церкви, на отсутствие авторитета у её епископата, на то, что православные священнослужители находились в духовном застое, были отчуждены от паствы, не выполняли в народе свою пастырско-руководящую роль. Церковная проповедь зачастую была официозно-формальной или вялой, безынтересной и отвлечённой от реальной жизни. Данное положение сложилось из-за многочисленных политических, идеологических, психологических и религиозных обстоятельств145. Однако само духовенство видело едва ли не главную причину церковных «неурядиц» в сложившихся государственно-церковных отношениях, в установившемся в империи примате светской (царской) власти над духовной (церковно-иерархической)146.


1.1 РОССИЙСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ | Священство и царство. Россия, начало xx века 1918 год. Исследования и материалы | 1.2 ПОЛНОМОЧИЯ ВАСИЛЕВСОВ В ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ