home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III. 1 Отношение иерархов к смене власти


За всё надо воздавать Богу славу, даже и при несчастий, а тем более ныне должно сказать «слава Богу», в особенности за то, что отошло и, по человеческим соображениям, не вернётся самодержавие. [...] Нам духовным в особенности следует порадоваться и благодарить Бога за то, что с падением старого строя кончился в Церкви Православной царепапизм, так сильно давивший Церковь и, в особенности, Богоучреждённую иерархию.

Архиепископ Ярославский и Ростовский Агафангел

(Преображенский)

(Из выступления владыки Агафангела на встрече с духовенством г. Ярославля 8 марта 1917 г. См.: Голос. Ярославль, 1917. № 57. С. 4).

Революционные события февраля-марта 1917 г., в результате которых была свергнута монархия, на местах были встречены иерархами РПЦ неоднозначно. Одни представители епископата приветствовали их сразу после получения сообщений об отречении царя. Другие (большинство архиереев) — не спешили полностью открывать своих политических взглядов до обнародования решения вышестоящего органа — Святейшего синода. Третьи (единичные представители) — считали необходимым вернуть монархию в лице великого князя (императора) Михаила Александровича. Соответствующая реакция представителей иерархии выражалась, в первую очередь, в их проповеднической деятельности.

При создавшейся политической неразберихе на протяжении первых дней марта 1917 г. голос местных архиереев был достаточно весом, поскольку он являлся едва ли не первой реакцией со стороны официальной церковной власти на происшедшие политические события. Поэтому архипастырское мнение о государственном перевороте зачастую являлось ориентиром для соответствующей позиции как подведомственного духовенства, так и паствы.

Действия, характеризующие реакцию трёх указанных категорий представителей епископата РПЦ относительно рассматриваемых событий, имели своеобразные особенности на протяжении двух хронологических этапов. Первый, длившийся всего несколько дней — со 2-3 марта (с обнародования Высочайших «Актов...») по 6 марта (до появления первой официальной реакции Св. синода на революционные события). Во время него большинство архиереев не спешили выявлять свои политические симпатии. Если же какой-либо архиерей, придерживавшийся правых взглядов, в первых числах марта 1917 г. самостоятельно занимал позицию, воспринимаемую общественностью как «контрреволюционную», то с начала второго этапа он корректировал её, равняясь на официально заявленную синодом общецерковную точку зрения о происшедших событиях.

Для проповеднической деятельности представителей епископата, симпатизировавших либерально-демократическим партиям и движениям, различия между первым и вторым хронологическими этапами не были свойственны по причине того, что эти архиереи имели едва ли не заранее (а priori) сформулированную приветственную позицию по отношению к свержению монархии. Так, один из наиболее «революционно настроенных» архиереев — епископ Енисейский и Красноярский Никон (Бессонов), являвшийся членом IV Государственной думы — уже 3 марта 1917 г. отправил телеграмму на имя председателя Временного правительства, начинавшуюся так: «Христос воскресе! Искренно рад перемене правительства, ответственному министерству». Пасхальное приветствие, прозвучавшее в середине Великого поста, накануне Крестопоклонной недели, свидетельствовало о воодушевлённо-эмоциональном настрое красноярского архипастыря, с которым им было встречено известие о государственном перевороте1005.

3 марта епископ Рыбинский Корнилий (Попов) объявил с церковного амвона о свержении «волей народа» царского правительства, как не удовлетворявшего своему назначению и допустившего страну до голода и беспорядков. И позже он подвергал прежнее правительство жёсткой критике, призывая паству подчиниться новой власти как «Богом данной»1006.

Массовым порядком духовенство начало проявлять свою политическую позицию в ближайшие от дней государственного переворота выходные дни — 4 и 5 марта. Традиционно в субботу и воскресенье во всех церквах империи проводились торжественные богослужения. В центральных церквах крупных городов службы возглавлялись местными архиереями, обращавшимися к пастве с проповедями. Кроме того, в некоторых местах архипастыри выступали на собиравшихся в те дни собраниях городского духовенства, целью которых была выработка позиции священнослужителей по отношению к новым политическим условиям.

Как уже говорилось, в первых числах марта 1917 г. со всей актуальностью встал вопрос, как и о какой власти следует молиться на богослужениях. В Петроград, на адрес Св. синода, 4 марта более чем от двух десятков епархиальных архиереев были отправлены телеграммы с вопросом о необходимой форме моления за власть1007. Однако в связи с тем, что синод медлил с соответствующими указаниями, некоторыми епископами для своих епархий были сделаны распоряжения об упразднении молитв о царе. 3 марта это было сделано в Вятской епархии, на следующий день — в Тамбовской, Омской, Уфимской, Оренбургской, Екатеринославской, Херсонской, Костромской, Харьковской, Полоцкой и Иркутской. 5 марта аналогичное распоряжение вышло и в губернском Новгороде от викарного епископа Тихвинского Алексия (Симанского). Причём «царствующий», по причине неотречения великого князя Михаила Александровича от престола, дом Романовых в постановлениях некоторых архиереев поминался в прошедшем времени. Например, постановление архиепископа Иркутского Иоанна (Смирнова II1008) гласило: «поминовение лиц царствовавшего дома за богослужениями не совершать»1009. Согласно этому «радикальному» распоряжению, хронологически опередившему аналогичное постановление синода, происшедшая смена формы власти в России была необратима, поскольку в нём дом Романовых фактически объявлялся «отцарствовавшим».

Одним из первых мест, где перестали возноситься молитвы о Царском Доме, была Св.-Троицкая Сергиева лавра. Профессор Московской духовной академии

А.Д. Беляев в своём дневнике вечером 3 марта L917 г. записал: «Ныне у всенощной как-то неприятно слышать в „Спаси, Господи*' слова: „Державе Российской и воинству ея“, а в ектениях нет уже моления о „царе, матери, наследнике и царствующем доме“»1010 1011. Молитвы о Царском доме 4 марта были прекращены и в московских монастырях: Чудовом, Богоявленском, Покровском, Симоновом, Новоспасском и Донском. Отмены были произведены по распоряжениям живущих в них викарных и заштатных церковных иерархов, управляющих этими монастырями". На архиерейских службах вместо молитв о царе возглашались прошения о «богохранимой Российской державе»1012. В тот же день аналогичные изменения были произведены и практически во всех московских храмах: в них были отслужены благодарственные молебны о здравии новых правителей1013. Однако в Страстном монастыре и в церкви св. мученицы Ирины, что на Покровской улице, 4 марта звучало возглашение Царского дома по старому чину, что вызвало недовольство среди молящихся1014.

В те дни церковные службы без поминовения помазанника Божьего начали служиться и в церквях придворного и военного духовенства — двух ведомств,

возглавляемых протопресвитерами, фактически пользовавшимися статусом руководителей епархий1015. Так, в Могилёве 5 марта в церкви при Ставке верховного главнокомандующего штабное и придворное духовенство в присутствии Государя Николая II и вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны служило литургию без возглашения царских имён1016. Б церкви такого ранга это не могло произойти без наличия у духовенства соответствующего распоряжения со стороны своего ведомственного начальства. Руководители же названных ведомств — протопресвитеры Александр Дернов и Георгий Шавельский в период февральско-мартовских событий 1917 г. являлись членами Св. синода.

В некоторых случаях упразднение поминовения царя прежде указаний об этом высшей церковной власти объяснялось нежеланием духовенства обострять отношения с большинством населения России, поддержавшим свержение самодержавия. Так, на воскресной службе 5 марта в Нижнем Новгороде не были упомянуты высочайшие имена, что вызвало «истерические выражения протеста» со стороны приверженцев монархического строя. Но, как позже писал об этом епархиальный журнал, в случае упоминания на службе «царствующего дома» не обошлось бы без громких протестов со стороны сторонников нового строя1017. Данный факт, во-первых, показывает, что духовенство, изменяя 3-5 марта богослужебные чины, принимая решения догматического характера, зачастую руководствовалось не каноническими соображениями, а конъюнктурными мотивами. Во-вторых, в упомянутом церковном источнике Дом Романовых был назван в настоящем времени — «царствующим», что ещё раз подтверждает существование в духовной среде представления о сложившейся в стране политической обстановке в виде «междуцарствия».

Однако среди епископата РПЦ были представители, в отношении молитв за царя занимавшие менее радикальную позицию. Так, архиереи, возглавлявшие Рижскую и

Екатеринославскую епархии — Иоанн (Смирнов I) и Агапит (Вишневский) в первые дни марта (в связи с отсутствием отречения великого князя Михаила Александровича) рассматривали возможность молитвы о царской власти1018. На собрании духовенства Нижнего Новгорода, состоявшегося вечером 3 марта под председательством викария Нижегородской епархии епископа Балахнинского Лаврентия (Князева), имела место дискуссия о возможности сохранения в богослужениях молитв за Царствующий дом. Её начал владыка Лаврентий, сказавший, что он «считает своим долгом, во имя святости присяги, молиться, как и прежде, за Государя Императора Николая Александровича, пока с него эта присяга не будет снята высшей церковной властью. Ибо только эта власть, помазующая на царствование наших государей, имеет право освободить от присяги на верность Императору». При этом владыка добавил, что он не навязывает своего мнения и представляет каждому поступать по долгу совести, предварительно обсудив на собрании, стоит ли сохранять молитву о царе и Царствующем доме или её исключить1019.

В процессе дискуссии за сохранение молитвенного поминовения Царского дома приводились два довода: не следует упразднять молитву по крайней мере о наследнике российского престола, поскольку он может быть определён в соответствии с законом о престолонаследии; и второй (высказанный еп. Лаврентием): до тех пор, пока высшей церковной властью не будет отменено действие присяги на верность царю — не стоит оставлять молитву о царе, ради святости клятвенного обещания. Аргументация в пользу отмены молитвословий основывалась на следующем: молитва должна идти от сердца, а не быть выражением каких-либо юридических формальностей, связанных с преемством власти; верноподданническая присяга всё равно уже нарушена всем нижегородским духовенством, поскольку со стороны его не прозвучал протест против заявления градоначальника о том, что весь Н.-Новгород признаёт новое правительство. Ещё одним доводом было то, что старое правительство, которому приносилась присяга, уже не существует, и во главе страны стоит Временное правительство, в соответствии с чем слова Священного Писания о необходимости подчинения «предержащим властям» [Рим. 13, 1] следует относить именно к новой власти. Звучало и такое мнение, что вопрос о сохранении или исключении молитв за царя нужно решать с точки зрения настроения молящихся: что-де почувствуют прихожане, признавшие новую власть и пришедшие «удовлетворить свои религиозные потребности», когда услышат молитвы о прежнем правительстве? В результате может создаться повод для возмущений и эксцессов, для недопущения которых молитву о царе стоит отменить. Однако на это последовало возражение, что недовольство молящихся всё равно будет, потому что среди православных христиан многие остаются верны прежнему правительству1020 1021.

Аналогичные вопросы обсуждались 4 марта на собрании городского духовенства Костромы, проходившем под председательством епархиального владыки Евгения (Бережкова). В обоих случаях после достаточно продолжительных обсуждений было решено производить голосования, в результате которых были приняты решения об отмене молений о царской власти1". В первой половине марта в Перми на почве вопроса «поминать или не поминать за богослужениями царей» имели место буквально столкновения духовенства с народом, что привело к порче их взаимоотношений1022.

Данные факты, во-первых, служат показателем наличия реальной и обсуждавшейся в среде духовенства РПЦ возможности поминовения на богослужениях царствующего (вплоть до решения Учредительного собрания — «условно» Царствующего) дома. Во-вторых, по ним можно судить о существовании в среде духовенства сторонников сохранения в период «междуцарствия» молитв о Царском доме, хотя и немногочисленных: церковный журнал свидетельствует, что в Н.-Новгороде упомянутое решение было принято «почти полным» большинством голосов1023.

В этом же ключе показательно распоряжение командующего Черноморским флотом адмирала А.В. Колчака, отданное 4 марта главному священнику Черноморского флота. В нём предлагалось за богослужениями поминать «Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича и весь царствующий дом». Иными словами, адмирал Колчак в те дни полагал сохранение монархии вполне вероятным, что и предлагал духовенству отражать на церковных службах1024.

Отдельные представители епископата, не дожидаясь официальных указаний синода об отношении к новой власти, служили молебны о «Народном Правительстве» и о даровании Временному правительству «силы к скорейшему восстановлению государственного и общественного порядка в дорогой отчизне». Такие молебны были отслужены 4 марта епископом Псковским и Порховским Евсевием (Гроздовым), 5 марта — епископами Полоцким и Витебским Кирионом (Садзегелли), Туркестанским и Ташкентским Иннокентием (Пустынским), 6 марта — епископом Севастопольским Сильвестром (Братановским)1025.

Буквально сразу после государственного переворота представители епископата РПЦ начали призывать паству к миру, единодушию, гражданскому согласию и созидательному труду. Эти призывы звучали в контексте проповеди о необходимости для граждан России сплочения вокруг Временного правительства и об обязательном подчинении ему «не за страх, а за совесть». Обращения с таким содержанием прозвучали, например, от архипастырей Тифлиса, Пскова, Владимира, Симферополя, Харькова, Симбирска, Вятки, Калуги, Смоленска и Иркутска1026.

Несколько отличную позицию заняли епископы Тихвинский Алексий (Симанский) и Витебский Кирион (Садзегелли). Соответственно 4 и 5 марта они призвали свою паству молиться о помощи Божией в «созидательной работе нового, облечённого доверием народа Правительства», для «увенчания успехом» трудов новой власти2'. Причём в проповеди владыки Кириона, прозвучавшей в кафедральном соборе Витебска, содержались едва ли не восторженные чувства о произведённом государственном перевороте. В ней, в частности, Государственной думе объявлялась «честь и слава» за то, что она взяла власть в стране в свои руки. Его проповедническое обращение завершалось следующими словами: «Провозглашаю от чистого сердца: „Да здравствует Временное Правительство"». Это же приветствие содержалось и в его телеграмме, отправленной Временному правительству в тот же день1027 1028.

Однако со стороны отдельных представителей епископата в первые дни после государственного переворота раздавались проповеди с почти противоположной оценкой событий. Так, 4 и 5 марта архиепископ Кишинёвский Анастасий (Грибановский) и епископ Пермский Андроник (Никольский) публично отзывались о Николае II с уважением и почтением1029. Пермским архипастырем было открыто высказано осуждение «бесчестных царских слуг и советников», которые, обманывая самодержца и делая всё для разъединения царя с народом и народа с царём, довели страну до бунта и междоусобицы. «Да судит их Господь и в сем, и в будущем веке», — отозвался с церковной кафедры о революционерах епископ Андроник1030. В те же дни викарий Вятской епархии епископ Сарапульский и Елабужский1031 Амвросий (Гудко) в переполненном молящимися соборе «восхвалял бывшего царя и в особенности его супругу, чем внёс в народ нежелательное возбуждение»1032. Однако примеры таких проповедей — единичны.

4 марта ^в связи с обнародованием вышедших накануне высочайших актов) в обращении архиепископа Тамбовского Кирилла (Смирнова) к своей пастве прозвучал тезис об освобождении граждан России от действия присяги на верность династии Романовых. Причиной тому, по его мнению, служило отречение от престола Николая II. Особенностью проповеди владыки Кирилла было то, что при обрисовке сложившейся в стране политической ситуации он назвал «Акт об отказе Великого Князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти» «Отречением Великого Князя Михаила Александровича от Престола»1033. Т. е. в условиях отсут-

ствия фактического отречения в сознание паствы внедрялось представление о безвозвратном уходе с российской политической сцены младшего брата последнего императора1034 и в его лице — всего Дома Романовых. Проповедь с аналогичным искажением названия и смысла того же документа прозвучала 5 марта от епископа Ташкентского Иннокентия (Пустынского) и позже — от викария Саратовской епархии епископа Вольского Досифея (Протопопова)1035.

Показателен факт, что при опубликовании на страницах официальных изданий некоторых епархий «Акт» великого князя Михаила Александровича также именовался как «Отречение Вел. Кн. Михаила Александровича от престола» или как «Акт сложения с себя верховной власти Вел. Кн. Михаилом Александровичем». В Саратове он был опубликован как «Манифест об отречении от престола Вел. Кн. Михаила Александровича в пользу народа»1036. Искажение названия «Акта» влекло изменение его смысла1037. Хотя есть и противоположный пример: в «Воронежских епархиальных ведомостях» вышеупомянутый «Акт» был опубликован под заглавием, буквально отражавшим его содержание: «Условное отречение Вел. Кн. Михаила Александровича»1038.

Таким образом, уже в первых числах марта 1917 г. отдельные представители епископата РПЦ предпринимали меры, направленные на углубление революции.

Главным образом, эти меры выражались в упразднении молитвенного упоминания о царской власти и в проведении проповеднической деятельности, направленной на уничтожение «монархической альтернативы» народовластию.

Уже в первые дни после государственного переворота в проповедях архипастырей Калуги, Костромы, Симферополя, Екатеринослава и Владимира прозвучал тезис, что смена власти произошла «промыслительно» и согласно с «волей Божией»1039; епархиальный архиерей Псковской и викарные епископы Новгородской и Ярославской епархий на деятельность нового правительства призвали «Божие благословение»1040. Данные факты свидетельствуют, что революционные события иерархи РПЦ начали «оправдывать» с помощью богословских категорий, внушая тем самым православной пастве представление о закономерности государственного переворота. Архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (князь Абашидзе), был более радикален: 5 марта он не только подверг суровой критике правление Николая II, но и заявил, что Сам Бог «положил предел царствования бывшего Государя»1041.

Архиепископ Симбирский и Сызранский Вениамин (Муратовский), епископы Костромской и Галичский Евгений (Бережков) и Саратовский и Царицынский Палладий (Добронравов) 5-го числа призвали подведомственное себе духовенство признать Временное правительство и подчиниться ему. Так, Саратовский архиерей обратились к духовенству с распоряжением «оказывать деятельную поддержку» Временному Правительству1042 1043.

Приветствия, молитвенные пожелания успехов и благополучия были высказаны Временному правительству в телеграммах, посланных 3-6 марта на имя князя Г.Е. Львова, М.В. Родзянко и В.Н. Львова от более десятка епархиальных архиереев: Енисейской, Вятской, Полоцкой, Саратовской, Могилёвской, Екатеринославской, Тверской, Смоленской, Симбирской, Таврической, Харьковской и Калужской епархий34. Например, телеграмма, посланная 5 марта на имя обер-прокурора Св.

синода В.Н. Львова архиепископом Симбирским и Сызранским Вениамином (Муратовским) и викарным епископом Алатырским Назарием (Андреевым) совместно с духовенством епархиальных учреждений и духовных школ г. Симбирска, гласила: «Духовенство г. Симбирска, епархиальные учреждения и духовно-учебные заведения во главе со мной и преосвященным Назарием приветствуем вступление вашего высокопревосходительства на служение церкви в должности обер-прокурора Святейшего синода в твёрдом уповании на ваше содействие скорому обновлению жизни церкви на началах соборности»1044.

Уже 3 марта архиепископ Тверской Серафим (Чичагов) направил личное письмо В.Н. Львову с восторженными приветствиями: «[...] Сердце моё горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русского народа и Русской Церкви — М.В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России». Владыка также заявлял, что епископат «оскорблён засильем распутинцев» и желает «отмыться от всей грязи и нечисти»1045.

Владыки Саратовской и Екатеринославской епархий в те же дни, приветствуя членов нового кабинета министров, высказали положительные эмоции по поводу обновления государственного строя. Так, в приветственной телеграмме епископа Екатеринославского и Мариупольского Агапита (Вишневского), посланной на имя В.Н. Львова, говорилось, в частности: «Я и духовенство Екатеринославской епархии приветствуем Ваше Высокопревосходительство и в вашем лице новый обновлённый строй жизни нашей Родины, который, мы уверены, благодетельно отразится и на ведомстве Православного Исповедания»1046.

Таким образом, нельзя согласиться с тезисом советской историографии, согласно которому лишь через несколько дней после постановлений синода 7-9 марта началась политическая переориентация российского духовенства1047. Весьма странно звучат и слова протоиерея Владислава Цыпина, что новый обер-прокурор Св. синода В.Н. Львов «воспринимался церковным сознанием как узурпатор»1048. Массив известных документов (в частности — множество приветственных архиерейских телеграмм на имя В.Н. Львова) этот тезис не подтверждает.

В первых числах марта некоторые представители епископата, руководствуясь непосредственно текстом «Акта» великого князя Михаила Александровича, буквально объясняли пастве смысл происшедших событий. Призывая народ к безусловному подчинению Временному правительству как законной власти, они говорили о том, что это правительство — временное и должно обеспечить созыв Учредительного собрания, которое, в свою очередь, всем гражданам предоставит возможность сказать своё свободное слово по поводу дальнейшего устроения верховной власти. (О проповеднической деятельности епископа Пермского и

Кунгурского Андроника (Никольского), показавшего пример альтернативы действиям Св. синода в отношении к смене формы государственной власти, уже говорилось выше.) Позицию этих архиереев можно классифицировать как «условное», «временное» признание нового правительства. Такие проповеди произносились, например, в Кишинёве, Владимире и Калуге1049.

«Временно-условное» отношение к революционным событиям выразил и известный своими правыми взглядами архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий)1050. Показательна его проповедь, произнесённая 5 марта 1917 г. В ней прекращение церковных молитв о царе объяснялось сложением с себя верховной власти императором Николаем II и великим князем Михаилом Александровичем. При этом говорилось, что от народа России зависит восстановить в стране царскую власть или нет. В проповеди владыки Антония заметно определённое противоречие. С одной стороны, он призывал подчиняться новой власти, установившейся до созываУчредительного собрания, говорило возможности выбора на этом Собрании самодержавной формы правления. С другой стороны, он прекратил моление о царе, поскольку тот уже не был правителем России1051 .

Позже, в эмиграции, вспоминая события февраля-марта 1917 г. и пытаясь объяснить свои действия, владыка Антоний говорил о факторе «забывчивости»: в те дни он «забыл», что на церковных службах и в Священном Писании цари поминаются не только в смысле «имярек», но как носители особой, харизматической, Богоустановленной власти. Так, в письме к графу В.В. Мусину-Пушкину 10 (23) января 1922 г. митрополит Антоний писал: «Церковь не может стать на точку зрения „завоевания революции"; не может одобрить низвержение законного Царя миропомазанного; она должна осудить февральскую революцию 1917 года, а если мы в чём-либо поддались политическому принципу в ущерб церковному, то разве в том, что не высказали от имени Церкви самого резкого осуждения революции господской февральской, которая была революцией столько же антимонархической, сколько антирелигиозной. Правда, этот наш промах был не человекоугодием, а просто последствием забывчивости»1052.

Спустя несколько лет после революции митрополит Антоний разъяснял пастве смысл установленных ранее церковью многочисленных молитв о царе: «Помню я, как в России не только заведомые нигилисты, но даже и некоторые благонамеренные люди в дни Царских служб сетовали и говорили, когда же окончатся эти бесконечные молитвы о Царе. Не хотели люди понять, что мы тогда молились не только лично за Царя, но в Его лице за защиту св. Церкви и Православия, за св. Русь, за благоденствие всего народа. Теперь, в годы несчастий, надеюсь, поняли это все»1053. Т. е. по прошествии лет владыка Антоний осознал неравнозначность буквальной замены царской власти на народовластие*0, произведённой синодом в богослужебных чинах и молитвословиях в марте 1917 г. (хотя непосредственное признание об этом от него всё же не прозвучало).

В эмиграции митрополит Антоний писал: «В одном я должен признаться (или похвалиться): я убедился в том, что наше русское духовенство (духовенство, не Церковь) неспособно вести церковные дела без поддержки со стороны трона. Вот этого я не думал до начала революции, но воображал, что освобождением от царского попечения Церковь через своих духовных пастырей может поддерживать авторитет святой веры. С 1917 года я вижу, что этого нет». Он продолжал: «Двухсотлетнее рабство иерархии и духовенства принизило их волю, убеждённость настолько, что им необходима опора государства, чтобы не превратиться Церкви в небольшую секту добровольных мучеников среди огромной массы предателей, обманщиков, сребролюбцев, льстецов и клеветников»1054 1055. Этим владыка фактически признал наличие у себя в предреволюционное время буквально романтических взглядов на разрабатывавшиеся в тот период модели церковно-государственных отношений. (Вспомним, что проекты последних создавались с его непосредственным участием.) Т. е. до 1917 г. видный церковный иерарх не понимал значения царской власти для Русской церкви. И позже он продолжал считать, что в царской России происходило «порабощение» государством и иерархии, и приходского духовенства.

Своё недоброжелательное отношение к революции владыка Антоний демонстративно выразил 6 марта в посланной им Временному правительству телеграмме не приветственного, но явно формального содержания: «В сегодняшнем собрании духовенство г. Харькова просило меня заявить, что оно присоединяется к Временному правительству»1056 1057. Через несколько дней, 11 марта, архиепископ Антоний подал в Св. синод прошение о своём удалении от управления епархией, которое было удовлетворено 1 мая. Задержка с выходом этого постановления объяснялась пасхальными каникулами и перерывом в заседании сессий синода. В день открытия летней сессии1058,14 апреля, харьковский архипастырь вторично обратился в синод с просьбой ускорить рассмотрение его прошения. Но смена состава высшего органа церковного управления1059, произведённая Временным правительством в тот же день, послужила причиной дополнительной задержки рассмотрения просьбы владыки Антония1058.

На протяжении первого хронологического этапа среди архиереев в целом наблюдалось достаточно различное, едва не до полярностей, восприятие революционных событий: от высказываний радости о политическом перевороте (епископ Красноярский Никон) до призывов восстановить в стране монархическое правление (епископ Пермский Андроник).

* * *

Начало второму этапу положили решения Св. синода от 6, 7-8, а также 9 марта'6, в которых однозначно была сформулирована общецерковная позиция относительно совершившегося государственного «переворота». В результате чего все духовенство РПЦ получило официальную установку к действиям в сложившейся ситуации и начало более активно высказывать свои точки зрения на них. В отличие от первого этапа, в рядах российских архиереев уже не наблюдался значительный разброс мнений о рассматриваемых событиях. По крайней мере практически не звучали высказывания правей заявленной позиции синода, поскольку неподчинение решениям высшего органа церковного управления влекло за собой дисциплинарные взыскания.

С 7-го и 8-го чисел марта — «расплывчатость» данной хронологической границы во многом обусловлена работой средств коммуникации: до окраин империи информация о происходящих событиях поступала с некоторым опозданием — содержание проповедей основной массы российских архиереев практически не изменилось. Так, искренняя радость по поводу революции была высказана архиепископом Симбирским и Сызранским Вениамином (Муратовским), который 8 марта 1917 г. воздал «благодарение Богу» за свершившийся государственный «переворот». В его речи, произнесённой в кафедральном соборе, император Николай II был назван «негодным кормчим»1060 1061.

С воодушевлёнными чувствами встретил известие о свержении монархии и архиепископ Ярославский и Ростовский Агафангел (Преображенский). В его воззвании к воинам, выпущенном 19 марта совместно с пастырями и «ревнителями православной веры Ярославля», говорилось: «Доблестные воины, славные граждане Великой России! Пробил час народной свободы. Зажглась заря яркого солнышка, которое несёт счастье, правду, знанье и свет нашей Отчизне. Заблистали повсюду ласковые, полные жизни и силы лучи свобод — свобода веры, свобода слова, свобода собраний, свобода союзов и братств. В этот великий час всенародного ликования и торжества, охвативших из края в край необъятную Русь, всех от мала до велика, Временное правительство Богом хранимой Державы Российской обратилось ко всем верным сынам её с горячим призывом сплотиться около него, всем объединиться, все силы отдать измученной павшим строем и внешним врагом, а отныне возрождающейся и свободной России. Это — клич лучших русских людей. Это — клич избранников народных. Это — клич преданных Отчизне её сынов»1062.

В обращениях к пастве ряда епархиальных и викарных преосвященных звучала жёсткая критика самодержавия и упование на новый государственный строй. В качестве примеров таких проповедников можно указать архиереев: Донского и Новочеркасского Митрофана (Симашкевича), Красноярского и Енисейского

Никона (Бессонова), Вольского Досифея (Протопопова), Рыбинского Корнилия (Попова), Двинского Пантелеймона (Рожновского) и других1063. Епископ Уфимский и Мензелинский Андрей (Ухтомский) писал: «Режим правительства был в последнее время беспринципный, грешный, безнравственный. Самодержавие1064 русских царей выродилось сначала в самовластие, а потом в явное своевластие, превосходившее все вероятия»1065. «Переворот в государстве произошёл, ибо время для него повелительно приспело. Венценосец отринут, ибо от него вред был», — убеждал паству со страниц своего епархиального журнала епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский)1066.

Со стороны архиереев звучали и тезисы о «неслыханной измене» своему народу или царского правительства (о чём говорил пастве епископ Тихвинский Алексий (Симанский))1067, или монарха и его супруги (епископ Енисейский и Красноярский Никон (Бессонов))1068. В совместном обращении к пастве викария Саратовской епархии епископа Вольского Досифея (Протопопова) и духовенства г. Вольска, напечатанном на страницах местного епархиального издания, говорилось: «Все слои русского народа давным-давно всей душой и всем сердцем были на стороне Государственной Думы, которая вступила в героическую борьбу с безответственными тёмными силами старого правительства (здесь и далее курсив наш. — М.Б.), с его бесправием, угнетением и коварной изменой русскому народу и русскому делу. Душа русского человека исстрадалась за время правления старой бюрократической власти, крепко цеплявшейся за свои права, преимущества и личные выгоды, но в конце концов приведшей нашу страну на край гибели. Целое море русской крови пролито благодаря тёмным силам старого правительства, действовавшего с наглостью и коварством. Дя будет священна кровь народных мучеников! Только новый государственный строй, соответствующий духу и желаниям народа, выведет нашу Родину из смертной опасности. Только Новое Правительство, в полном единении с самим народом, создаст победу над врагами тайными и явными и тем обеспечит счастье и благоденствие свободной России»6'’.

Приведённые мнения владык об «измене» российских верхов были схожи с содержанием знаменитой речи лидера Прогрессивного блока П.Н. Милюкова, прозвучавшей 1 ноября 1916 г. с высоты трибуны Государственной думы. В этой речи (в своё время запрещённой к печати, но «полуподпольно» размноженной и разошедшейся по стране в миллионах экземпляров) содержалась обвинительная критика правительства и даже императрицы. Оратор, последовательно перечисляя все главнейшие шаги правительства, возбуждавшие общественное недовольство, в каждом случае спрашивал аудиторию: «Глупость это или измена?» Эта речь, по «единодушному мнению» общественности, положила начало российской революции, вылившейся в события Февраля и далее — Октября 1917 г.1069 1070

Современник событий — историк С.П. Мельгунов post factum так расценил упомянутую выступление думца: «Речь П.Н. Милюкова 1 ноября произвела впечатление разорвавшейся бомбы»1071', «безответственное слово разрушало последний национальный авторитет царского имени. [...] И, конечно, никакое другое революционное слово не могло конкурировать с молвой, втаптывающей в грязь царское имя. В сознании народных масс подрывалась идея «священ -ной монархии». [...] Если не 1 ноября „поползло" слово об „измене", то с этого времени оно как бы получило общественную санкцию»1072.

Весной же 1917 г. представители епископата с высоты амвонов вещали пастве «громкие» тезисы, обнародованные лидером кадетской партии с думской трибуны несколькими месяцами ранее.

Другие архипастыри, например, епископы Орловский и Севский Макарий [ Гневушев), Курский и Обоянский Тихон (Василевский), Калужский и Боровский Феофан (Туляков), Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий) утверждали невозможность возвращения страны к старому строю. Смена формы государственной власти воспринималась ими как окончательно свершившийся факт1073. Так, правящий архиерей Орловской епархии в своём послании к пастве категорично заявлял: «Возврата к прошлому нет, не будет и невозможно ему быть»1074.

Возглавлявший Грузинскую кафедру архиепископ Карталинский и Кахетинский Платон (Рождественский) пояснил пастве смысл случившихся событий следующим образом: русский народ, вручивший в 1613 г. самодержавную власть Михаилу Фёдоровичу Романову, в 1917 г. «почувствовав и сознав свою политическую и гражданскую зрелость, выразил желание взять самодержавие назад»; а Николай II пошёл навстречу своим подданным, исполнив их желание1075.

Многие епископы открыто (ex cathedra) говорили, что страна была «измучена павшим строем», и, возлагая большие надежды на коренное переустройство государственной жизни на началах свободы, равенства и братства, приветствовали «возрождение и обновление» России, а также «давно желанную свободу»1076. Например, викарий Ставропольской епархии епископ Александровский Михаил (Космодемьянский) в своей пасхальной проповеди сравнил самодержавие с «дьявольскими цепями», которыми была дескать окована вся жизнь граждан России. С падением пут «самодержавного строя, деспотического режима», по его словам, началось «всестороннее воскресение» государственной, политической, общественной, национальной, вероисповедной и правовой жизни страны1077.

Правящий архиерей Курской епархии выразил поддержку совершившемуся перевороту и благословил действия нового правительства. Вопрос о будущем строе России он считал предрешённым, а именно в форме демократической республики. Им было высказано желание отслужить благодарственный молебен по поводу совершившихся событий1078. Однако непосредственно политические симпатии в пользу республиканского строя иерархами не высказывались. По-видимому, главную роль в этом сыграла линия Св. синода, отклониться от которой вправо или влево означало заявить о своём несогласии с позицией высшей церковной власти. Лишь епископ Красноярский Никон (Бессонов) 10 марта открыто объявил о своих политических убеждениях: «Я полагаю, что в России должна быть РЕСПУБЛИКА (выделено Никоном. — М.Б.)».

Не скрывая своих радостных чувств по поводу свержения монархии, владыка Никон (Бессонов) 12 марта вещал с амвона: «Когда до меня дошли вести о перевороте, сердце моё исполнилось великой радостью, потому что я давно видел, я не мог не видеть, что тогда, когда Родина напрягает последние силы в тяжёлой борьбе, когда нужда и голод беспощадно заглядывают в глаза русскому народу — там (т. е. в Петрограде; здесь и далее выделено епископом Никоном. — М.Б.) беснуется Иродиада, — что в то время, как на боевых полях льются потоки драгоценной крови наших отцов, братьев и сыновей — там, в Петрограде, многие-многие из окружающих царский престол хотят не победы, а поражения. Потому-то я и радовался совершившемуся перевороту. Этот переворот был вынужденный, совершенно необходимый, если только Русская земля хотела быть победительницей, хотела быть свободной»1079.

Следует иметь в виду, что упоминаемая на страницах Нового Завета Иродиада является исключительно отрицательной личностью. Она — главная виновница убийства св. Иоанна Крестителя. Была замужем за своим дядей Иродом Филиппом I. Во время этого брака вступила в сожительство с другим своим дядей Иродом Антипою. Иоанн Креститель открыто обличал ее прелюбодеяние. В отместку Иродиада сумела настроить Антипу против обличителя беззакония и, воспользовавшись сложившимися обстоятельствами, добилась казни св. Иоанна Крестителя [Марк. 6, 17-29]1080.

В тот же день в Красноярске на собрании кадетской партии прозвучала и такая сентенция: «Наши многие русские монархи и особенно последний из них Николай II со своею супругою Александрою так унизили, так посрамили, опозорили монархизм, что о монархе, даже и конституционном, у нас и речи быть не может. В то время, как наши герои проливали свою драгоценную кровь за отчизну, в то время, как все мы страдали и работали во благо нашей родины, Ирод упивался вином, а Иродиада бесновалась со своими Распутиными1081, Протопоповыми1082 и другими пресмыкате-лями и блудниками. Монарх и его супруга изменяли своему же народу. Большего, ужаснейшего позора ни одна страна никогда не переживала. Нет, нет — не надо нам больше никакого монарха. Самое слово „монарх" теперь для нас странно»1083.

Укажем также, что Ирод Антипа также является одним из явно отрицательных персонажей Нового Завета. Он был правителем Иудейского царства, известный своей беспечностью и сладострастием. Ирод Антипа отнял у своего сводного брата Ирода Филиппа I его жену Иродиаду, за что был обличён св. Иоанном Крестителем. По его приказу и была отсечена глава св. Иоанна Крестителя [Марк. 6, 18-20]1084.

Приведённое высказывание со сравнением помазанника Божиего и его августейшей супруги с Иродом и «беснующейся» Иродиадой публично произнёс не какой-либо мирянин, а правящий архиерей Российской православной церкви — епископ Енисейский и Красноярский Никон (Бессонов). Причём это высказывание было напечатано в официальных печатных органах двух сибирских епархий.

В историческом плане позицию владыки Никона можно назвать уникальной. Обнародовав свои республиканские симпатии и даже высказавшись против монархии в какой-либо её форме, он тем самым буквально порвал с монархической «традицией» Православной церкви. О существовании такой, с позволения сказать, «традиции» говорил известный историк Русской церкви А.В. Карташёв. В своей статье «Православие и его отношение к историческому процессу» он писал: «Древняя и восточная церковь [...] не переставала молиться за империю и патриотически быть верной ей. Императоры и чиновники-гонители остались в изображениях агиографической литературы и у апологетов как лица лично злые, жестокие, негуманные. Нигде ни словом, ни намёком, ни тоном повествования не осуждена сама империя, государство, власть, даже культура, кроме лжи идолослужения и многобожия»1085.

Названный красноярский архиерей причислял себя к левому крылу кадетской партии (выступавшей за республиканское устройство страны). Об этом можно заключить по его политическим взглядам и по тому, что он отзывался о партии «Народной свободы» как о «нашей партии»1086. Явно симпатизировалкадетам и епископ Челябинский Серафим (Александров). В мае 1917 г. он заявил Челябинскому комитету этой партии о своём желании войти в ряды её членов. Однако комитет это заявление отклонил с мотивацией, что епископ должен быть вне всяких политических партий1087.

С определённой стороны характеризует симпатии духовенства и то, что в церковной периодике лишь партия «Народной свободы» именовалась «партией церкви»1088. Даже в официальном церковном печатном органе — издаваемой Петроградской духовной академией газете «Всероссийский церковнообщественный вестник» с первых чисел апреля и вплоть до середины октября 1917 г. (когда газету начал выпускать Издательский совет при Св. синоде) в колонтитуле первой страницы каждого номера помещалось кадетское: «Наш девиз: свободная Церковь свободного народа».

В целом же для российского духовенства было характерно стремление демонстрировать аполитичность: чтобы не компрометировать себя связью ни с реакцией, ни с революцией. Такую демонстративно-нейтральную, выжидательную позицию к произошедшим политическим событиям занимал, например, архиепископ Рижский и Литовский Иоанн (Смирнов і). Он считал, что по причине временной неопреде-лённости в отношениях церкви и государства ему рано выступать с какими-то заявлениями и постановлениями принципиального характера. Кроме этого, данная точка зрения мотивировалась тем, что духовенство должно защищать интересы всего общества, стоять выше всех партий подобно тому, как «небесное выше всего земного», и «не унижать себя до политики». Среди архиереев такую позицию занимали, например, архиепископ Петроградский Вениамин (Казанский) и управляющий московской митрополией епископ Дмитровский Иоасаф (Каллистов), запрещавшие говорить с церковных амвонов проповеди политического характера5*'. Однако несмотря на такую свою публичную позицию, личное отношение к новой власти у этих архиереев было иным. Так, епископ Иоасаф 22 апреля в своей резолюции на одном из церковных документов, касающихся епархиальной жизни, засвидетельствовал своё «сочувствие новому направлению жизни»86. О позиции же архиепископа Вениамина87 можно заключить, например, из содержания его письма, по- 1089 1090

сланного 5 мая на имя председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова. Автор послания докладывал главе Совета министров о «патриотических чувствах и полнейшем доверии» Временному правительству среди своего подведомственного духовенства. При этом письмо Львову заканчивалось почтительным реверансом: «Молитвенно призывая на Вас Божие благопоспешествующее благословение, с истинным к Вам почтением и искреннею преданностию честь имею быть Вашего Сиятельства покорнейший слуга Вениамин, епископ Гдовский, временно управляющий Петроградской епархией»1091.

В проповедях российского епископата практически не затрагивались конкретные вопросы — например, земельный и о частной собственности. Духовенство молчало, когда почти с самого начала февральско-мартовских событий революционными толпами разорялись усадьбы помещиков, захватывалась их земля, а несколько позже начала отбираться и собственность у фабрикантов. Со стороны священнослужителей широко звучали лишь аполитичные проповеди общего содержания — о необходимости соблюдения внутреннего мира, братской любви, гражданского спокойствия и проч. Данный факт можно объяснить тем, что представители епископата не хотели обострять отношения ни с одной из социальных групп общества, а также ни с какими партиями, имевшими различные программы по названным «краеугольным» вопросам. Одним из немногих, в своей проповеди слегка затронувшим тему о собственности и земле, был викарий Новгородской епархии епископ Кирилловский Варсонофий (Лебедев). Обращаясь к пастве, он буквально сказал следующее по этой теме: «Сохрани вас Бог понимать свободу как разрешение ехать в чужую дачу за лесом или грабить своего соседа. Грабители и воры, по Божьему Слову, не наследуют Царства Небесного, а здесь на земле получат наказание от Власти»1092. Краткость и лаконичность этих слов более говорят о желании владыки Варсонофия обойти тему грабежей и погромов, чем посвящать ей свою проповедь: суровое обличение с высоты епископской кафедры могло спровоцировать местных обывателей на захват церковной собственности.

Стремление примирить различные социальные группы общества наблюдалось в обращении епископа Томского и Алтайского Анатолия (Каменского) к духовенству своей епархии. Упомянув, что в некоторых церковных приходах между прихожанами и пастырями происходят «недоразумения на почве различных отношений к совершившемуся перевороту в нашем отечестве», владыка Анатолий призвал всех к «умиротворяющей и отрезвляющей молитве». При этом духовенству предлагалось усилить в храмах проповедь с призывом к покаянию, воздержанию и трезвости. Пастырские обращения к народу должны были звучать бесстрастно и не иметь никакой эмоциональной окраски, чтобы никто из слушающих не мог найти повод для обвинения духовенства в агитационном настроении в пользу тех или иных партий90.

В первые дни и недели марта 1917 г., в качестве реакции на создавшуюся в стране экстремальную ситуацию, проходило подобие единения прихожан и духовенства. Паства устремлялась в храмы с целью услышать церковную проповедь о новой политической обстановке и получить пастырское указание для руководства к конкретным действиям. В первую очередь, разъяснению подлежали вопросы о необходимом отношении к совершившемуся перевороту, к Временному правительству, старой и новой государственной присяге. Прихожане интересовались и отношением самих священ-

РГАДА. Ф. 1441. 1917. Оп. 3. Д. 2589. Л. 1.

Томские епарх. ведомости. Томск, 1917. № 6-7. Часть офиц. С. 112.

нослужителей к сложившейся обстановке, а также их политическими симпатиями1093. Духовенство на эти вопросы откликалось соответствующими разъяснениями.

Так, в проповедях епископата весной 1917 г. достаточно широко звучали тезисы, что церковь не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя. В подтверждение чего, как правило, приводились слова из нового, сделанного в середине XIX в. перевода Священного Писания: «Нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» [Рим. 13, і]1094. Откуда делалось заключение едва ли не о богоустановленности Временного правительства, а осуществлённый политический переворот получал церковную санкцию.

Однако за прикрытием таких проповедей скрывалось и стремление иерархии дать понять подведомственному духовенству и пастве, что царская власть по отношению к церковной имеет лишь внешний характер и достаточно стороннее отношение. Потому дескать церковь и не имеет основания поддерживать и защищать рушащийся институт монархической государственности. Подтверждением тому служит тот факт, что ни в одном из известных официальных документов духовенства (проповедей архиереев, резолюций церковных съездов и проч.), обнародованных весной и летом 1917 г., ни Николай II, ни кто-либо из других российских императоров не именовались харизматически как помазанники Божии1095. Представители Дома Романовых поминались просто в качестве правителей России, уступивших, в силу известных обстоятельств, своё место новой власти1096. Например, епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский) 10 марта проповедовал: «...Величайший долг устроения государственной жизни приняли на себя народные избранники из

Государственной Думы. Они составили временное правительство, которое ныне заменило собою царскую власть (курсив наш. — М.Б.)»1097.

Последний раз, по известным из печати сведениям, упоминание об императоре как о харизматическом лидере прозвучало 21 января 1917 г. В этот день митрополит Московский и Коломенский Макарий (Парвицкий-Невский) обратился к своей пастве с «Архипастырским посланием», в котором, в частности, были такие слова: «Бога бойтесь и Царя чтите. [...] Почитайте Царя как Помазанника Божия, о котором Господь сказал: „не прикасайтеся помазанным Моим" [Псал. 104, 15]. [...] Бога бойтесь, Царя чтите, а с мятежниками не сообщайтесь: таковых много развелось на Русской земле. Они снуют среди народа, чтобы обольщать его разными несбыточными обещаниями. Не слушайтесь их. Будьте благоразумны: не позволяйте обмануть себя. Мнимые народники обещают водворить в стране мир, а поселяют в ней волнения, лишающие народ спокойной жизни. Они обещают водворение поряд ка, а водворяют нестроение, поставляя для богоучреждённой власти препятствия к отправлению ею своих обязанностей, обеспечивающих порядок. [...] Сплотись (русский народ. — М.Б.) около престола Царского, под предводительством верных слуг Царевых, в повиновении Богом учрежденной власти. [...] Объединимся около нашего Державного Царя православного! Станем на защиту богоучреждённой власти, от Государя поставленной!»1098.

Однако с первых дней Февральской революции произошла определённая политическая переориентация митрополита Макария. С одной стороны, его проповеди, обращённые к московской пастве, носили аполитичный характер: они были религиозно-нравственного содержания и были посвящены текущим православным праздникам, а также отрывкам Евангелия, читанным в те дни на богослужениях1099’. С другой стороны, владыка Макарий в качестве члена Св. синода поставил свою подпись под всеми рассмотренными выше определениями высшего органа церковного управления, в которых приветствовался «новый путь» России и упразднялось в богослужебных чинах какое-либо упоминание о царской власти1100.

Никто из епископата РПЦ не упоминал о том, что царская власть является если не догматически-вероучительным понятием Православной церкви (в том смысле, что она не есть, строго говоря, догмат1101), то по крайней мере она относится к т. н. те-ологуменам1102. Последний же отличается от первого тем, что не утверждён (de jure) в ранге догматов Вселенским собором, хотя и признан (de facto) многими святыми отцами и известными богословами буквально всех веков христианства как предмет фактического учения Православной церкви, как Священное Предание. Так, священник Павел Флоренский писал, что самодержавие должно быть объявлено догматом Православия1103. В частности, выступая летом 1916 г. на страницах журнала Московской духовной академии, он следующим образом оппонировал бытовавшей в обществе точке зрения на самодержавную царскую власть как на полученную от народа и основанную на доверии народа к царю: «В сознании русского народа самодержавие не есть юридическое право, а есть явленный самим Богом факт, — милость Божия, а не человеческая условность, так что самодержавие Царя относится к числу пон ятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из внерелигиозных посылок, имеющих в виду общественную или государственную пользу»1104. «Итак, я говорил, что самодержавие есть понятие вероучительное, а не правовое, и настаиваю на этом», — продолжалутверждать о. Павел в послефев-ральский период 1917 г.1105. Однако ни в одной из проповедей церковного священноначалия, сказанной между «бескровным» Февралём и «красным» Октябрём, такой взгляд на институт царской власти не был отражён1106.

Один из архиереев РПЦ — епископ Переславский Иннокентий (Фигуровский) вообще видел различие между императором и президентом, по сути, лишь терминологическое. Об этом можно заключить из его обращения к пастве, в котором о будущем главе государства говорилось следующее: «Она ^Церковь. — М.Б.) повелительно требует, чтобы правителем Российской Державы — будет ли он называться монархом или президентом (курсив наш. — М.Б.) — был православный сын Церкви»1107.

В качестве основных факторов, которые привели Россию к Февральской революции и перемене государственного строя, иерархи РПЦ выдвигали «неисповедимый Промысел Божий»1108, проявление «Божественной воли»1109 или свершившийся «суд Божий», последовавший по причине «порабощения»-де церкви императорской властью и препятствия со стороны последней восстановлению патриаршества1110. Например, архиепископ Херсонский и Одесский Назарий (Кириллов) в обращении к своей пастве сказал, что свершившиеся события «есть воля Божия — святая и благая»1111. Пафосными словами начал своё обращение к духовенству епархии епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский): «Совершилось великое в нашем отечестве. Волею Того, Кто возводит и низводит сильные со престол [Лук. 1, 52-53], твердыня царской власти пала. Свобода возвращена народу»1112. Со страниц епархиального издания он заявил, что «совершился суд Божий над бывшим нашим царём Николаем II, как в древности над Саулом1113». По мнению омского владыки, это произошло потому, что за время своего правления император не прислушивался к «голосу народному». (При этом епископ Сильвестр одним из первых в России использовал словосочетание «враги народа» (употреблено применительно к окружению императора Николая II), ставшее впоследствии, в 1930-е гг., устойчивым термином, нередко применявшимся в качестве определённой характеристики и к самому духовенству1114.)

Похожую точку зрения высказалвикарий Полоцкой епархии епископ Двинский Пантелеймон (Рожновский). Он заявил ex officio, что «грех против церкви это есть самый главный грех старой власти и, пожалуй, он больше всего и привёл прежнее правительство к погибели». Этот грех, по мнению Пантелеймона, заключался в «господстве» императора над высшим духовенством, в отказе царя созывать архиерейские соборы и в участии светских чиновников в церковном управлении1115. Желая полностью отмежеваться от царского прошлого, владыка Пантелеймон назвал «врагами православия» всех тех, кто продолжал бы утверждать, что «старые порядки и старая власть были благоприятны для церкви и для духовенства»: «Но это не верно, они никогда не были благоприятны», — заявил в послании к пастве полоцкий викарий1116.

Аналогичного рода рассуждения встречаются и на страницахсовременныхцерковныхизданий.

Вот некоторые из них, принадлежащие перу почитаемого в Православном Свято-Тихоновском

гуманитарном университете (ПСТГУ) М.Е. Губонина: «Последнему царю из дома Романовых было, однако, даровано перед гибелью и его самого, и русского царизма в целом, несколько искупить великий грех самодержавия пред Церковью (здесь и далее курсив наш. — М.Б.). Подземный (пока что) гул 1905 года и общая политическая и церковная ситуация в стране навели его на благую мысль и о Церкви: 17 декабря 1905 года он принимает в Царском Селе трёх митрополитов [...] для преподания непосредственных указаний к предстоящему созыву Поместного Собора Православной Российской Церкви. А вскоре после того последовало соизволение его на открытие [...] Предсоборного Присутствия при Святейшем Синоде для предварительного выяснения и обсуждения вопросов, подлежащих вниманию будущего („когда-нибудь...") Поместного Собора»1117.

Или другое повествование, его же: «Грянула Февральская революция; русское самодержавие, только что праздновавшее свой 300-летний юбилей, пало и исчезло навсегда. По милости Божией, Православная Русская Церковь освободилась таким образом от обдержавших Её пут государственной опеки, угнетавших и душивших Её в течение последних двухсот лет, не нарушив при этом своего подвига великого смирения»1118.

Или ещё одно, его же: «Погибающий русский царизм, как бы в предчувствии чего-то рокового — точно прозревая, что Собор расцветёт лишь на его могиле, бесконечно оттягивал (как мы видели выше) вопрос о созыве Собора. И стоило только исчезнуть этой тормозящей силе, как Собор стал реальностью»1119.

В результате таких проповедей, во-первых, в сознание паствы внедрялась мысль о прямом или косвенном «участии» Всевышнего в революционном процессе и, во-вторых, положительное отношение к самому государственному перевороту и его результатам представлялось не только патриотическим, но и религиозным долгом. Именно о таком понимании церковного и гражданского долга перед Родиной говорилось в обращённых к народу проповедях десятков российских архиереев1120.

Весной 1917 г. в церковных кругах существовала и такая точка зрения, что после свержения монархии в России в определённом смысле установится теократия.

Т. е. с исчезновением помазанника Божьего у священства появится-де возможность едва ли не «прямого» общения с Богом. Так, 5 марта в своём послании к пастве архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (Абашидзе) вещал: «Ныне Промыслитель предоставил нас самим себе. Ныне Сам Царь Небесный занял Престол Русского Царства (курсив наш. — М.Б.), дабы Он, Единый Всесильный, был верным помощником нашим в постигшей нас великой скорби, в бедствиях, нагнанных на нас бывшими руководителями государственной жизни нашей»1121. Тема теократии звучала и в проповеди епископа Уфимского Андрея (Ухтомского). Во время службы в Казанском соборе Петрограда 12 марта он объявил: «Самодержец погиб и погиб безвозвратно; но вместо самодержца пусть великий Вседержитель царствует над нами. Автократор перестал существовать, пусть же Великий Пантократор1122 возьмёт нас в свой Отеческий покров»1123. Именно в таком ключе можно объяснить и решение членов синода, принятое ими 6 марта на первом рабочем заседании при новом строе. Согласно ему, Хозяйственному управлению духовного ведомства приказывалось приобрести и установить в зале заседаний Св. синода большую икону Господа Вседержителя, седящего на престоле. По традиции же послепетровских времён этот зал украшали ростовые портреты императоров. Портрет царствующего императора находился за царским креслом, стоящим во главе стола заседаний Св. синода1124.

Различные теократические вопросы и проблема «священства-царства» неразрывно связаны друг с другом, поскольку носители царской и священнической властей представляют собой представителей теократических служений, «иерархию властей трансцендентных»1125. Мотивы названных действий представителей высшей церковной иерархии были обусловлены их стремлением «приблизиться» к Самодержцу Небесному (Богу) за счёт уничтожения Его помазанника — самодержца земного, т. е. императора.

Весной 1917 г. некоторые архиереи открыто высказывали своё удовлетворение свержением монархии, используя термин «цезарепапизм» (или «царепа-пизм»). Например, 8 марта архиепископ Ярославский и Ростовский Агафангел (Преображенский) на встрече с духовенством г. Ярославля высказал своё отношение к событиям Февральской революции в следующих, в частности, выражениях: «Нам духовным в особенности следует порадоваться и благодарить Бога за то, что с падением старого строя кончился в Церкви Православной царепапизм, так сильно давивший Церковь и, в особенности, Богоучреждённую иерархию»1126. Ему буквально вторил епископ Переславский Иннокентий (Фигуровский), который 24 марта в «Открытом письме епископам Российской Церкви» говорил: «Церковь Христова в свободной Державе Российской ныне освободилась от векового рабства и для неё занялась заря апостольской жизни в свободной стране. С свержением монархии Церковь избавилась от позора, от участия в навязанном ей грехе цезарепапизма»1127.

Примерно в таких же выражениях 4 апреля проповедовал ставропольским священнослужителям и церковным старостам епископ Александровский Михаил (Космодемьянский). При этом он определял цезарепапизм как «господство в церкви царской власти, или полное зависимое подчинение церкви государству». (Заметим, что в таких схемах никак не учитывались церковные полномочия императора.) Проводя аналогию между самодержавием и «путами», которыми при царе, дескать, «окована была вся жизнь человека от утробы матери и до могильной гробовой доски», владыка вещал: «Ия, кажется, не преувеличу, если скажу, что никакая сторона народной правовой русской жизни не была так опутана этими путами, как опутана и крепко-накрепко, на узел, завязана была сторона религиозной жизни народа и её отраслей — церковной и клировой»1128.

Епископ Уфимский и Мензелинский Андрей (князь Ухтомский) был более радикален. Летом 1917 г. он выступил со статьёй — «Цезарепапизм наизнанку». В ней он фактически объявил цезарепапизм (читай — церковную политику императоров) причиной буквально всех церковных проблем и неурядиц. В статье говорилось: «О вреде цезарепапизма написаны целые горы бумаги. Его разрушающее влияние на Церковь, как общество, не подлежит никакому сомнению; все, кто мог ещё колебаться в решении этого вопроса, ныне наблюдая церковную жизнь, могут удостовериться, что цезарепапизм поставил церковную жизнь в её общественном проявлении — на край гибели. [...] Цезарепапизм боролся вообще с общественностью, поэтому сам цезарь погиб в неравной борьбе и погубил церковную общественность и изуродовал всю нашу социальную жизнь. [...] Цезарепапизм тем был опасен в церковной жизни, что он вмешивался в область, лежащую совершенно вне его компетенции. Если государственная власть решала, что нужно «помочь» Церкви, то она помогала только иерархии и тем отдаляла её от верующих мирян; наделяя церковную иерархию нецерковными атрибутами, государственная власть в корне подсекала церковную жизнь: пастыри перестали знать свою паству, а паства перестала любить своих пастырей. Государственная власть в самые важные минуты церковной жизни считала нужным вломиться в церковную жизнь и, нисколько её не понимая, только всё в этой жизни портила, в конце концов расшатав все её устои. Все, даже искренне думающие о своей принадлежности к Церкви перестали понимать её природу и политическую благонамеренность стали смешивать с верностью св. Церкви. Вместо церковной проповеди наши пастыри начали вводить в употребление только митинговые речи. Служение Божией правде было подменено служением правде царской; а потом и смирение пред неправдой царской было объявлено добродетелью»1129.

В связи со свержением царя перед РПЦ открылись и перспективы для проведения давно назревшей церковной реформы, с помощью которой широкие слои духовенства надеялись обновить строй внутрицерковной жизни. Возглавлявший Новгородскую епархию архиепископ Арсений (Стадницкий) (член Св. синода и Государственного совета) 26 марта на пастырском собрании Новгорода связал свержение самодержавия с наступлением «свободы» церкви. Ту же мысль он провёл и 31 мая на съезде духовенства и мирян своей епархии1130. Радость по поводу наступившего «освобождения» церкви от государственного «гнёта» и возможного в связи с этим «обновления» церковной жизни высказывали и другие архиереи, среди которых Донской и Новочеркасский Митрофан (Симашкевич), Кубанский и Екатеринодарский Иоанн (Левицкий), Симбирский и Сызранский Вениамин (Муратовский), Каменец-Подольский и Брацлавский Митрофан (Афонский)1131.

В этом смысле заслуживает особого внимания речь епископа Иоанна (Левицкого), сказанная 1 апреля в Екатеринодаре на открытии съезда духовенства Кубанской епископии (находившейся в границах Ставропольской епархии). Владыка, в частности, сказал: «Духовенство давно сознавало тяжёлое порабощение народа и Церкви сильными мира сего. Сознавало это и скорбело и, сколько могло, возвышало иногда свой голос. Но голос его, как слабый, заглушался более сильными голосами и почти не достигал желанной цели. Теперь народ-богатырь сбросил с себя оковы рабства, и Церковь вздохнула свободнее. Как узник, освобождённый из темницы, чувствует себя наверху счастья, так и церковь в лице верных чад своих не может не радоваться своему освобождению от тех стеснений, которые давили самоопределяющуюся её жизнедеятельность. Только свободная церковь в свободном государстве может свободно служить народному благу»1132. Т. е. слово кубанского архиерея, во-первых, имело общее с упомянутой проповедью архиепископа Арсения (Стадницкого): и в той, и в другой говорилось о цепях рабства, сковывавших-де церковь при царском строе. Во-вторых, высказывались радостные чувства о наступившей свободе церкви. И в-третьих, главное: епископ Иоанн (Левицкий) фактически проповедовал известную формулу итальянского политического деятеля К.Б. Кавура: «Свободная церковь в свободном государстве» («Libera chiesa in libero stato»).

В связи с вышеизложенным, нельзя согласиться с о. Владиславом Цыпиным, что среди российского епископата лишь единственный архиерей — епископ Уфимский Андрей всерьёз связывал с Февральской революцией надежды на оздоровление церковной жизни1133.

С учётом вышеизложенного весьма странно звучат следующие слова А. Карташёва: «Очень показательны в его (Православия. — М.Б.) истории бесчисленные примеры, точнее — сплошное правило, без исключений (?! — М.Б. Здесь и далее курсив наш.), когда именно монастыри, монашество и самые выдающиеся аскеты были активными патриотами православной империи и православных национальных государств, ревнителями их внешнего благосостояния, авторитета власти и побед «христолюбивого воинства» над врагами «святого» отечества»1134. Странно эти слова звучат потому, что архиереи Русской церкви по своим обетам как рази являлись монахами. Однако позиция епископата (в первую очередь — членов Св. синода) в период Февральской революции никак не позволяет отнести иерархов к «патриотам православной империи»: тем более — в качестве «сплошного правила» и «без исключений»(!) — что проповедует А. Карташёв.

Важной особенностью проповедей отдельных представителей епископата являлся исторический оптимизм, вызванный совершившейся революцией. Он заключался в вере в «лучшее», «светлое», «счастливое» и «блестящее» будущее России. Так, Св. синод в своих обращениях к пастве от 29 марта и 29 апреля говорил о «будущем возвеличении» страны, призывал верующих «оставить всякие взаимные разделения и счёты; забыть прошлое и устремиться к светлому будущему, общими силами и общею любовию устрояя нашу церковную жизнь и наше вечное спасение»1135. Епископ Тихвинский Алексий (Симанский) 5 марта призывал паству подчиниться новой власти с тем, чтобы создать условия «для создания будущей мощи и счастья в дорогой родине»1136. «С верою в светлое будущее» 12 марта 1917 г. епископ Владикавказский Макарий (Павлов) призывал благословение Божие на «творческую работу нашего народа под мудрым руководительством Временного правительства»1137. Аналогичные оптимистические высказывания звучали в проповедях других архиереев и в обращениях к церковно- и священнослужителям епархий духовных консисторий1138. Так, экзарх Кавказский и председатель Св. синода архиепископ Платон (Рождественский) 25 июля 1917 г., после провала наступления российской армии и очередного кризиса Временного правительства благовествовал ex cathedra, что «при всех наших государственных затруднениях, мы должны быть уверены, что Россию ожидает блестящее будущее»1139.

Многие архиереи (среди которых — Волынский и Житомирский Евлогий (Георгиевский), Екатеринославский и Мариупольский Агапит (Вишневский), Бельский Серафим (Остроумов), Переславский Иннокентий (Фигуровский)) говорили о состоявшемся обновлении России1140 и грядущем её воскресении1141. Епископ Красноярский Никон (Бессонов) 10 марта 1917 г. (приблизительно в середине Великого поста) проповедовал: «Нынче у нас Пасха, день воскресения всего русского народа [...]. Россия наша, дорогая Россия воскресла! Смертию старого строя попрано угнетение, болезнь, цепи, отчаяние народа»1142. Ему вторил архиепископ Пензенский и Саранский Владимир (Путята) (бывший офицер лейб-гвардии Преображенского полка), вещавший пастве: «Мы живём с вами, отцы и братия, в счастливую пору, когда над дорогой Родиной нашей взошла заря возрождения и обновления. Верим, недолго осталось ждать нам светлых дней, когда солнце жизни русской взойдёт во всей красе своей»1143. Несколько иначе воспринимал будущее страны архиепископ Волынский и Житомирский Евлогий (Георгиевский). Он говорил: «Обновлённая Родина наша будет воистину свободною и счастливою, если она будет по духу христианскою Святою Русью»1144.

Таким образом, можно утверждать, что и для Св. синода, и для части представителей епископата РПЦ вектор идеала развития России (в смысле идеала политического устройства страны) был устремлён не в прошлое, а в будущее. В отличие от идеалов консерватизма, такая особенность соответствует устремлениям либерализма1145. Т. е. среди высшей иерархии РПЦ достаточно распространены были не идеалисты, а прагматики.

В проповеднической деятельности некоторых архиереев весной 1917 г. зазвучала новая для церковного сознания, но авторитетная, судя по всему, для этих архипастырей категория — «воля народа». Эта «воля», по мнению архиепископа Кавказского и Ставропольского Агафодора (Преображенского), проявлялась в деяниях Временного правительства и местных властей, от него поставленных1146.

Епископ Костромской и Галичский Евгений (Бережков) видел её проявление в самом принятии Временным правительством власти в свои руки1147. Архиепископ Казанский и Свияжский Иаков (Пятницкий) учил паству, что на Учредительном собрании будет выбран тот образ правления, который «Всеблагий Господь внушит воле и желанию народа»1148. Т. е. не помазанник Божий, не духовенство, а народ, по мнению владыки Иакова, являлся проводником и выразителем «воли Божией».

Епископ же Владикавказский и Моздокский Макарий (Павлов) считал «первым представителем народной воли» обер-прокурора Св. синода В.Н. Львова. Об этом говорилось в приветственной телеграмме, посланной 9 марта В.Н. Львову от этого архиерея и собрания духовенства г. Владикавказа1149.

Причём «воля Божия» и «воля народа» находились в определённом согласии (симфонии). Об этом можно заключить по содержанию речи епископа Екатеринославского и Мариупольского Агапита (Вишневского), произнесённой в начале марта на собрании представителей епархиальных учреждений и духовноучебных заведений г. Екатеринослава. Начал её владыка следующими словами: «Божией волей и волей народа (курсив наш. — М.Б.) дорогая наша Родина вступила на новый исторический путь в своей государственной жизни. Обновлённая и свободная Россия светло ликует и торжествует ныне»1150.

Епископ же Рыбинский Корнилий (Попов) проповедовал 3 марта: «Мы с вами словно грозой встревожены печальным известием о страшной междоусобной брани в Петрограде. Причиной всему царское правительство. Оно уже свергнуто волей народа (здесь и далее курсив наш. — М.Б.), как неудовлетворявшее своему назначению и допустившее страну до голода и беспорядков»1151. Впрочем, такую точку зрения горячо оспаривал епископ Переславский Иннокентий (Фигуровский). В начале мая 1917 г. о царской власти он отзывался следующими словами: «эта беззаконная власть Самим Богом, а вовсе не народом, низвергнута». И в середине того же месяца он вспоминал о событиях Февральской революции так: «...как мы все искренно радовались и торжествовали, когда низвергнут был Богом с престола безвольный, подпавший под власть хлыстов (очевидно, имеется в виду Г.Е. Распутин. — М.Б.), император, и волею Божией, а не волею народа — как ложно утверждают неверующие люди — во главе нашего Отечества поставлены были лучшие люди, известные всему миру своей неподкупной честностью и благородством»1152.

Стоявшие у кормила Русской церкви архиереи и позже апеллировали к «воле народа». Например, 2 (15) февраля 1930 г. заместитель патриаршего местоблюстителя митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский) и члены сформированного при нём синода — митрополит Саратовский Серафим Александров), архиепископы Хутынский Алексий (Симанский), Звенигородский Филипп I Гумилевский) и епископ Орехово-Зуевский Питирим (Крылов) в интервью, данном со ветским журналистам, говорили: «Надо сказать, что несчастье Церкви состоит в том, что в прошлом, как это всем хорошо известно, [она] слишком срослась с монархическим строем. Поэтому церковные круги не смогли своевременно оценить всего значения совершившегося великого социального переворота и долгое время вели себя как открытые враги соввласти (при Колчаке, при Деникине и пр.). Лучшие умы Церкви, как, например, патриарх Тихон [Беллавин], поняли это и старались исправить создавшееся положение, рекомендуя своим последователям не идти против воли народа (курсив наш. — М.Б.) и быть лояльными к советскому правительству. К сожалению, даже до сего времени некоторые из нас не могут понять, что к старому нет возврата, и продолжают вести себя как политические противники советского государства»1153.

Отличительной чертой проповеди российских архиереев в послефевраль-ский период 1917 г. являлось большое количество содержащихся в них призывов к подведомственным рядовым священнослужителям о необходимости вести приходскую проповедническую деятельность в русле общецерковной политики, проводимой Св. синодом. Приходским пастырям ставилась задача разъяснять прихожанам необходимость безусловного подчинения новой власти, призывать паству всемерно помогать армии и объяснять греховность каких-либо распрей, раздоров, вражды, насилий и беспорядков, мешающих установлению в стране новой государственности. В частности, в послереволюционные дни епископ Полтавский и Переяславский Феофан (Быстров) перед духовенством в качестве первой задачи ставил «внесение успокоения в сельское население»1154. Отдельные архиереи особое внимание уделяли необходимости всеобщей борьбы с пьянством1155. В целом, пастырская проповедь должна была иметь только религиозно-нравственный характер. Средства для влияния на народ предлагались традиционные: общественная молитва, слово печатное, назидания в церкви, школе, семьях прихожан и проч. Высказывания симпатий каким-либо партиям, обращения епископата к подведомственному духовенству носили достаточно общий характер и, в основном, были аполитичны1156. Типичным для всего, по сути, епископата было обращение к своему духовенству управляющего Холмской епархией епископа Бельского Серафима (Остроумова). Главную задачу церковных пастырей весной 1917 г. он видел в следующем: «вносить христианские начала любви, свободы и братства в народную деятельность, чтобы не было злобы, раздоров и нестроений, и чтобы всё было проникнуто одной христианской любовью»1157.

Одной из основных рекомендаций подведомственному духовенству являлся также тезис о необходимости сплочения паствы и пастырей. Наиболее активным проповедником во всероссийском масштабе идей «возрождения» внутриприходской жизни являлся епископ Уфимский Андрей (Ухтомский). Его обращения к российскому духовенству на эту тему были опубликованы в периодических изданиях различных епархий1158. В частности, будучи в Петрограде, епископ Андрей в своём обращении к народу высказал мысль о необходимости для всероссийского воинства в честь своей победы над самодержавием построить хотя бы небольшую, скромную, пусть даже деревянную церковь, которая должна была являться «храмом правды Божией, правды святой, храмом любви Божией»1159.

В проповедях едва ли не всех епархиальных архиереев РПЦ (включая обращения ко всероссийской пастве членов Св. синода) говорилось о необходимости мобилизации всех сил граждан страны для победы над внешним «жестоким и коварным» врагом — Германией1160. Однако, по высказанному епископом Курским Тихоном (Василевским) опасению, стране стоило опасаться внутренних, «более злых» врагов — тех, кто в условиях войны стал бы призывать народ к неподчинению действующему правительству или расшатывать в народе доверие к нему. Аналогично, «врагом Отечества, врагом не менее опасным, чем воюющие с нами немцы» епископ Вольский Досифей (Протопопов), викарий Саратовской епархии, называл всякого, вмешивающегося в распоряжения новопоставленных властей, «смущающего народную массу тревожными слухами, раздражающего друг друга личными распрями»1161. Некоторые иерархи в своих проповедях призывали войска к укреплению воинской дисциплины1162. Такие проповеди перекликались с содержаниями общих и частных обращений и воззваний, выпущенных Временным правительством весной 1917 г.: к гражданам, к армии и флоту, к офицерам и солдатам, к жителям деревни, к помещикам, земледельцам, казакам и проч. В них содержались призывы всемерно поддерживать фронт, строго соблюдать рабочую и воинскую дисциплину, говорилось о необходимости сплочения всего общества вокруг правительства с целью доведения войны до победы1163. Отстаивание рубежей России отождествлялось с защитой гражданских свобод и нового строя государственной жизни, а поражение на фронте — с возвратом к прежнему старому порядку1164. Т. е. в своих главных положениях обращения к народу духовных властей и светского правительства совпадали друг с другом. Откуда можно заключить, что весной 1917 г. высшее духовенство РПЦ являлось мощным идеологическим союзником Временного правительства: церковные иерархи выполняли охранительную роль по защите нового государственного строя.

Весьма примечательно было «Архипастырское послание к камчатской пастве» епископа Камчатского и Петропавловского Нестора (Анисимова)1165. В нём архиерей

возложил вину за военные неудачи на царское правительство и на «заполонивших всю Россию» немцев. По «традиции» тех дней, владыка обратил внимание паствы на мирный характер произошедшего «великого обновления великой России»1166.

Телеграммы на имя председателя Государственной думы, председателя Временного правительства и обер-прокурора Св. синода, содержащие приветствия, были посланы лично архипастырями по меньшей мере двух десятков различных епархий. Нередко архиереи подписывали телеграммы и от имени подведомственного духовенства. Кроме того, более двух с половиной десятков телеграмм представителям новой власти были подписаны церковными иерархами в качестве участников различных собраний епархиального и городского духовенства1167 (об этих собраниях подробнее будет сказано ниже). От имени преподавательских корпораций Петроградской и Киевской, а также от Совета Казанской духовных академий телеграммы Временному правительству были посланы их ректорами — епископами Ямбургским Анастасием (Александровым), Каневским Василием (Богдашевским) и Чистопольским Анатолием (Грисюком)1168. Во всех «архиерейских» телеграммах выражалось доверие новой власти и высказывалась готовность всемерно помогать ей в трудах по водворению в России спокойствия и порядка. Широко звучали пожелания скорейшей победы над Германией, благодарности правительству за декларирование церковной «свободы» и приветствия новому политическому строю.

Например, от епископа Екатеринодарского и Кубанского Иоанна (Левицкого) и духовенства г. Екатеринодара в синод была дана телеграмма с выражением радости в «наступлении новой эры в жизни Православной Церкви». В телеграмме викария Костромской епархии епископа Кинешемского Севастиана (Вести), адресованной обер-прокурору синода, деятельность Временного правительства была названа «добровольным великим подвигом освобождения нашего Отечества от рабства династии Романовых»1169.

В ряде телеграмм в виде выражения патриотических чувств высказывались пожелания благополучия и счастья Родине в её новом пути государственной жизни, а также изъявлялась готовность работать на благо Отечества и Православной церкви в полном подчинении новому правительству1170. Например, в телеграмме М.В. Родзянко, посланной от епископа Челябинского Серафима (Александрова), изъявлялась готовность «укреплять новый строй на христианских началах свободы, правды и равенства» и призывать паству «к мирной и дружной работе на благо и счастье Родины и дорогой нашей армии»1171. Несколько иначе свои симпатии новой власти выразил епископ Петрозаводский Иоанникий (Дьячков). В его телеграмме, посланной 7 марта правительству, была изъявлена готовность служить тому «молитвой, словом и делом»1172.

Согласно определению Св. синода от 6 марта 1917 г., во всех церквях страны надлежало огласить «Акты» императора Николая II и великого князя Михаила Александровича от 2 и 3 марта. При этом следовало отслужить молебны «с возглашением многолетия Благоверному Временному правительству»1173. На местах это распоряжение епархиальными архиереями зачастую понималось как необходимость проведения молебнов «по случаю дарования Благоверным Временным правительством свобод гражданам Российской Империи» и о ниспослании «небесной помощи» новой власти1174. Службы в честь «свобод» нередко проводились в т. н. «праздники революции» (о чём подробнее будет сказано ниже). Эти молебны под епископским руководством служились или в кафедральных соборах, или на площадях при многотысячном народе, сопровождались парадами войск, красными знамёнами и т. п., проходили с большим воодушевлением. Архиереи при этом обращались к пастве с разъяснением происшедших событий. Позже эти проповеди публиковались в церковной периодической печати. Необходимо отметить, что церковные службы, совершаемые с поминовением только «благоверного Временного правительства», фактически являлись молебнами о победе революции. (Причём в некоторых церквах местные священнослужители по личной инициативе вместо «благоверного» поминали «благовременное Временное правительство»1175.) Так, в своей проповеди перед служением молебна 10 марта епископ Костромской и Галичский Евгений (Бережков) отождествил самодержавие с «вековыми оковами», с падением которых исчезли-де все препятствия на пути шествия России «по пути к свободе, солнце которой во всём блеске засияло на св. Руси»1176. В городах Архангельске, Красноярске, Орле, Иркутске, Омске, Костроме, Баку, Верном и Владивостоке архиерейские молебны завершались возглашением «вечной памяти борцам, за свободу народную положившим жизнь свою»1177. В отличие от молебнов, служение которых проходило по распоряжению высшей церковной власти, почтение памяти павших революционеров являлось местной инициативой.

В начале июня 1917 г., в день открытия Всероссийского съезда православного духовенства и мирян, члены Св. синода — первенствующий архиепископ Карталинский (экзарх Кавказский) Платон (Рождественский) и епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) — проявили определённую инициативу в почтении павших борцов за свободу. После того как съездом была пропета борцам за свободу «вечная память»1178, по предложению архиепископа Андрея председатель синода прочитал заупокойную молитву «Боже духов», и съезд вновь пропел «вечную память». Данный поступок представителей высшей церковной иерархии делегатами съезда был воспринят как покаяние членов Св. синода за многовековые, по сути, действия своих предшественников по преследованию «борцов за свободу»1179 1180.

В Костроме, Вятке, Омске, Томске, Нижнем Новгороде, Пскове, Верном, Екатеринославе, Калуге, Иркутске и Петрозаводске епископы служили панихиды с поминовением «всех за веру, отечество, благо и свободу народную положивших жизнь свою», произносили проповеди «о величии подвига борцов за свободу»1180. В начале июня 1917 г. в Кронштадте имел место факт предоставления Исполнительным комитетом Совета рабочих и солдатских депутатов1181 в распоряжение архиепископа Петроградского Вениамина (Казанского) автомобиля для обеспечения служения архиереем торжественной панихиды1182 на братской могиле борцов за свободу1183. Что даёт основание утверждать о существовании определённого взаимодействия между отдельными представителями российского епископата и революционными органами власти1184.

Петроградский совет1185 в качестве законного органа власти признавал и архиепископ Тверской Серафим (Чичагов) (столбовой дворянин, бывший гвардейский полковник; с февраля 1916 г. являвшийся членом Государственного совета). Уже 7 марта в своём обращении к благочинным г. Твери он сказал, что в ходе государственного переворота удалось избежать многочисленных жертв благодаря «милости Божией» и решительным действиям Временного правительства и Совета рабочих депутатов1186. Причём обращение тверского архипастыря начиналось с «формулы» сакрального содержания — «Милостию Божиею...»1187: «Милостию Божиею, народное восстание против старых, бедственных порядков в государстве, приведших Россию на край гибели в тяжёлые годы мировой войны, обошлось без многочисленных жертв, и Россия легко перешла к новому государственному строю [...] »1188.

С местной властью взаимодействовал и епископ Вятский Никандр (Феноменов). 12 апреля 1917 г. он посетил Вятский Губернский Исполнительный комитет1189^ и обсуждал вопросы, которые духовенству надлежало разъяснять народу. В результате консультации был составлен следующий перечень тем проповедей: і) поддержка Временного правительства, 2) поддержка местной власти и её учреждений, 3) неприкосновенность частных владений до соответствующего решенияУчредительного собрания, 4) обязательнаяупла-та налогов и несение установленных повинностей, 5) обличение дезертирства, 6) доверие государственным сберегательным кассам и участие населения в «Займе свободы»1190.

В целом проповедь российского епископата весной и летом 1917 г. была направлена на умиротворение народа: звучали призывы к братолюбию, к установлению государственного и общественного порядка, к подчинению Временному правительству как законной власти «не за страх, а за совесть» и доведению мировой войны до победного конца1191. В этом ключе характерным и типичным для всего епископата было обращение к своей пастве епископа Орловского и Севского Макария (Гневушева), сделанное 12 марта: «Усерднейше прошу [...] приложить все средства к поддержанию мира, спокойствия, дабы утверждающийся новый строй государственной и общественной жизни вошёл в жизнь народную безболезненно и без страданий»1192.

Временное правительство в многочисленныхпроповедяхивоззванияхиерархов объявлялось как «Богом данное», правящее «с Божией всесильной помощью»1193; на него призывались многочисленные архиерейские благословения1194. Были составлены даже особые молитвы с испрошением помощи Божией на начинания новой власти. Так, на молебне, отслуженном 7 марта викарным епископом Михаилом (Космодемьянским) в губернском Ставрополе по случаю «первого высокоторжественного дня свободы России», молитвенно взывалось: «[...] Благослови венец наступающего лета отечества нашего Своею благостию, укрепи, умудри и благослови новых правителей Державы Российской и вложи в сердца всех граждан отечества нашего послушание правителям России не только за страх, но и за совесть»1195.

Очень схожего содержания была и молитва, составленная по инициативе епископа Полоцкого и Витебского Кириона (Садзегелли) в первой половине марта для чтения во всех церквах Полоцкой епархии. В ней, среди прочего, испрашивалось у Творца: «[...] благослови венец наступающего лета отечества нашего Своею благодатию; укрепи, умудри и благослови Временное правительство Богохранимой Державы Российской и вложи в сердца всех граждан отечества нашего послушание благоверному Временному

1S0

правительству России не токмо за страх, но и за совесть. Да будет во всём великом братстве России единение, любовь, мир и всепрощение»1196.

И в той и другой молитве, на наш взгляд, особо показательны слова, заимствованные из тропаря церковному новолетию (празднуемого 1 (14) сентября)1197. Словосочетание «наступающее лето» («наступающий год») является показателем того, что названные представители епископата от известных политических событий, связанных со свержением монархии, буквально начали вести новый отсчёт времени. Очевидно, они считали (о чём и молились), что наступило нечто вроде «эпохи свободной России», или «новой эры РПЦ». Основанием к такому заключению служат, например, слова епископа Уфимского Андрея (князя Ухтомского), прозвучавшие 12 марта с амвона петроградского Казанского собора: «Кончилась тяжкая, грешная эпоха (здесь и далее курсив наш. — М.Б.) в жизни нашего народа. Б эту эпоху — все грешили: лгали, льстили, насиловали народ и в слове, и в деле, и так или иначе устраивали свои грешные дела. [...] Теперь началась великая эпоха новой жизни, случилось нечто невероятное. Наступили дни чистой народной жизни, свободного народного труда; зажглась яркая звезда русского народного счастья»1198. «Радость в наступлении новой эры в жизни Православной Церкви и духовенства» выражалась в телеграмме Св. синоду, подписанной викарием Ставропольской епархии епископа Кубанского и Екатеринодарского Иоанна (Левицкого)1199. «Дорогую Родину (в лице председателя Государственной думы. — М.Б.) с началом новой эры её жизни» поздравлял в первых числах марта епископ Екатеринославский и Мариупольский Агапит (Вишневский)1200. О наступлении «новой эры» России и Русской церкви говорилось и в официальных документах, принятых весной 1917 г. некоторыми церковными съездами1201.

Полоцкий архипастырь Кирион (Садзегелли) 12 марта призывал паству «укреплять завоёванную свободу». Средство к тому пастырь видел в поддержании порядка и дисциплины в общественной жизни1202. Аналогичная сентенция прозвучала 28 апреля на съезде Челябинского викариатства со стороны епископа Челябинского Серафима (Александрова)1203. Т. е. архипастыри, во-первых, видели в результатах революции определенный позитив: завоевание народом свободы. Во-вторых — легитимировали, по сути, борьбу с царизмом. Б принципе, в подобных высказываниях тон фактически задавал Св. синод. Б его упомянутых посланиях «К верным чадам Православной Российской Церкви» и «[Первом] Поучении с церковного амвона о „Займе Свободы"» (соответственно, от 9 и 29 марта) пафосно говорилось о завоевании гражданской свободы народом России1204.

Епископ же Пермский и Кунгурский Андроник (Никольский) был гораздо осторожнее в высказываниях о сем предмете. 22 марта в своём «Архипастырском призыве ко всем русским православным чадам Пермской епархии» он говорил, что лишь на Учредительном собрании должно быть определено «в чём заключаются все завоёванные народом гражданские свободы, чтобы никому ни от кого не было обиды и притеснения»1205.

Б выступлениях ряда архиереев представители новой власти характеризовались высокими эпитетами. Так, епископ Александровский Михаил (Космодемьянский) публично именовал Родзянко, Керенского и Милюкова «устоями, столпами новой, свободной народно-правовой русской жизни»1206, а епископ Владикавказский и Моздокский Макарий (Павлов)1207 называл обер-прокурора Львова «первым представителем народной воли», «поборником Христовой свободы», деятельность же Временного правительства — «мудрым руководством»1208.

Одной из особенностей позиции отдельных представителей российского епископата было стремление не раскрывать своих правых политических взглядов, поскольку после революции выражать монархические симпатии было опасно1209. Тем не менее, признание нового правительства и подчинение указу Св. синода об упразднении молитв о царском доме автоматически выставляло весь епископат, всё духовенство РПЦ сторонниками революции, обусловливало их политическую переориентацию.

С начала второго этапа «восприятия революции» некоторое время со стороны представителей российского епископата раздавались проповеди, которые по содержанию подходят под классификацию «условно-альтернативных». Однако в отличие от первого этапа, практически во всех случаях они имели иную смысловую нагрузку. Говоря о «временном» характере установившейся власти, до предстоящего выбора Учредительным собранием формы правления, представители епископата зачастую не подразумевали монархическое государственное устройство, а скорее — варианты народовластия: какой быть республике. Об этом свидетельствует проповедническая деятельность по «укреплению» завоеваний революции архипастырей Тулы, Казани, Курска, Владимира, Саратова и Калуги1210.

На этом этапе в публичных проповедях практически не звучали положительные отзывы о последнем императоре и его царствовании; перестало упоминаться и о сложившемся в стране «междуцарствии». По причине изменившейся в стране политической атмосферы (к концу марта либералами был снят с повестки дня вопрос о конституционной монархии), подобные высказывания воспринимались уже как «ересь» и анахронизм. В апреле 1917 г. всякие «условно-альтернативные» и «промонархические» проповеди со стороны епископата исчезли, поскольку они могли быть восприняты духовными и светскими властями как намеренное противоречие официальной («безальтернативной») линии РПЦ, определяемой Св. синодом. И лишь в российской глубинке отдельные, редкие представители рядового духовенства, находясь вдали от непосредственного епископского надзора, продолжали иногда вы-

*· ~ 209

сказывать симпатии старому режиму и говорить о своем недоверии новой власти .

На фоне всеобщего приветствия свержения самодержавия лишь единичные представители епископата открыто заняли реакционную позицию, причём таковой считалось даже настроение «нерадости о революции». Зачастую такие архиереи переизбирались, низлагались со своих кафедр своим же, более революционно настроенным епархиальным духовенством и выводились Св. синодом за штат. Так были уволены «на покой» митрополит Московский и Коломенский Макарий (Парвицкий-Невский), архиепископ Тобольский и Сибирский Варнава (Накропин), ректор Московской духовной академии епископ Волоколамский Феодор (Поздеевский) и некоторые другие архиереи1211 1212. Например, епископу Томскому Анатолию (Каменскому), благословившему 11 марта 1917 г. знамя местного, Усть-Калмановского отделения Союза Русского народа1213, на епархиальном съезде (состоявшемся в конце мая 1917 г.) со стороны томского духовенства было выражено недоверие за его черносотенные взгляды в прошлом1214 1215. (За оставление епископа Анатолия на кафедре высказалось менее трети делегатов — 34 человека (32% присутствовавших на съезде), а против него — 73 (68% голосов)1215.) О недоверии к своему архиерею делегатами была послана телеграмма в синод, который, невзирая на наличие другой петиции от прихожан, поданной в защиту своего архипастыря, пошёл навстречу требованиям духовенства и предложил епископу Анатолию подать прошение об увольнении. Что и было исполнено1216 1217.

Однако откровенных, явно контрреволюционных выступлений со стороны епископата насчитывалось лишь единицы: не болеечем от 5-7% архиереев1215. Так, епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганов) в качестве резолюции на постановлениях своего епархиального съезда писал: «Я ни благословляю случившегося переворота, ни праздную мнимой ещё „пасхи" (вернее же мучительной Голгофы) нашей многострадальной России и исстрадавшегося душою духовенства и народа, ни лобызаю туманное и „бурное" лицо „революции", ни в дружбу и единение с нею не вступаю, ибо ясно ещё не знаю, кто и что она есть сегодня и что (выделено еп. Гермогеном. — М.Б.) она даст нашей Родине, особенно же Церкви Божией, завтра»1218 1219.

Аналогичную, «не соответствующую духу времени и новому государственному строю» позицию заняли архиепископы Кишинёвский Анастасий (Грибановский) и Воронежский Тихон (Никаноров), а также епископы: Петропавловский Мефодий (Красноперов), Пермский Андроник (Никольский), Елисаветградский Прокопий (Титов) и Астраханский Митрофан (Краснопольский). Например, астраханский архиерей не разрешал своему духовенству совершать торжественные молебствия в честь революционных событий, не дал своей подписи под приветственными телеграммами, посланными духовенством Временному правительству. Аналогично поступил и воронежский архипастырь, не дав разрешения на просьбу городских пастырей устроить в течение дня колокольный звон в знак радости духовенства по случаю свержения монархии. В приёмной владыки Тихона (Никанорова) вплоть до 9 июня висели портреты императора Николая II, его супруги и императора Александра III. Когда местный исполком снимал портреты, архиепископ выразил протест на его незаконные действия2п.

В своём же подавляющем большинстве российский епископат высказал единую со Св синодом и со своими епархиальными съездами позицию (о последних будет сказано ниже).

Мнение высшего духовенства о рассматриваемых событиях характеризует и распоряжение Московской духовной консистории, сделанное в середине апреля 1917 г. Согласно ему, настоятелям всех монастырей и церквей епархии следовало тщательно просмотреть все церковные лавки и склады с целью изъятия из них монархической литературы. Виновным в неисполнении данного предписания угро-

жалось строгим взысканием1220. Аналогичного характера указ 2 мая был выпущен и Забайкальской (г. Чита) духовной консисторией. Им предписывалось благочинным, настоятелям церквей и монастырей епархии «за личной ответственностью» немедленно произвести самый тщательный осмотр всех церковных помещений с целью уничтожения монархической литературы, которая, по мнению авторов указа, могла быть использована врагами нового государственного строя1221.

Позволим себе выразить несогласие с оценкой позиции Св. синода и всего в целом епископата РПЦ, данной А.В. Карташёвым. Он писал, что во дни февральско-мартовских событий в Петрограде те проявили «пассивную лояльность, смирение и здравый смысл»1222. Однако, согласно вышеизложенному, словосочетание «пассивная лояльность» вряд ли может быть применено в качестве характеристики действий членов Св. синода и многочисленных представителей иерархии, сделанных в первые дни и недели весны 1917 г. Их «смирение» (перед кем? или чем?) также можно поставить под знак вопроса, поскольку архипастырские постановления по приветствию революции и по приданию ей необратимого характера нередко опережали соответствующие постановления Временного правительства.

III.2 ПРИХОДСКОЕ ДУХОВЕНСТВО И СВЕРЖЕНИЕ МОНАРХИИ

В начале нашего многострадального XX века явились мечтатели, которые хотели так преобразовать мироустройство, чтобы Церковь явилась чистой в апостольском горении, как в первые века [христианства], всенародной, как в самые благополучные времена государственного православия, и свободной внешне, как в самых передовых западных «демократиях». Поскольку предполагалось, что главное препятствие на пути к этим радужным горизонтам — ненормально высокое место Императора в Церкви, то исчезновение царской власти было воспринято с удивительным равнодушием, и получилось, что радетели Церкви оказались едины с разрушителями, причём в том вопросе, который оказался основным вопросом исторического бытия и России, и Церкви Российской. За «освобождением» последовало неимоверно быстрое умаление во всех измерениях.

Асмус В.В, протоиерей ([Асмус В.В., протоиерей\. Царство вечное // Regnum Aeternum

(Царство Вечное). 1996. № 1. 1996. С. 9).

Официальное мнение приходских пастырей Российской церкви о революционных событиях февраля-марта 1917 г. было выражено на проходивших по всей стране весной и летом того года епархиальных, викариальных, городских, уездных и благочиннических съездах (собраниях) духовенства1223. На епархиальных съездах присутствовали избранные соответствующими собраниями делегаты от духовенства всех благочиннических округов (например, по одному священнику, диакону, псаломщику и мирянину), представители от мужских и женских монастырей (как правило — по одному человеку), два-три представителя от духовной консистории, от духовных учебных заведений (зачастую по одному представителю) и от церковно-приходских школ (например, по одному от каждого уезда). Были и более представительные съезды, один из которых — Владивостокский епархиальный. В его работе принимали участие священнослужители буквально всех приходов епархии: на местах осталась лишь незначительная часть духовенства, необходимая для совершения треб. А на Рязанском епархиальном съезде присутствовало по одному делегату от каждой церкви1224.

В городских и благочиннических собраниях принимали участие, как правило, все священнослужители (или их большинство из общего числа духовенства, соответственно, города и благочиния), а также выборные представители от низших клириков и прихожан. Мирян на съездах духовенства в основном представляли церковные старосты и преподаватели духовных учебных заведений. В марте и апреле эти церковные съезды собирались как по инициативе самих рядовых священнослужителей, так и местных архиереев. Нередко собрания священно- и церковнослужителей проводились и без разрешения епархиального начальства. Основанием тому служила объявленная Временным правительством 5 марта свобода слова и собраний для всех граждан России 1225. В воззвании Св. синода от 29 апреля и в его определении от 5 мая 1917 г. всему российскому духовенству было дано официальное разрешение образовывать союзы и проводить на местах различные съезды и собрания с участием представителей от духовно-учебных заведений и от прихожан1226. На этих съездах обсуждался широкий круг политических вопросов: об отношении духовенства к совершившемуся государственному перевороту и к Временному правительству, о желательной форме отношений государства и церкви, об отношении к войне, об участии клириков в политической жизни, о предстоящих выборах в Учредительное собрание, о выборе делегатов от священнослужителей для их работы в местных органах власти и проч. Вместе с тем съездами рассматривались многочисленные внутрицерковные экономические и организаторские проблемы: например, утверждались сметы на содержание местных духовных школ, на строительство свечных заводов и пчеловодческих пасек, обсуждались вопросы о проведении в церковную жизнь выборного начала, о разделе доходов причта, избирались епархиальные советы духовенства и члены духовных консисторий. (Однако рассмотрение данных внутрицерковных проблем не входит в задачу данного исследования.) Решения съездов по каждому вопросу принимались в виде отдельных резолюций.

Анализ политических резолюций пастырских съездов позволяет, во-первых, изучить соборное мнение духовенства конкретной епархии, викариатства, какого-либо города или благочиния в отношении свержения царской власти и, во-вторых, исследовать политическую позицию о рассматриваемых событиях всего духовенства РПЦ в целом.

На формирование политической позиции рядового духовенства оказывало влияние несколько факторов. Один из них — позиция Св. синода, распоряжениям которого (например, об изменении богослужебных чинов и молитвословий) православные священнослужители подчинялись согласно внутрицерковной дисциплине1227.

Вторым фактором являлся массовый революционный настрой, охвативший с первых чисел марта 1917 г. большинство населения страны. В те дни монархические идеи были крайне непопулярны: в обществе широко была распространена точка зрения, что во время войны царское правительство вело предательскую политику по отношению к своей армии и народу; что по этой причине Временное правительство, образованное из состава патриотической Государственной думы, едва ли не вынуждено было взять власть в стране. Соответственно, государственный переворот воспринимался как насущная необходимость для спасения России. И такая точка зрения широкой общественности оказывала влияние на формирование мнения священнослужителей РПЦ о политических событиях в стране.

Третьим фактором, влиявшим на позицию российского духовенства в целом, являлось отношение к революционным событиям местных правящих архиереев. Епископы своими распоряжениями, проповедями, официальными посланиями и зачастую личным примером давали своим сослужителям и пастве определённую установку для необходимой от них реакции по отношению к произошедшему государственному перевороту. Впрочем, мнения архиереев влияли на позицию низшего духовенства, если епископы пользовались авторитетом у своей паствы; в противном случае духовенством (зачастую при участии местных органов революционной власти) предпринимались меры для увольнения своих архиереев с их кафедр. Такие факты весной 1917 г. были не едки и имели место вследствие проходившего в тот период уникального явления — «церковной революции» (явившейся — по выражению А. Карташёва — «взрывом веками накопленного недовольства низших клириков против высших»1228). Она заключалась в том, что низшее духовенство, желая проведения назревших реформ во внутреннем строе Православной церкви и установления социальной справедливости в церковно-приходской жизни, для достижения своих целей предпринимало во многом радикальные меры. Например, весной 1917 г. имели место случаи низвержения (или попыток низвержения) рядовым духовенством своих епископов с их кафедр: иногда за излишнюю строгость и взыскательность тех, за деспотический нрав, иногда за имевшуюся у них в прошлом репутацию черносотенцев, за связь с Г.Е. Распутиным и т. п. Всего за первые месяцы Февральской революции было уволено 15 епархиальных преосвященных, причём большинство из них были отправлены Св. синодом в отставку по настоятельным ходатайствам местных епархиальных съездов, а некоторые (например, архиепископ Антоний (Храповицкий) — по своей воле1229. На фоне этого со стороны низшего духовенства достаточно широко звучали голоса о желательном установлении выборности епископата1230, о необходимости участия рядовых священнослужителей в управлении епархиями и о справедливом распределении между членами причта церковных доходов, об уравнивании в правах белого (женатого) и чёрного (монашеского) духовенства и проч.1231.

На формирование политической позиции основной массы клириков, служащих в сёлах и в небольших, с преобладающим в них крестьянским населением уездных городах оказывал влияние ещё один фактор. Им являлось мнение о революционных событиях духовенства губернских и других крупных городов. Эти большие города являлись промышленными, торговыми и культурными центрами, а также крупными транспортными узлами. В них зачастую имелась значительная концентрация антимонархически настроенного населения, уставшего от тягот войны и экономического кризиса, желающего демократических преобразований в общественной и государственной жизни. В этих условиях под влиянием общественной атмосферы оказывалось и достаточно многочисленное городское духовенство, что не могло не сказаться на политических воззрениях последнего (о чём уже говорилось). Но в силу того, что в крупных городах, как правило, находились кафедры правящих и викарных архиереев, постановления, принятые на съездах и собраниях духовенства этих городов, зачастую имели руководящее значение для всей епархии. (Тем более, что эти съезды практически всегда проходили или с участием местного епископа, или же с его благословения.) Таким образом, несмотря на то, что большинство православных клириков служило в сёлах и деревнях, в которых проживало 80% населения России, но тем не менее священнослужители уездных благочиний ориентировались на своих сопастырей из губернских центров, «задававших тон».

В марте 1917 г. нередки были случаи официальных обращений собраний городского духовенства к священнослужителям своих епархий (т. е. к уездным и деревенским сослужителям) с заявлениями программного характера. В этих заявлениях содержались рекомендации к желательным с точки зрения церковной политики действиям в новой политической обстановке. Более того, известны случаи, когда сельское духовенство, не умея разобраться в происходящих событиях, непосредственно обращалось к городским собратьям с просьбами услышать мнение тех как руководство к своим дальнейшим действиям1232. Поэтому, хотя собрания городского духовенства по своему статусу и отличались от епархиальных съездов, но постановления тех и других, как правило, имели весьма похожее содержание. Но нередки были и случаи, когда резолюции вторых отличались от первых более левыми формулировками, большим радикализмом. Происходило это, на наш взгляд, из-за желания уездных и сельских священнослужителей (зачастую составлявших большинство делегатов епархиальных съездов) радикальных преобразований в церковной жизни. В свою очередь, эти преобразования были неотделимы (по мнению духовенства российской «глубинки») от революционных изменений в политической системе государства.

Вследствие различного влияния всех перечисленных факторов, духовенство РПЦ на местах занимало неоднородную позицию относительно революционных событий. Различия представляли собой широкий спектр точек зрения: от выражения откровенной радости о свержении самодержавия до заявления об аполитичном отношении к произошедшему государственному «перевороту».

Так, в постановлениях различных епархиальных съездов, проходивших в Москве, Ярославле, Нижнем Новгороде, Житомире и Екатеринославе, а также в резолюциях собраний духовенства Петрограда, Владивостока, Коломны, Одессы, Пензы и ряда других городов, революционные события приветствовались как «обновление России на началах демократии». В этих постановлениях говорилось о принятии духовенством нового государственного строя и о сочувствии государственному «перевороту». Аналогичная позиция высказывалась и на различных благочиннических собраниях в Московской, Енисейской и Новгородской епархиях1233, а также преподавательскими корпорациями духовных учебных заведений: в частности, Московской и Киевской духовных семинарий1234.

Обновление страны ассоциировалось у российских пастырей с наступлением коренных демократических изменений в государственной и общественной жизни.

Духовенство публично и официально высказывало своё видение будущего страны, построенного на новых началах: свободы, равенства, братства, правды, добра и справедливости. Об этом говорилось, например, в постановлениях Кишинёвского, Могилёвского, Забайкальского, Подольского, Воронежского, Полтавского, Волынского, Рижского, Владивостокского и Ярославского епархиальных съездов, в решениях Закавказского церковного собора, Всероссийского съезда военного и морского духовенства, а также на собраниях священнослужителей Коломны, Пензы, Вятки и Баку1235.

О необходимости укрепления и защиты завоёванных, добытых народом свобод, прав, счастья говорилось в документах, принятых церковными съездами Донской, Курской, Тульской, Новгородской, Бессарабской, Полтавской епархий, а также рядом городских, уездных и благочиннических собраний духовенства1236. Призывно звучала резолюция Московского епархиального съезда: «Покажем себя достойными выстраданной свободы. Не дадим её растоптать ноге чужеземного завоевателя. От праздника свободы скорее к лихорадочной будничной работе на оборону!»1237.

По мнению довольно широких кругов духовенства, обладание «свободами» являлось для народа чем-то вроде самого высшего земного блага. Об этом можно заключить по содержанию резолюции Ставропольского епархиального съезда. В ней говорилось о необходимости концентрации всех сил для победы над врагом. В противном случае съезд указывал на «ужасные последствия поражения вплоть до лишения завоёванных народом свобод»1238.

В постановлении Подольского съезда, проходившего 18-23 апреля 1917 г. с участием епископов Подольского Митрофана (Афонского) и Винницкого Давида (Качахидзе), прозвучало следующее: «съезд всенародно заявляет своё глубокое убеждение, что старый отживший монархический строй всей православной

Подолией единогласно осуждён»1239. Полтавский же епархиальный съезд в первых числах мая провозгласил: «Старый порядок был гибельный для церкви и государства, для народа и духовенства, он душил всё живое и возврата к прежнему порядку не может быть никогда. Необходимо добиваться учреждения в государстве демократической и федеративной республики. Духовенство и миряне торжественно свидетельствуют, что они с радостью встретили водворение нового государственного порядка на началах гражданской свободы, братства и равенства и считают совершенно недопустимым всякие выступления против нового строя со стороны отдельных членов духовенства, а также и других граждан»1240.

Весной и летом 1917 г. такое отношение к прежней форме государственного правления не являлось редкостью в среде духовенства РПЦ: на епархиальных съездах, проходивших в Екатеринославе, Одессе, Тифлисе, Новочеркасске, Омске, Полтаве, Рязани, и на некоторых городских собраниях духовенства подчёркивалась недопустимость возврата к старому строю1241. Например, Омский епархиальный съезд, состоявшийся 22 мая — 5 июня, постановил: «Отжившая самодержавная власть в России была тождественна с угнетением народа, насилием над душой человека и гибельна для Православной церкви. Признать её восстановление недопустимым»1242. В этом же духе была выдержана и резолюция пастырского собрания г. Вятки, в которой говорилось, что «возврат к прежнему политическому строю категорически нежелателен». На этом же вятском собрании был произведён путём тайной подачи голосов опрос, выявлявший политические убеждения духовенства. Оказалось, что за демократическую республику — 59 голосов (почти 82%), за конституционную монархию — 8 (около 11%), монархию — 3 (чуть больше 4%), христианскую беспартийность — Іи воздержавшийся — 1 (менее чем по 1,5% бюллетеней). Таким образом, только 15% вятского духовенства придерживалось монархических взглядов и примерно 4% присутствовавших были противниками преобразований в политическом строе страны. Большинством голосов на собрании была принята резолюция весьма радикального содержания1243.

Вятское епархиальное духовенство политически было настроено ещё левее. Так, 91,5% священно- и церковнослужителей Нолинского уезда высказались за республиканский образ правления в стране (85 голосов — «за», 8 — «против»). На собрании же духовенства и мирян 3-го благочиннического округа Елабужского уезда в пользу республики высказалось более 98% присутствовавших (58 голосов) и, соответственно, менее 2% — за конституционную монархию (1 голос)1244.

Уместно обратить внимание, что среди Св. синода РПЦ подобного политического разногласия не наблюдалось, поскольку под всеми его определениями, приветствовавшими и узаконившими «новый путь государственной жизни», стоят подписи всех синодальных членов. Поэтому на примере вятского духовенства не подтверждается тезис советской историографии о том, что в 1917 г. иерархи РПЦ занимали по отношению к рядовому духовенству правую, более консервативную позицию1245.

Хотя в исторических источниках не удалось обнаружить точные статистические сведения о политической ориентации священнослужителей других городов и епархий, но тем не менее в материалах различных съездов духовенства (среди которых Подольский, Владивостокский, Воронежский, Олонецкий, Ярославский епархиальные и два всероссийских съезда: православного духовенства и мирян, а также военного и морского духовенства) нередко говорилось об утверждении достаточно радикальных резолюций политического содержания «единогласно», «единодушно», «почти единогласно» и «подавляющим большинством голосов»1246. На основании этого можно сделать вывод, что в духовной среде было крайне мало сторонников прежней монархической государственной системы1247, что решения на собраниях священнослужителей решались простым способом — подсчётом голосов.

Положительные эмоции по поводу свержения монархии были официально выражены духовенством на епархиальных съездах в Петрозаводске, Курске, Екатеринбурге, Воронеже, Казани. Так, Курский съезд «почти единогласно постановил приветствовать крушение царского самодержавия». Созвучно этому были и решения Всероссийского съезда военного и морского духовенства, состоявшегося в первых числах июля в Могилёве, в Ставке Верховного главнокомандующего, а также городского собрания духовенства столицы Донского казачьего войска — Новочеркасска. Новочеркасские священнослужители одними из первых в стране — уже 8 марта «с великой радостью» приветствовали смену политического строя страны1248. Столь радикальная позиция духовенства армии, флота и значительной части казачьих войск достаточно красноречиво свидетельствует об антимонархических настроениях среди тех слоёв общества, которые до 1917 г. считались оплотом самодержавия.

Восторженные отзывы со стороны духовенства последовали не только по поводу свержения монархии как отжившего (по широко распространённому в іо время мнению) политического института, но и по поводу сокрушения авторитарной системы в целом. Так, священнослужители публично восторгались демократическими завоеваниями революции — наступлением «торжества свобод»: как гражданских, так и «свободы» церкви24. Например, черниговское духовенство обратилось к народу с приветственным воззванием: «Доблестные граждане возрождённой России! Свободные сыны славной Родины!.. Ярко засияла над нами заря свободы, равенства и братства. [...] Крепко верьте Временному правительству нашему, оно с Божией всесильной помощью доведёт так славно начатое дело до желанного конца на славу, долгоденствие и процветание России!». Аналогичными были и послания к народу от ярославского и каменец-подольского духовенства1249 1250.

В течение первой послереволюционной недели в настроении широких народных масс улавл ивались совершенно определённые течения: 1) возврат к прежнему немыслим; 2) страна получит государственное устройство, достойное великого народа: вероятно, конституционную монархию; 3) конец немецкому засилью и победное продолжение войны1251 1252. Эти же тезисы, за исключением положения о возможной форме правления в виде конституционной монархии, широко звучали с церковных амвонов и со страниц епархиальных изданий. Хотя духовенство РПЦ в целом и высказывало единомыслие с народом страны, однако начиная с первых чисел марта 1917 г. в резолюциях практически всех церковных съездов и собраний (за исключением лишь одного-двух из известных более чем четырёхсот)25С не упоминалось даже о теоретической возможности существования в государстве помазанника Божьего — православного императора. Данный факт даёт основание утверждать, что весной 1917 г. приходское духовенство РПЦ в своей массе вовсе не занимало крайне правый фланг в общероссийской политической расстановке сил: правее его, по крайней мере до конца марта, de jure была партия «Народной свободы» (кадетская), выступавшая за установление в стране конституционной монархии. (Как уже говорилось, лишь 25-28 марта 1917 г. кадеты на своём VII съезде, изменив соответствующий пункт политической программы, объявили себя сторонниками республиканской формы правления1253.)

Более двух десятков епархиальных съездов и различных собраний городского духовенства, например, в Полтаве, Твери, Петрозаводске, Кишинёве, Туле, Воронеже, Пензе, Ставрополе, Челябинске, Новочеркасске, Иркутске, Тифлисе и др. непосредственно высказывались за установление республиканской формы правления в России1254. Так, резолюция Екатеринбургского съезда гласила, что духовенство «приветствует падение самодержавного бюрократического строя», что оно находит приемлемой формой для будущего государственного устройства страны демократическую республику1255 1256. Рязанское духовенство, желая отстоять завоевания революции, на своём епархиальном собрании постановило «противодей-

254

ствовать всяким попыткам восстановления старого режима» .

Приведённые факты позволяют говорить о существовании непосредственной, активной и официально заявленной поддержки февральско-мартовского государственного «переворота» со стороны большой части православных священнослужителей.

Приходское духовенство в целом, рассматривая вопрос о причинах, вызвавших Февральскую революцию, не говорило об остром политическом и экономическом кризисе в стране (о войне, хозяйственной разрухе, массовом революционном движении, социальной несправедливости в обществе и т. д.). В резолюциях некоторых съездов указывалось, что происшедшие в России события произошли «по воле Божией и народа». Тем самым фактически утверждался тезис о, якобы, богоугодности революционных событий. Например, Пензенский епархиальный съезд буквально расценил совершённый «переворот» как «дело великой милости Божией к нашему отечеству »1257.

Поддержка, приветствие, доверие и готовность «не за страх, а за совесть» содействовать Временному правительству были засвидетельствованы в постановлениях многочисленных епархиальных съездов (например, Московского, Ставропольское Рижского, Нижегородского и др.), в резолюции Закавказского церковного собора, в постановлении Московского совета благочинных, в резолюциях собраний духовенства ряда городов, уездов1258 и благочиний1259”. В резолюции Волынского епархиального създа говорилось: «Духовенство искренно и по совести приветствует завоёванную народом свободу, долгом своим считает повиноваться и поддерживать Временное Правительство»1260. Подобного же содержания были решения собраний военного духовенства, находящегося на театре боевых действий1261.

Тем не менее на второй день работы Иркутского епархиального съезда, 30 мая, часть делегатов возразила против высказывания доверия Временному правительству, указывая, что в стране не прекращается анархия. Однако в ходе дискуссии съездом было решено всё-таки выразить новой власти «полное доверие»1262.

Некоторые епархиальные съезды, например, Томский, Донской и Курский, собрания духовенства и мирян Боткинского завода Вятской губернии, а также пастырей Проскуровского благочиннического округа Каменец-Подольской губернии высказывались за отделение церкви от государства1263. В резолюции Волынского епархиального съезда по этому поводу говорилось: «Отделение Церкви от Государства в смысле освобождения Церкви от засилья Государства, приветствуется, но оно не должно переходить известных границ. Так, например, у Церкви и монастырей не могут быть отчуждаемы здания храмов и другое имущество даже для государственных и общественных надобностей»1264. Духовенство же Курганского уезда Тобольской губернии «мыслило отделение церкви от государства как идеал»1265.

Духовенство Забайкальской епархии на своём Чрезвычайном съезде, состоявшемся с 29 мая по 9 июня, высказалось за полное отделение церкви от государства большинством голосов: 49 против 19 (т. е. 72% — «за» и 28% — «против»). Однако стоит отметить, что вскоре, на аналогичном съезде, проходившем 1-3 августа, «июльское» решение об отделении церкви от государства забайкальскими пастырями было пересмотрено в обратном смысле1266.

Впрочем, основная масса духовенства РПЦ придерживалась несколько иной точки зрения, выступая за предоставление церкви самостоятельности в управлении, т. е. за некоторое — по выражению А. Карташёва — «отдаление»1267 1268 церкви от государства. Широко звучавший на десятках съездов и собраний духовенства тезис о полной совместимости церкви с какой угодно формой госу-дарственного правления*00 на страницах церковной периодики стал даже называться «шаблонным»26'.

В резолюциях буквально всех съездов духовенством высказывались пожелания о будущих формах отношений между церковью и государством. Они были созвучны с проектами церковно-государственных отношений, выработанных ранее синодальными комиссиями — Предсоборным присутствием и Предсоборным совещанием. В них церковь мыслилась самостоятельной в управлении и независимой от государственного контроля. Всё церковное управление должно было принадлежать только духовенству (наличие царской власти в создававшихся моделях церковногосударственных отношений — как и прежде — не подразумевалось).

Однако по сравнению с материалами названных церковных комиссий резолюции пастырских собраний имели существенную особенность: в их моделях внутрицерков-ного управления отсутствовало патриаршество. Лишь два съезда — клира и мирян Волынской епархии, а также духовенства 3-го благочиния Яранского уезда Вятской епархии (состоявшиеся, соответственно, 14-19 апреля и 4 мая 1917 г.) — высказались в пользу того, чтобы во главе иерархии РПЦ стоял избираемый Собором патриарх1269 1270 1271.

Патриаршество (в случае своего осуществления) было практически тождественно с установлением в РПЦ единовластия епископата. Приходское же духовенство, составлявшее на съездах большинство, желало ограничения архиерейской власти, демократизации епархиальной и приходской жизни. Вплоть до осени 1917 г. идея патриаршества была столь непопулярной в РПЦ, что даже начавший работу 12 июня особый церковный орган — Предсоборный совет, в задачу которого входила непосредственная подготовка Поместного собора, практически не обмолвился о такой форме центрального церковного управления. По крайней мере вопрос о патриаршестве на нём практически не обсуждался и в проекте о высшем церковном управлении, внесённом на Поместный собор, он не значился1272. (Однако это не означало исчезновение стремлений высшей иерархии к своему единовластию в РПЦ посредством установления института патриаршества1273.)

На отдельных церковных собраниях высказывались пожелания и по вопросу о вероисповедании будущего правителя страны. Так, съезд клириков и мирян

Волынской епархии, заявив, что «духовенство должно твёрдо стать на путь тесного единения с народом, быть демократичным», выступил в пользу выборов правителя России. При этом последний должен был принадлежать православному вероисповеданию. Дословно же в постановлении съезда значилось: «Глава Государства, будет ли это президент или конституционный монарх, должен [быть] избираем из русских православных людей»2'1. Примерно аналогичная позиция была высказана и на Черниговском епархиальном съезде. На нём «громом рукоплесканий и бурным одобрением» был встречен и тут же принят пункт резолюции, гласивший, что будущий президент России должен исповедовать православную веру1274 1275. В пользу того, что и президент страны, и министр исповеданий должны быть православными, говорилось и в постановлении собрания духовенства Нолинского уезда Вятской губернии1276. Однако собрание духовенства и мирян 5-го благочиния Канского уезда Енисейской губернии, выступив за установление в России федеративной демократической республики во главе с президентом, не высказало своих пожеланий относительно вероисповедания будущего главы страны1277 1278.

Все вышеупомянутые резолюции с реверансами в пользу демократической республики полностью диссонировали с известными высказываниями о царской и «народных» властях митрополита Московского Филарета (Дроздова) — выдающегося иерарха Русской церкви XIX в. Например: «Они (приверженцы конституционного строя. — М.Б.) хотят царей, не освящённых Царём царствующих; правителей, порабощённых своим подданным; напротив того приписывают царскую и самодержавную власть народу, т. е. рукам или ногам предоставляют должность головы, и сия должность у них исполняется так правильно, как правильно сие распоряжение: народ у них царствует мятежами, крамолами, междоусобиями, грабежами, со-жигательствами; и достойный сего мнимого самодержавия народного плод есть отсутствие общественной и частной безопасности. Так шатаются языцы: потому что поучаются тщетным; потому что в своих неблагословенных сборищах собираются на Господа и на Христа Его. Но за то и Господь уже мятет их яростию своею; яко сосуды скудельничи сокрушает их [перефразировано: Псал. 2, 1-9] и не престанет сокрушать, дондеже взыщут оставшиеся человецы Его и Его царствия [перефразировано: Амос. 9, 12]». Или другие слова того же иерарха: «Истинно разумеющие Евангелие никогда не находили и не найдут в нём демократического учения. [...] Конечно, не демократические следующие наставления апостольские: „Повинитеся убо всякому человечу начальству, Господа ради: аще царю, яко преобладающу; аще ли же князем, яко от него посланным" [1 Петр. 2, 13]: от него, а не от народа (курсив владыки Филарета. — М.Б.), всеобщей подачей голосов»1"'.

Одна из типичных точек зрения российского духовенства на события в стране была выражена на пастырском собрании г. Владимира. 21 марта то постановило, что церковная проповедь не должна иметь политического характера (например, о форме правления, о выборах в Учредительное собрание и т. п.). Главную цель своей проповеднической деятельности владимирское духовенство видело в миротворчестве: во внушении прихожанам любви и единения между собой и обязательном подчинении Временному правительству. Резолюция этого собрания весной 1917 г. неоднократно публиковалась в церковной периодической печати в качестве положительного примера и образца аполитичности2"6.

Если обратить внимание на географию тех городов, в которых духовенство официально определило свою политическую позицию, то можно сделать вывод, что резолюции большинства съездов и собраний духовенства, проходивших в столице и на периферии, в великороссийских губерниях и национальных окраинах страны, в промышленных центрах и сельскохозяйственных районах, лишь незначительно отличались друг от друга. Объяснить данный факт можно с учётом всесословного, всеобщего характера Февральской революции. События её первых дней в Петрограде и на местах во многом носили характер стихийности, и следствием этого процесса явилась практически моментальная поддержка государственного переворота на всей периферии страны. Вместе с народом порыв революционной активности испытало и российское духовенство.

Одной из особенностей различного восприятия в столице и на местах февральско-мартовских событий было различное отношение к войне. Если в Петрограде революция развивалась главным образом под лозунгом «Долой войну!», то в провинции характерно было оборонническое движение с призывом: «Революция — для победы в войне» (или с таким подтекстом)27 . Духовенство же РПЦ по всей стране занимало более однородную позицию: оно проповедовало в народе необходимость напряжения всех сил для защиты страны от врага. В данном вопросе Православная церковь была солидарна с кадетской партией, выступавшей за доведение военных действий до победы над Германией. В этом ключе для священнослужителей был характерен призыв харьковского духовенства к своим сопасты-рям и пастве. Он содержал следующие аспекты: а) поддерживать Временное правительство как законно установленное; б) мирно, без распрей заниматься своими текущими делами; в) всячески поддерживать армию, доставляя ей всё необходимое для доведения войны до победы1279 1280 1281 1282.

Весной и летом 1917 г. некоторые церковные съезды выступали за предоставление широких прав автономии для своих регионов: Бессарабии и Украины. В этом они проявляли солидарность с местными общественными организациями и политическими партиями, добивавшимися автономии соответствующих территорий в рамках федеративного устройства страны. Однако при этом на съездах оговаривалось, что целостность и неделимость России нарушаться не должны2"9. В решении же вопроса о степени и границах автономии, как вопроса политического, съезд Волынской церкви (состоявшийся 23-30 июня) предоставил каждому

своему члену «согласно с духом христианства, свободу»1283. Однако на предыдущем съезде Волынской епархии (проходившем 14-19 апреля) в церковном плане автономия была сформулирована более чётко: «Епархии Украины составляют, как и было прежде, отдельную автономную Киевскую митрополию, находящуюся в такой же зависимости от Всероссийского Патриарха, в какой находилась Киевская митрополия в прежнее время от Патриарха Константинопольского»1284.

А участники Подольского епархиального съезда в своей резолюции написали: «Мы признаём, что возвещённые Временным правительством начала свободы, равенства и братства могут быть осуществлены только в федеративной демократической республике, могущей обеспечить автономию порабощённых народностей и права свободных граждан. Пусть яркое солнце долгожданной свободы согреет своими лучами обновлённую Россию в братском единении с автономной Украиной»1285. О необходимости добиваться признания территориально-национальной автономии Украины говорилось и в постановлении собрания духовенства и мирян Роменского уезда Полтавской губернии1286.

Съезды духовенства Харьковской, Кишинёвской, Полоцкой, Саратовской, Полтавской и Курской епархий высказывались за соблюдение Россией своих внешнеполитических договоров — обязательств перед союзниками. Духовенство выступало за укрепление единства между союзными по антигерманскому блоку державами и за доведение ими войны до полной победы над общим врагом1287. Б частности, депутаты Полтавского съезда считали, что надо продолжать боевые действия вплоть до овладения Россией черноморскими проливами и получения контрибуции с Германии для восстановления своих разорённых войной районов1288. Выражая союзнические чувства, Всероссийский съезд православного духовенства и мирян взял на себя внешнеполитическую функцию, направив неофициальному вождю антигерманской коалиции1289, президенту Северо-Американских Соединённых Штатов (ныне — США) Т.В. Вильсону, приветственную телеграмму с пожеланием ему совместной победы над врагом1290. Среди прочих звучали слова и о необходимом

условии заключения мира — признании права всех народов на самоопределение2*8. В целом постановления большинства съездов были созвучны с программными тезисами о задачах войны, опубликованными Временным правительством 28 марта в обращении «К российским гражданам» и в ноте от 18 апреля министра иностранных дел П.Н. Милюкова: войну предполагалось вести «в тесном единении с нашими союзниками» и «до решающей победы»1291 1292.

Однако существовала и другая позиция: Пензенский епархиальный съезд, 25-26 апреля высказавшись «за продолжение войны до сокрушения германского милитаризма» и за поддержку армии на фронте, постановил о необходимости «принятия всех мер к скорейшему заключению мира на основании соглашения с нашими союзниками без всяких аннексий и контрибуций»1293. Аналогичная позиция 29 апреля была заявлена и на Воронежском епархиальном съезде1294. Такие двойственные и достаточно противоречивые постановления, подразумевающие восстановление предвоенных границ воюющих стран, были продиктованы желанием депутатов не обострять отношения ни с либеральными партиями (правительством), ни с социалистическими (советами), расходившимися в своих взглядах на вопросы о войне и последующем устройстве мира. Именно это расхождение в вопросе о войне послужило причиной апрельского кризиса Временного правительства и во многом обусловило создание 1-го коалиционного состава министерства1295.

Полоцкий епархиальный съезд в своих постановлениях, касающихся вопроса о войне, проявил радикализм. Согласно его резолюциям, во-первых, следовало продолжать войну, так как победа России явилась бы «залогом сохранения приобретённых революцией свобод»1296. Во-вторых, в качестве реакции на увеличивающееся дезертирство с линии фронта (к самовольному уходу домой солдат побуждали слухи о близком разделе земли и, соответственно, желание обеспечить свою долю в этом процессе) 25 мая делегаты Полоцкой епархии выступили с осуждением солдат, оставлявших воинские части. Съезд изъявил желание «принять все меры в борьбе с дезертирством», о чём было сказано и в резолюции, и в его телеграмме, посланной на имя верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева1297. Месяцем раньше, 25-26 и 27 апреля, аналогичные постановления о борьбе с дезертирством1298 были приняты Пензенским епархиальным и Челябинским викариат-ским съездами. В резолюции Челябинского съезда говорилось, что его участники «выражают готовность бороться всеми доступными средствами» с этим явлением. К этому намечалось привлечь и прихожан, которые призывались съездом к оказанию воздействий на оставивших воинские части. И пастырям, и мирянам предлагалось разъяснять дезертирам, что их бегство и уклонение от своего долга является позорной изменой и преступлением перед Родиной. Съезд требовал немедленного возвращения беглецов в свои части1299. Таким образом, названные съезды фактически проводили проправительственную политику, направленную на продолжение войны, цели которой, однако, были не ясны для большинства граждан страны. Народными же массами война воспринималась лишь как затянувшаяся и бессмысленная кровавая бойня1300.

Несколько позже, 12 июня, на фоне всеобщей усталости от трёхлетней войны, неуверенности в победе, углубляющегося разложения армии и падения среди народа патриотических настроений, Всероссийский съезд православного духовенства и мирян принял более дипломатичную резолюцию по вопросу войны и мира. Осудив войну как «прискорбнейшее» с христианской точки зрения явление, съезд высказался о продолжении её («до полной победы» уже не говорилось) «до такого исхода, который обеспечил бы государственную целость России, свободу её политического и церковного самоопределения, равно долгий и прочный мир». Съезд также высказался о возможности заключения мира между воюющими сторонами, но только при условии восстановления разорённых германской коалицией стран и областей. Т. е. речь шла о мире без аннексий, но — фактически — с выплатой контрибуций; при этом подразумевалась победа России над врагом1301.

В некоторых местах духовенство было наиболее радикально: его постановления были созвучны программным положениям партии большевиков. В качестве примера большевистской риторики можно указать на резолюции собрания духовенства, церковных старост и представителей от мирян 5-го благочиния Канского уезда Енисейской губернии, состоявшегося 25 мая. В ней с классовых позиций подробно говорилось о мировой войне, о развязавшей её буржуазии, о желательности установления в стране федеративной демократической республики и проч. В частности, резолюция гласила: «Мы должны оказать всякое содействие к широкой организации трудящихся масс в местные и всероссийский Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и захвату Всероссийским Советом всей политической власти в свои руки, который один только может прекратить эту безумную бойню, решительно потребовать от своих союзников полного отказа от захватов, аннексий, контрибуций с правом всех наций на самоуправление, как единственном условии, при котором только и возможен мир всех народов всего мира, а не перемирие. [...] Освобождая себя от всякого обязательства по отношению к создавшемуся коалиционному Правительству, поддержать Совет Петроградских Рабочих и Солдатских депутатов. [...] Стремясь к свободе, требовать отделения церкви от государства, дабы она могла свободно проповедовать учение Господа Иисуса Христа, не связывая себя ни с какими государственными учреждениями. [...] Поддержать немедленную конфискацию через Совет Крестьянских Депутатов всех земель: казённых, кабинетских, удельных, церковных, монастырских и частновладельческих»1199.

Такие формулировки вызвали недовольство правящего архиерея Никона (Бессонова), симпатизировавшего кадетам (о чём было сказано выше). Он, назвав резолюцию канского духовенства «чепухой и „ленинством"», не утвердил её и переслал в Св. синод на усмотрение обер-прокурора1302. (Об ответной реакции центрального ведомства в источниках свидетельств не обнаружено.)

В качестве несколько схожей политической позиции представителей монашества можно привести и контакты с Советом солдатских депутатов братии Санаксарского Богородицкого монастыря Тамбовской епархии. При помощи Совета насельники обители стремились сместить и арестовать своего настоятеля13031. Об аналогичных случаях повествуется, например, и в оглашённом 2 апреля (20 марта) 1918 г. на заседании Поместного собора 1918 г. «Заявлении» 87-ми соборян о необходимости борьбы с «церковным большевизмом»1304.

Позже, 22 марта (4 апреля), на Поместном соборе РПЦ была создана даже «Комиссия о большевизме в Церкви» (или «...по борьбе с большевизмом в Церкви»)1305. Членами собора признавалось, что в послефевральский период «большевизм сильно захватил немалое число священнослужителей»1306. В результате деятельности этой комиссии 5 (18) апреля 1918 г. Поместный собор, обсудив доклад члена названной комиссии архимандрита Матфея (Померанцева; ректора Пермской духовной семинарии), принял постановление «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни». (Данное определение официально датируется 6 (19) апреля, поскольку тогда оно было утверждено Совещанием епископов.) В нём епископы, клирики, монашествующие и миряне, «не покоряющиеся и противящиеся церковной власти и обращающиеся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству», осуждались и назывались богопротивниками. Коснеющим угрожалось извержением из сана (для епископов и прочих священнослужителей), запретом в священнослужении (для клириков), лишением духовного или монашеского «звания» (для церковнослужителей и монахов), закрытием для совершения богослужений храмов и удалением из обителей (для насельников и насельниц монастырей), увольнением со службы в церковных учреждениях (для служащих), отлучением от церкви (для мирян) и проч.1307.

* * *

Приходское духовенство РПЦ не осталось в стороне и от почтения памяти павших революционеров. Так, по меньшей мере на двух с половиной десятках епархиальных и городских съездов духовенства, а также на Всероссийском съезде духовенства и мирян возглашалась «вечная память» борцам, «за благо и свободу народную положивших жизнь свою»1308 1309. Кроме того, делегаты последнеупомянутого форума почтили память борцов за свободу вставанием и в ихчесть дополнительно спели «Со святыми упокой»30 . На том же Всероссийском съезде, а также на двух других —

Нижегородском епархиальном и Челябинского викариатства (в состав которого входило три уезда Оренбургской губернии) духовенство пением «вечной памяти» почтило «всех, павших за свободу Церкви»1310. Помимо этого, от Нижегородского епархиального съезда была послана телеграмма Петроградскому совету солдатских депутатов с приветствием армии, «завоевавшей свободу не только гражданской жизни, но и церковного дела»1311. Данные факты свидетельствуют о том, что само духовенство, во-первых, фактически признало наличие реальной борьбы представителей своего сословия с самодержавием, начавшейся до Февральской революции, борьбы «священства с царством». Во-вторых, подтвердило наличие у себя мотива, обусловившего поддержку свержения царской власти: необходимость-де «освобождения» Церкви от государственного «гнета», «засилья» и «порабощения».

Нередко духовенство на местах, равняясь на господствующие среди народных масс настроения, отзывалось на происшедшие политические события проявлением определённого богослужебного творчества. Так, для служения 10 марта панихиды о павших за дело революции собрание вологодского духовенства выработало отличную отустановленныхв РПЦ молитв1312 форму поминовения— «обупокоениирабов Божиих, в годину нового государственного устроения живот свой положивших»1313. Священно- и церковнослужители Саратова на своём собрании 20-го числа того же месяца пропели многолетие Государственной думе. В этом была проявлена местная инициатива, поскольку в распоряжениях Св. синода от 6 и 7-8 марта говорилось о многолетствовании лишь Временного правительства1314.

На некоторых епархиальных и городских собраниях (например, в Екатеринославе и Полоцке) официально выражалось сочувствие всем священнослужителям, пострадавшим за свои политические убеждения при старом режиме. На Казанском епархиальном съезде были «с благоговением вспомнены имена всех страдальцев из духовенства», лишённых сана или мест по политическим причинам в период монархического правления. Решения о необходимости амнистировать членов клира, пострадавших при старом строе за свои убеждения, были приняты на Московском, Тверском, Курском, Симбирском, Донском, Тамбовском, Рязанском, Херсоно-Одесском, Пензенском, Енисейском епархиальных и на Челябинском викариатском съездах1315. Например, на состоявшемся 16-25 апреля в Красноярске съезде духовенства и мирян Енисейской епархии было принято решение: «Ходатайствовать перед Св. Синодом о полной амнистии по всем духовносудебным делам, решённым и поступившим до 1 марта с[его] г[ода], не возбуждать дел по анонимным доносам, а также по неизвестным «дошедшим сведениям», уничтожить доносы, если таковые имеются, не заполнять графу о судимости и не делать отметок о поведении в клировых ведомостях»1316.

Томский епархиальный и Челябинский викариатский съезды отдельно приветствовали «ныне здравствующих старых борцов за свободу» из духовного звания: соответственно, устно — томского протоиерея Петра Василькова и телеграммами — бывших священников Григория Петрова и иерея Александра Архипова. Аналогичное постановление было принято 6 марта на собрании духовенства г. Вятки. Приветствие от него было направлено бывшим священникам Николаю Огневу и Феодору Тихвинскому1317. Все названные священнослужители (кроме П. Василькова) были лишены сана за антиправительственную деятельность и критику священноначалия в период своей работы в Государственных думах Гго и ІІ-го созывов1318.

Приблизительно о том же говорилось 6 апреля и на собрании духовенства г. Курска. На нём было постановлено послать приветственные телеграммы следующим лицам:

а) бывшему курскому священнику К. А. Краснопольскому, принуждённому ранее епархиальным начальством сложить с себя сан за соответствующие политические взгляды,

б) протоиерею А.Г. Молоткову, в 1916 г. «за свои честные убеждения и смелую, честную деятельность» лишённому настоятельского места и переведённому из уездного г. Фатеж в уездный г. Путивль, в) и его брату — бывшему священнику М.Г. Молоткову, лишённому сана и сосланному на 4 года на каторгу, «как борцу за свободу»1319.

Данные позиции по отношению к «бывшим» революционерам из духовного сословия являются свидетельством массового отказа православных клириков от монархической идеологии.

Впрочем, объективность требует заметить, что полная амнистия по всем политическим и религиозным делам была объявлена новой властью в правительственной декларации 5 марта 1917 г.1320. На следующий день Временное правительство выпустило специальный указ об полной политической амнистии. Согласно ему, лица, осуждённые за политические преступления (кроме измены Родине), подлежали освобождению из мест заключения и восстановлению во всех своих прежних правах и сословных состояниях1321. Спустя ещё несколько дней, 15 марта, Временное правительство выпустило соответствующий приказ по армии и флоту. Им отменялось действие некоторых военных и военно-морских законов Российской империи, по которым следовало возбуждать уголовные дела за преступления, направленные к ниспровержению законного государственного строя. Согласно приказу, следовало «предать навсегда забвению» дела против военнослужащих — участников антимонархических событий 23 февраля — 6 марта того года. Причём говорилось о тех проступках и преступлениях, которые были совершены по религиозным или политическим побуждениям, «за исключением побуждений изменнического свойства»1322.

Таким образом, комплекс мер новой власти по проведению полной политической и религиозной амнистии нашёл широкий отклик и сочувствие среди приходских священно- и церковнослужителей РПЦ.

С большим одобрением отозвалось духовенство напостановление Временного правительства от 12 марта об отмене смертной казни1323. Некоторые съезды и собрания духовенства (например, Московский епархиальный и Челябинский ви-кариатский) в своих резолюциях высказали удовлетворение этим решением правительства, некоторые (среди них Астраханский и Харьковский епархиальные, Пермский и Харьковский городские) — отправили членам Временного правительства специальные телеграммы, содержащие благодарности за отмену «позора русской жизни» — смертной казни1324. Однако постановление новой власти об отмене военно-полевых судов, увидевшее свет 13 марта1325, не вызвало отклик российского духовенства.

Практически не отозвались клирики РПЦ и на принятое 20 марта 1917 г. постановление Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений». Им объявлялось о равенстве всех граждан перед законом: вне зависимости от вероисповедания, вероучения и национальности1326. Согласно ему, Православная церковь потеряла своё «господствующее» положение в государстве. Положительный отклик на это постановление прозвучал лишь на съезде духовенства и мирян Челябинского викариатства1327. Другие собрания промолчали по этому вопросу.

Закавказский церковный собор духовенства и мирян приветствовал постановление Временного правительства (увидевшее свет 27 марта) о предоставлении автокефалии (независимости) национальной Грузинской церкви1328. Этот собор не стал объявлять организаторов автокефалии раскольниками (по церковной терминологии — схизматиками), а высказал намерение установить канонические отношения с новообразованной церковью1329.

Приветственные телеграммы председателю Совета министров князю Г.Е. Львову (и заменившему его с 8 июля А.Ф. Керенскому), председателю Государственной думы М.В. Родзянко, обер-прокурору Святейшего синода

B. Н. Львову и другим деятелям государства были направлены по меньшей мере от пятидесяти (т. е. минимум от трёх четвертей из общего числа) епархиальных съездов и со Всероссийских съездов — православного духовенства и мирян, а также военного и морского духовенства. Кроме того, с Тверского, Томского, Нижегородского, Курского, Саратовского и Тамбовского епархиальных съездов в Петроград были посланы приветственные телеграммы Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Воронежский епархиальный съезд также выразил своё отношение и к Временному правительству, и к Советам, приветствовав их обоих в своей резолюции, пропев им «многолетие» и возгласив дружное «Ура!»1330. Пензенский епархиальный съезд в своей резолюции обратился с просьбой к Временному правительству действовать в полном согласии с Петроградским Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов — «выразителем воли народа и стоящим на страже народных интересов»429. Несколько отличалась просьба Саратовского епархиального съезда, обратившегося в Совет рабочих и солдатских депутатов с ходатайством об удалении с кафедры местного архиерея"0.

Последние факты свидетельствуют, что довольно значительная часть российского духовенства признавала сложившееся в стране двоевластие, не принимая сторону ни буржуазии (в лице Временного правительства), ни народных масс (в лице Советов). Впрочем, относительно данного вопроса существовало и противоположное мнение: на Симбирском епархиальном и Челябинском викариатском съездах двоевластие было осуждено, и за легитимную власть в стране было признано лишь Временное правительство"1. Однако это же собрание челябинского духовенства «с чувством глубокого нравственного удовлетворения» отметило «глубокий государ- 1331 1332 1333 ственный смысл и высокий патриотизм» социалистических партий и приветствовало представителей трудового класса как своих братьев-сограждан, объединённых с депутатами съезда одним «чувством любви и служения свободной России»1334.

Отдельно следует сказать о том, что весной 1917 г. приходское духовенство (как, впрочем, и представители епископата) в своих документах упоминало и широко ссылалось на «волю народа». Например, Казанский епархиальный съезд постановил: «Приветствовать состоявшийся по воле Божией и народной государственный переворот»1335. «Теперь в настоящий момент волею народа с нас сняты узы и путы, и мы теперь готовы всю душу отдать на служение свободной Церкви Христовой для блага и счастья дорогой родины», — содержалось в одном из пастырских воззваний уральских священнослужителей1336. Духовенство «...спешит выразить вашему высокопревосходительству своё искреннее единомыслие с волею народа», — говорилось в телеграмме, посланной 8 марта председателю Государственной думы М.В. Родзянко от собрания духовенства г. Николаевска Самарской губернии1337.

По мнению духовенства, «воплощением народной воли всего Российского государства» являлось «созданное волей революционного народа» Временное правительство, во главе которого опять же «волей народа» поставлен князь Г.Е. Львов1338. Впрочем, эти тезисы были не новы. Весной-летом 1917 г. они широко тиражировались на страницах российской прессы. О том, что новое правительство возникло «волею народа по почину Государственной Думы» говорилось, в частности, в «Торжественном обещании» членов самого Временного правительства1339. Тем не менее тот факт, что священнослужители апеллировали к весьма непонятной с точки зрения православного вероучения «воле народа», представляется весьма примечательным.

Как церковные проповеди, так и многочисленные публикации духовенства (с содержавшимися в них «реверансами» относительно «воли народа») обращали на себя внимание прихожан. Понятно, что было множество соглашающихся с упомянутыми тезисами. Однако была и иная реакция. Например, председатель Одесского отдела Союза русскихлюдей Иван Аносов в августе 1917 г. в своём письме взывал к Поместному собору РПЦ: «Довольно лживыхуверений о радостной свободе, под видом которой на русский народ надевается страшное ярмо рабства у иноверцев и инородцев! [...] Отцы и братия, нет воли народа, а есть воля Божия! Народное же — заблуждение!»1340.

Председатель Государственной думы и члены Временного правительства получили приветственные послания от различных съездов духовенства десятков губернских и ряда крупных («кафедральных») городов. Причём эти телеграммы зачастую были подписаны и епархиальными архиереями, председательствовавшими на этих собраниях. Например, от духовенства г. Новочеркасска, архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана (Симашкевича) и епископа Аксайского Гермогена (Максимова была отправлена общая приветственная телеграмма Временному правительству «с полным признанием нового правительства с первого момента его сформирования и о совершенной готовности своим горячим пастырским словом разъяснить народу, что смена власти произошла для его блага»”4.

Аналогичные телеграммы были отправлены от священно- и церковнослужителей небольших городов, с различных уездных и благочиннических собраний духовенства”0. Более сотни таких приветственных телеграмм, адресованных Родзянко, 1341 1342

находится в Российском государственном историческом архиве (РГИА), в фонде «Государственная дума»1343 и около восьми десятков — в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), в фонде «Канцелярия министра-председателя Временного правительства»1344. География мест их отправления охватывает территорию буквально всей России: от Архангельской и Рижской епархий до Бессарабской, Ташкентской и Владивостокской, включая послания от духовенства Маньчжурии и Алтайской духовной миссии. В них по-разному, но приблизительно с одинаково восторженными эмоциями выражалось одобрение произошедшего государственного переворота и приветствовалась наступившая свобода России, говорилось о полном доверии новой власти и высказывалась благодарность «борцам за народную свободу»1345.

В ряде телеграмм от благочиннических съездов высказывалось удовлетворение совместной работой Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов, выражалось приветствие последнему1346. В отличие от телеграмм городских и епархиальных собраний духовенства, послания благочиннических съездов выделяются, главным образом, более резким осуждением самодержавного строя и сложившихся при нём государственно-церковных отношений («цезарепапизма»). Например, духовенство 1-го благочиния Оренбургского уезда высказало готовность поддерживать Временное правительство до тех пор, «пока оно остаётся верным принципам революции»1347, а клирики 1-го благочинниче-ского округа Котельнического уезда Вятской епархии приветствовали правительство Г.Е. Львова, как «свергнувшее цепи рабства, выведшее Русь на путь свободной творческой работы и освободившее Церковь от гнёта цезарепапизма»1348.

Значительной части всех приветственных телеграмм присущ высокий стиль при обращении к представителям новой власти. Например, Саратовский епархиальный съезд именовал членов Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «истинными выразителями и защитниками духа и радости свободной церкви»1349. Кишинёвское духовенство неоднократно приветствовало Родзянко как «первого гражданина свободной земли русской» и «великого гражданина земли русской»1350. Представители тверского духовенства Родзянко и членов Государственной думы называли «спасителями освобождённой России»1351.

Не менее высокопарно к этим же лицам обращалось и духовенство г. Царицына: «ИсполаЪ0 вам, смелые и честные борцы за давно желанную свободу. Молим Бога, чтобы Он дал вам силу и крепость мощно держать знамя свободы на многие лета»1352 1353 1354. Воронежские же клирики обращались к князю Львову не иначе как к «стражу и охранителю святых принципов свободы, равенства и братства свободного государства», а к Керенскому — как к «беззаветному другу народа»332.

В период весны-лета М.В. Родзянко пользовался таким авторитетом среди российского духовенства, что 18 августа он был одним из двух мирян, избранных сопредседателями Поместного собора РПЦ (по принятой в то время терминологии — товарищем председателя). За него было отдано 380 голосов при 23 против. Причём на первой ступени выборов (всего их было две), на которой определялся список кандидатов в сопредседатели, за него было подано максимальное число записок: 368 (из потенциально возможных 423 — по числу присутствовавших на том заседании). При этом в первом туре В.Н. Львов, А.И. Гучков и А.В. Карташёв (все они были членами Поместного собора) получили, соответственно, 10, 8 и 1 голос, войдя в список намеченных 24 кандидатов в сопредседатели1355.

Многие епархиальные и городские съезды выносили решения, касающиеся их отношения к политическим партиям: с одной стороны, о поддержке тех партий, которые намерены строить жизнь России на христианских началах братства, любви и свободы, а с другой, о недопустимости произнесения с церковного амвона агитации в пользу каких-либо партий1356. Членство священнослужителей в политических партиях признавалось нежелательным. Показательна дискуссия, имевшая место на Казанском епархиальном съезде. Во время нее обозначились две точки зрения духовенства на вопрос о симпатии каким-либо политическим партиям. Сторонники первой полагали, что церковным пастырям следует объединиться, выразить своё согласие с программой одной из партий, наметить этапы своей деятельности и повести за собой паству в определённом направлении. В качестве одного из доводов предлагалось суждение, что если духовенство в сложившейся острой общественно-политической обстановке не заявит чётко о своём политическом credo, то у народа России может не оказаться консолидирующего центра, и стране будет грозить анархия. Другая точка зрения заключалась в том, что духовенству не стоит примыкать к какой-либо определённой партии, поскольку, примыкая к одной, оно будет отвергать другие партии, т. е. сеять в народе политическую вражду. Задача же священника — сплотить паству вокруг храма и вести проповедь, основываясь только на евангельской любви1357. И, как свидетельствуют исторические источники, среди духовенства РПЦ преобладала последняя точка зрения.

Таким образом, хотя проповеди, произносимые непосредственно в церквах, и были в целом аполитичны, но тем не менее значительная часть российского духовенства, пользуясь гражданскими свободами, весной и летом 1917 г. участвовала в политической жизни страны. Решения о допустимости членства священнослужителей в общественных организациях, а также участие клириков в народных собраниях принимались епархиальными властями и съездами духовенства, например, в Екатеринбурге, Киеве, Калуге, Вологде, Пскове и Перми1358. Так, Оренбургский епархиальный съезд 150 голосами против 3 (т. е. более 98% — «за» и немногим менее 2% — «против») высказался за то, чтобы духовенство принимало деятельное участие в общественной и государственной жизни страны. Аналогичные постановления были приняты на съездах Донской и Забайкальской епархий, состоявшихся, соответственно, в Новочеркасске1359 и Чите. Клирики Войска Донского посчитали «необходимым, даже обязательным участие духовенства в политической жизни страны в качестве органа, разъясняющего населению политические вопросы»1360. Читинские же священно- и церковнослужители приняли решение участвовать в политической жизни под девизом «свобода, равенство и братство» (фактически— под лозунгом Великой Французской революции), но при этом партийной дисциплиной не связывать себя1361. Данные резолюции региональных съездов были вполне созвучны постановлению Св. синода от 5-6 мая. Согласно ему, из действующих уставов духовных академий исключался 188-й параграф, ранее запрещавший студентам высших духовных учебных заведений членство в политических партиях1362.

В резолюцияхнекоторыхмайских епархиальных съездов (например, Курского, Полтавского, Тобольского) и в приветственной телеграмме, посланной на имя военного и морского министра А.Ф. Керенского от Оренбургского епархиального собрания, были слова, созвучные уже упомянутому лозунгу К.Б. Кавура: «В свободном государстве должна быть свободная Церковь»'61. Весной 1917 г. эта формулировка встречалась и в официально принятых документах различных церковных собраний городского и благочиннического уровней1363 1364. Так, телеграмма, отправленная из Киева в первых числах марта обер-прокурору В„Н. Львову, гласила: «Корпорация Киевской духовной семинарии приветствует вас, народного избранника и искренно верующего христианина, со вступлением на должность обер-прокурора. Радуемся заре народной свободы, воплощённой пока в лице Временного правительства. Твердо надеемся, что в свободной отныне России вырастет мощная свободная церковь и свободная духовная школа»1365.

«Да здравствует свободная демократическая Россия и свободная Церковь»; «Да здравствует свобода и свободная Церковь», — звучало в приветственныхтеле-граммах Временному правительству, посланных от собраний отдельных благочи-ний Томской и Архангельской губерний1366.

В некоторых городах представители как рядового духовенства, так и епископата входили в местные органы власти — в Комитеты общественной безопасности (или общественных организаций, или гражданские комитеты) и Советы рабочих и солдатских (военных) депутатов. Выборы в эти органы власти осуществлялись, в частности, насоответствующихсобранияхсвященно- и церковнослужителей. Так, в Костроме членами губернского комитета являлись два священника, в Новгороде — один, в Оренбурге и Томске, соответственно, — пять и три представителя от духовенства. В Исполнительном комитете Донской области — протоиерей, священник и диакон, в Киевский и Черниговский комитеты общественных организаций были избраны по два священника1367. В Красноярске в городском органе власти духовенство представляли епископ Никон (Бессонов) и два рядовых священнослужителя, в Иркутске — три протоиерея и один епархиальный миссионер; в Н.-Новгороде, Орле и Гатчине1368 — по два протоиерея, в Нижнем Тагиле — два священника и диакон, в Калуге и Курске — по протоиерею, диакону и псаломщику; в Новгороде — священник и псаломщик, в городах Саратове, Тамбове, Омске, Чите, Тихвине Новгородской губернии, Кеми Архангельской губернии и Дмитровске Орловской, а также Нерчинске и Петровском Заводе Забайкальской области (месте ссылки декабристов) — по одному священнослужителю.

В Петроградском, Омском и Ревельском Советах состояли, соответственно, один, два и три представителя от духовенства. Также и в 12-й армии Северного фронта членами Исполнительного Комитета офицерских и солдатских депутатов состояли два протоиерея и один священник1369. В войсковом комитете Верхнеуральской станицы Уральского казачьего войска (Оренбургская губ.) состоял священник1370.

С учётом того, что выдвижение в местные органы власти проходило как от самого духовенства, так и от духовных консисторий, местных институтов, законоучителей церковно-приходских школ, различных комитетов и самих жителей — есть все основания утверждать, что клирики РПЦ были представлены в органах местного самоуправления ещё шире. Например, в городской комитет Оренбурга от духовенства были выдвинуты кафедральный протоиерей, священник, два диакона и один епархиальный миссионер. А от других учреждений города — ещё четыре священника и секретарь Духовной консистории. В городской гражданский комитет Орска от духовенства был выдвинут один протоиерей, а от мещан и корпорации местного реального училища — ещё по священнику1371. Т. е. в общественных комитетах, насчитывавших, как правило, от нескольких десятков до двух-трех сотен человек, доля духовенства (как социальной прослойки) была хоть и немногочисленной, но всё же составляла несколько процентов1372.

Участие священников было особо весомо в волостных (сельских) комитетах, в которые входили «все интеллигентные силы деревни». Так, на Урале председателями большинства волостных комитетов (или собраний, исполнявших управленческие функции) являлись местные священно- и церковнослужители, как «наиболее уважаемые и грамотные»1373. Председательствовали представители духовенства в местных волостных исполкомах и в других местах (например, в Ново-Оскольском уезде Курской епархии — священник Апошанский)1374 1375.

Среди прочих известен буквально уникальный случай общественной активности церковного пастыря, деятельность которого — по словам центрального издания — «была немногим по плечу». Так, священник Устюжинского уезда Новгородской епархии о. Сергий к середине июля 1917 г. занимал следующие должности: і) гласного губернского земства, 2) гласного уездного Устюжинского земства, 3) председателя ревизионной комиссии уездного земства, 4) товарища председателя ревизионной комиссии Устюжинского союзного товарищества, 5) председателя поверочного совета уездной кассы мелкого кредита, 6) председателя местного общества потребителей, 7-8) члена уездного и губернского комитетов общественного спокойствия, 9-10) члена уездного и губернского продовольственных комитетов, 11-12) члена волостного собрания и продовольственного комитета, 13-14) помощника благочинного и законоучителя, 15) председателя строительной комиссии по устройству прямой дороги из с. Леонтьева на ст. Уйту Северной железной дороги. Помимо этого, о. Сергий собрал в приходе и внёс в государственное казначейство от своих прихожан до 20 000 рублей1375.

Весной 1917 г. некоторые священники-члены Государственной думы по решению Временного её комитета командировались по стране в качестве комиссаров ВКГД. Например, протоиерей Феодор Филоненко был назначен 6 марта комиссаром ВКГД и Временного правительства на Северном фронте, 16 марта — на Юго-Западном. Священники Николай Гепецкий и Симеон Крылов с аналогичными полномочиями 23 и 29 марта были направлены, соответственно, в Кишинёв и Самарскую губернию. Одними из возложенных на них задач были «организация общественных сил, установление нормальных отношений офицеров и солдат», а также предотвращение черносотенных погромов1376'4.

Большие должности занимал и священник (не служивший с лета 1912 г.) Иоанн Титов — член Государственных дум III и IV созывов. 28 февраля 1917 г. он был назначен ВКГД комиссаром в Министерство финансов. В начале марта получил полномочия комиссара Временного правительства по обследованию хозяйственной части бывшего Министерства императорского двора и уделов. 22 марта он был направлен комиссаром ВКГД и Временного правительства в Пермскую губернию и район Уральских заводов, а 21 апреля — в 6-ю армию Румынского фронта. (Причём с рубежа конца марта — начала апреля 1917 г. И. Титов позиционировал себя как радикальный демократ. А эмигрировав после Октябрьской революции во Францию, он был посетителем масонской ложи «Астрея»1377 1378 1379 1380./

Генерал А.И. Деникин и протоиерей А.И. Введенский писали, что с первых дней революции военное, городское и сельское духовенство фактически не оказывало влияния на политические события и не участвовало в общественной жизни, что его влияние как социальной прослойки на войска и на народ оказалось равным нулю3'6. «Странное бездействие духовенства», его исчезновение в дни февральско-мартовских событий из общественной жизни отмечал и французский дипломат М. Палеолог' 7. Однако эти слова можно считать справедливыми относительно февральских событий. По прошествии же буквально считанных дней и даже часов после получения на местах извещений о Высочайших актах от 2 и 3 марта отдельные священнослужители стали проявлять определённую инициативу, касающуюся политической ситуации в стране. После же серии распоряжений Св. синода от 6-9 марта политическая активность вменилась, можно сказать, в обязанность всему духовенству РПЦ. Поскольку само богослужение являлось определённым способом массовой пропаганды и агитации в пользу государственной власти1380, церковные богослужения, совершаемые в большинстве случаев публично, с многократно возглашаемыми на них молениями «о благоверном Временном правительстве», фактически служили рекламой новой власти1381. То же можно отнести и к различным посланиям, телеграммам и резолюциям духовенства, в которых приветствовался политический переворот и новое правительство. Эти приветствия, публиковавшиеся в церковной и светской прессе (как в местной, так и в центральной), можно расценивать как участие духовенства в общественно-политической жизни страны.

В качестве примера общественной активности духовенства можно привести и тот факт, что в Сызрани (уездном городе Симбирской губ.) местным Братством православных приходов в 1917 г. издавались брошюры с программами российских политических партий1382. Т. е. духовенство если не прямо, то косвенно пропагандировало их идеи и предоставляло пастве возможность выбора между теми или иными политическими течениями.

Приходское духовенство РПЦ, наряду с церковной иерархией, сыграло важную роль в фактической отмене церковно-монархического лозунга, положенного в основу исторически сложившейся в России государственной идеологии — «за Веру, Царя и Отечество». Едва ли не официально заявленный на съездах церковных пастырей отказ от девиза «за Царя» повлиял и на общественное мнение страны: в частности, на настроение армии. В.Н. Воейков, вспоминая послефевральские события, писал, что именно посягательство на вековой принцип русской армии «за Веру, Царя и Отечество» послужило одной из определяющих причин угасания её боевого духа1383.

Будучи очевидцами фактического разложения российской армии, священнослужители пытались призывать солдат к исполнению воинского долга. С церковных амвонов и со страниц епархиальных изданий звучали слова о необходимости «крепкой дисциплины», «сплочении вокруг своих братьев-офицеров», о «любви к своему народу» с напоминаниями о «былой славе русского оружия» и проч. Однако это были лишь общие слова. Духовенство не говорило, что истинной главной причиной развала армии являлась политика властей — Петроградского Совета и нередко шедшего у него на поводу Временного правительства.

«Демократизация» армии была спровоцирована известным «Приказом № 1», данным Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов для частей Петроградского военного округа1384 1 марта 1917 г. Согласно приказу, все воинские части фактически переподчинялись Совету, который осуществлял руководство на местах посредством войсковых комитетов. Кроме того, отменялись традиционные формы армейской субординации, и солдаты уравнивались в гражданских правах с офицерами. Этот приказ явился первым и главным толчком к развалу армейской дисциплины1385. Следом, 5 марта, от Петросовета последовал приказ № 2 («В разъяснение и дополнение № 1»), который был скреплён подписью председателя военной комиссии Временного правительства генералом Н.М. Потаповым. Военный совет, состоявший из представителей высшего генералитета, 10 марта выразил Временному правительству солидарность с теми «энергичными мерами», которые оно принимает «в отношении реформ наших вооружённых сил соответственно новому укладу жизни в государстве и армии»1386. А через два месяца, 9 мая, увидела свет «Декларация прав солдата», утверждённая военным и морским министром Временного правительства Керенским. Декларация, по выражению генерала Деникина, явилась «последним гвоздём, вбиваемым в гроб, уготованный для русской армии»1387. Однако обострять отношения с властями духовенство не стремилось, подчёркивая своими деяниями или своё единомыслие с новыми хозяевами жизни, или же делая вид, что происходящее на улицах не касается церкви. Так, духовенство молчало, когда с первыхчисел марта 1917 г. в Петрограде, в прифронтовой полосе и в крупных гарнизонах (Кронштадте, Петрограде, Севастополе, Пскове, Свеаборге и др.) революционными солдатами и матросами в большом числе избивались и убивались офицеры1388. Тверские пастыри с безучастием смотрели из окон архиерейского дома на расправу, учинённую толпой над местным губернатором Н.Г. фон Бюнтингом в центре Твери1389. Но в те же дни церковно- и священнослужители принимали широкое участие в проходивших по всей стране революционных праздниках — «днях свободы» и «похоронах жертв старого режима» (о чём будет сказано ниже). Участие церкви в этих народных торжествах показывало единение духовной и новой светской властей, способствовало легитимации последней в сознании православной паствы.

Одной из концептуальных точек зрения российского духовенства весной 1917 г. было безусловное признание народовластия как новой формы государственного правления и всецелое подчинение ему. «Власть верховная возвратилась к народу», «власть принята народом в свои руки и до Учредительного Собрания передана Временному правительству» — вот типичные формулировки в документах РПЦ весной и летом 1917 г.1390. Соответственно, Временное правительство рассматривалось официальным духовенством как «вышедшее из среды народных избранников», состоящее из народных представителей и обладающее «всей полнотой народной власти», которая, выражаясь словами резолюции Московского епархиального съезда, «вверена ему Богом и народом»1391. Священнослужители не оспаривали, не ставили под сомнение легитимность власти Временного правительства1392, а полностью признавали ее341. С понятием народовластия иногда отождествлялось наро-доправие, принципы и идеи которого, согласно резолюциям ряда крупных съездов российского духовенства, должны были определять будущий государственный строй страны1393 1394.

Используя возможность своего идеологического влияния на население страны (церковь контролировала треть начальных школ империи, издавала собственные журналы и газеты, а от приходских священников напрямую зависело общественное мнение сельских жителей), духовенство на епархиальных и городских съездах нередко принимало для себя решения программного характера: о необходимости морального воздействия на паству с целью объяснить ей, что перемена политического устройства произведена только для блага народа и России в целом1395. Для достижения этой цели духовенство зачастую опиралось на авторитет Священного Писания. Например, священнослужители Симбирска приняли решение, что новый строй «необходимо поддерживать с церковной кафедры на основании Слова Божия», а собрание духовенства Архангельска призвало сопастырей относиться к происшедшим событиям «в духе евангельских начал мира и любви»1396. На съезде Тульской епархии и ряде городских собраний духовенства (в частности, в Житомире, Пензе, Симферополе) было заявлено, что священнослужители видят свой пастырский долг в единении с народом, в служении интересам его и новой власти1397.

Таким образом, пастырская деятельность российского духовенства весной и летом 1917 г. была направлена не только на проповедь мира и христианской любви, но и на формирование в общественном сознании представления о Февральской буржуазно-демократической революции1398 как устойчивом акте истории России и закономерном явлении.

О влиянии церковных пастырей на сознание паствы можно составить более подробное представление на примере саратовского духовенства. Так, 20 марта пастырское собрание г. Саратова поставило перед священнослужителями задачу: «всеми возможными мерами способствовать укреплению в народном сознании необходимости и благотворности нового политического строя, провозглашённого Временным народным правительством»1399. Приблизительно через месяц, 25 апреля, при открытии Самарского епархиального съезда было зачитано приветствие к собравшимся делегатам от местного Совета рабочих, военных и крестьянских депутатов. В нём говорилось, что на духовенстве «лежит великий долг» разъяснять населению смысл происшедших политических событий и призывать жителей сёл и деревень «к свободе, равенству и братству»1400. Таким образом, и Совет, и сами церковные пастыри одинаково видели задачи, стоящие перед духовенством. Позже, в середине мая 1917 г., со страниц местного епархиального издания прозвучало утверждение участников частного собрания священников Самарской епархии, что события весны 1917 г. показали не только огромное влияние духовенства на народ, но и что новая власть укрепилась в деревнях исключительно благодаря пастырскопропагандистской деятельности духовенства1401. Эти слова можно объяснить тем, что, во-первых, сельское духовенство, связанное внутренней церковной дисциплиной, по своей служебной обязанности вынуждено было признавать новую власть, подчиняясь соответствующим распоряжениям своего непосредственного начальства: местного благочинного, епархиального архиерея и Св. синода. Тем более, что решения церковных властей находились в русле политики Временного правительства и (по некоторым пунктам) даже местных Советов. Соответственно, используя своё идеологическое воздействие на сознание многомиллионного (в общероссийском масштабе) крестьянства, духовенство повело за собой сельскую паству по пути признания революции1402.

Во-вторых, сельские священнослужители, руководствуясь примером своих городских сопастырей, зачастую являлись в деревнях проводниками радикальных идей, «освящая» их авторитетом РПЦ. Поэтому высказывание об определяющей роли сельского духовенства в укреплении в российских деревнях новой власти звучит достаточно убедительно.

В связи с этим следует весьма осторожно относиться к высказываниям ряда очевидцев событий 1917 г. о наличии у церковных пастырей «страха» перед революционными массами, что сыграло-де решающую роль при быстрой перемене духовенством своих прежних консервативных взглядов во время Февральской революции1403. Определённая степень страха перед революционными событиями, боязнь быть изгнанными с прихода и лишиться средств к существованию были у значительной части духовного сословия. Но преувеличивать значение этого фактора и распространять его едва ли не на всех священнослужителей РПЦ всё же не следует, ибо съезды православного духовенства и мирян являлись достаточно корпоративной средой и их задачей являлось принятие решений официального характера. Как свидетельствуют источники, на этих съездах не было всеподавляющего чувства страха: они повсеместно проходили при свободном обсуждении вопросов1404.

На выражение «соборного волеизъявления» различных церковных съездов по поддержке революции оказывали влияние, в первую очередь, три фактора. Первый — это недовольство священнослужителей своим «порабощённым» положением в императорской России1405: духовенство с начала XX в. постепенно становилось в оппозицию к царской власти1406, стремясь освободиться от государственного надзора и опеки в надежде получить возможность самоуправления и самоустрое-ния. Это освобождение связывалось со свержением царской власти, о чём позже духовенство признавалось как в устных проповедях, так и в церковной периодической печати1407. (Например, утверждалось, что демократическая форма государственного управления, в отличие от самодержавной, создаёт более благоприятные условия развития церковной жизни1408.) Второй фактор — стремление духовенства угодить широким народным массам и подчеркнуть своё единство с паствой с целью получить в будущей политической системе России достойное место. Третий — вполне искреннее чувство радости по поводу наступления долгожданных церковных и гражданских «свобод», декларированных Временным правительством.

Относительно причин политической переориентации духовенства в период Февральской революции среди православных авторов имеется ещё одна точка зрения. Она сформулирована в форме вопроса-ответа: «Как же могло получиться, что русские священники, да не только священники, а некоторые архиереи стали понимать и оправдывать революционный дух? Единственный ответ виден в том, что у них оскудела вера. Не напрасно Господь горестно воскликнул: „...Сын Человеческий, пришед, обрящет ли веру на земле?“ [Лук. 18, 8 »1409.

Несмотря на довольно ясно выраженную позицию поддержки приходским духовенством государственного переворота, весной 1917 г. в стране начал быстро падать авторитет церковных пастырей. С одной стороны, данный факт можно объяснить распространением среди значительной части российских граждан антире лигиозных настроений1410. Но с другой, неуважительное отношение к духовенству со стороны православной паствы (например, консервативного крестьянства1411) было вызвано быстрой политической переориентацией священнослужителей, а именно — их фактическим отказом от государственно-монархической идеологии и публичным приветствием революционных событий.

Авторитет российского духовенства одновременно падал в глазах сторонников как правых, так и левых взглядов1412. В подтверждение этого можно привести высказывание председателя Казанского епархиального съезда профессора-протоиерея

Николая Петрова. В своём заключительном слове при закрытии съезда он упомянул о наличии жёсткой критики делегатов со стороны городской общественности. С одной стороны, левые критиковали съезд за блеклые и недостаточно радикальные, на их взгляд, политические резолюции. А с другой, правые обвиняли духовенство в измене Отечеству и Господу Богу за то, что оно заявило о своём сочувствии государственному перевороту. В Нижнем Новгороде также звучала резкая критика священнослужителей со стороны приверженцев как республиканского, так и монархического строя. В обоих указанных случаях нейтральная позиция духовенства (по мнению самого духовенства) объяснялась его стремлением избежать обострения отношений с большинством населения России, поддержавшим свержение монархии, а также желанием объединить народ вокруг Временного правительства1413.

Весной и летом 1917 г. на съездах российского духовенства каких-либо «контрреволюционных» постановлений, находящихся в противоречии с проводимой синодом общецерковной политикой, принято не было. Не произошло ни одного массового выступления клириков РПЦ в защиту самодержавия1414. Лишь единичные представители приходского духовенства выступали с проповедями монархического содержания. Так, в апреле 1917 г. в одном из уездов Калужской епархии священник с амвона обращался к пастве со словами: «У нас в России будет царём Михаил II (вел. кн. Михаил Александрович. — Л1.Б.), который уже дал согласие на занятие престола, но только дожидается, чтобы ему выразила доверие вся земля». Проповедник призывал прихожан высказать доверие будущему царю, поддержать его на Учредительном собрании, а также просить Михаила Александровича занять престол и миропомазаться на царство. В противном случае, предупреждал священник, «настанет время, подобное татарщине или разинщине». Православный пастырь говорил: «Два раза русская земля будет спасена Михаилами (Романовыми. — М.Б.): Михаилом I в 1613 г. и Михаилом II в 1917 г.»1415.

Вплоть до конца мая 1917 г., до ареста местными властями, в Почаевской лавре (Волынская губерния) контрреволюционную, монархическую пропаганду вёл известный деятель правоконсервативного движения — руководитель Почаевского отдела Союза русского народа архимандрит Виталий (Максименко)1416 (впоследствии — видный иерарх Русской православной церкви за рубежом)1417. Жителей окрестных сёл он призывал «постоять за царя». Одной из особенностей его проповедей было сравнение дисциплины российской и германской армий. Несмотря на то, что в предреволюционный период о. Виталий в своих речах «громил немцев, евреев и других инородцев»1418, весной 1917 г. он дисциплину немецких солдат ставил в пример российским. По его словам, сила войск противника была прямым следствием любви германских солдат к своему императору1419. Приведённые факты говорят о том, что хотя Союз русского народа в начале марта 1917 г. и прекратил своё официальное существование1420, однако отдельные члены его руководящего состава (архимандрит Виталий) не были деморализованы революционными событиями и не отошли в сторону от политической деятельности, а продолжали вести среди населения идеологическую работу. Также и в Москве, в военном лазарете при Петровском дворце заведующим Вульфертом под видом хозяйственных совещаний вплоть до третьей декады марта проводились заседания заинтересованных лиц, на которых шла речь «о необходимости бороться за восстановление монархии»1421. Со стороны членов правых партий раздавалось: «Царь отрёкся только временно, уже идёт [воинская] рать восстановить его в правах»1422. В Киеве в начале мая состоялась манифестация правых с плакатом «Да здравствует конституционная монархия» и возгласами «Долой Временное правительство!»1423 1424 1425.

В целом же, хотя на пространствах страны весной 1917 г. и раздавались отдельные голоса духовенства с высказываниями о недоверии Временному правитель-

422 423

ству , с призывами к старому порядку и «возвращению к власти свергнутого

царя»1426, но они подавлялись, заглушались всеобщей радостью по поводу свержения монархии1427.

Если какой-либо священник или даже архиерей (например, епископы Екатеринбургский Серафим и Селенгинский Ефрем) занимал контрреволюционную, «недопустимую для данного момента» позицию, то остальные зачастую публично осуждали его, заявляя об «отмежевании» от контрреволюционера, о своей «несолидарности» с ним. Так случилось на Курском и Полтавском епархиальных съездах, на собранияхгородских священно-и церковнослужителей в Екатеринбурге, Симферополе и Курске.

Например, полтавское духовенство в резолюции епархиального съезда заявило о недопустимости участия в любых выступлениях против нового строя не только отдельных клириков, но и любых граждан России вообще. А собрание курского духовенства выразило порицание всем, кто и ранее себя проявлял ревностным защитником старого правительства, назвав их «позорным пятном» для епархии. Забайкальский епархиальный съезд постановил послать Св. синоду телеграмму, в которой говорилось: «Зная епископа (Селенгинского. — М.Б.) Ефрема как определённого активного реакционного деятеля, [съезд] находит служение его в Забайкальской епархии нежелательным»1428.

Одесский епархиальный съезд, желая подчеркнуть своё дистанцирование от контрреволюционных священнослужителей, вынес два соответствующих постановления. В первом, принятом 26 апреля, он предостерёг священников «от выходок против нового строя, во избежание эксцессов»1429, а во втором, 1 мая, съезд обратился к населению с особым посланием. В нём содержалась просьба не обобщать на всё духовенство единичных фактов монархических симпагий, имевших место среди священнослужителей. В послании подчёркивалось, что в целом церковные пастыри «с открытым сердцем идут навстречу идеальным целям нового строя»1430. Когда же на этом съезде со стороны одного из священников прозвучал призыв к борьбе с социализмом, то реакцией на него со стороны депутатов были протесты и неодобрительный шум1431.

Аналогичная реакция прозвучала со стороны депутатов Всероссийского съезда православного духовенства и мирян на выступление известного черносотенного миссионера И.Г. Айвазова. В своей речи Айвазов резко высказался против нового строя, назвал демократию «приманкой», а общественных деятелей, взявших власть в стране, — «генералами общественного затмения». Его выступление прерывалось криками: «Долой!», «Довольно!», «Долой Айвазова!» Делегатский мандат выступавшего был подвергнут тщательной проверке, в результате которой было выяснено, что тот был подложным, выписанным Петроградским епархиальным съездом на имя священника Никитина1432.

Иначе произошло на Воронежском епархиальном собрании и на Екатеринбургском епархиальном съезде. На них по каждому «революционному» постановлению голосовали против по одному делегату: в Воронеже — мирянин

B. Я. Бахметьев, а в Екатеринбурге — протоиерей Николай Буткин. Последний публично, через светскую периодическую печать упрекнул съезд за употребление «избитых фраз о благе свободы» и за фактическую «канонизацию революции»1433.

Также и постановления некоторых епархиальных съездов российского духовенства (например, Харьковского и Тобольского) не выражали откровенной радости по поводу революции, но, более того, были полны беспокойства о судьбах России1434. В данных случаях сказывалось влияние мнения авторитетных архипастырей — архиепископа Антония (Храповицкого) и епископа Гермогена (Долганова). Некоторые собрания духовенства, например, Калужский, Саратовский, Самарский, Волынский и Якутский епархиальные съезды, ряд петроградских съездов духовенства и два всероссийских съезда — учёного монашества и представителей от монастырей — намеренно не рассматривали вопрос об отношении к политическим событиям, подчёркивая тем самым свою аполитичность, «безмятежность социального духа»1435 и стремление кжелаемой для церкви автономии от государства. Священнослужители старались не компрометировать себя связью ни с реакцией, ни с революцией. Так, Чрезвычайный церковный собор Петроградской епархии выступил за разграничение сфер церковной и государственной компетенции, за невмешательство церкви и государства в дела друг друга1436. Тем не менее такая позиция петроградского съезда всё же не свидетельствовала о безразличном отношении священнослужителей столицы к происшедшим событиям: духовенство города в первые же дни после государственного переворота приветствовало его как «желанное и выстраданное народом политическое обновление», призывало паству объединиться с Временным правительством. То же можно отнести и к житомирскому (волынскому) духовенству, 10 марта в резолюции городского собрания высказавшему своё «упование» на новое правительство1437. Также и съезд монашествующих Московской епархии, придерживавшийся в своих резолюциях аполитичности, отправил на имя Временного правительства приветственную телеграмму с выражением тому доверия и пожелания благополучно довести до конца «великое дело обновления России»1438.

Согласимся с утверждением очевидца тех событий 1917 г. профессора Б. Титлино-ва (с апреля по октябрь 1917 г. — главного редактора газеты «Всероссийский церковно-общественный вестник»), что почти всюду на съездах духовенства и мирян были вынесены резолюции, в которых была выражена преданность Временному правительству и приверженность завоёванной политической свободе1439'.

Вместе с тем выразим своё несогласие с данной Ф. Винбергом количественной оценкой духовенства, приветствовавшего Февральскую революцию. Отмечая безмолвие церкви во время первых дней марта 1917 г., он указывал, что у многих священнослужителей сформировалась позиция примирённости и покорности революционным событиям. Что нашло выражение, например, в отсутствии протеста у духовенства по отношению к этим событиям, а также в его определённом заискивании перед революционными массами1440. Винбергу можно возразить, во-первых, что данная позиция была характерна не для многих, как он утверждает, священнослужителей, а для их подавляющего большинства. Во-вторых, значительная часть духовенства РПЦ встретила революцию не с пассивной «покорностью», а с радостью и, оказывая пастырское воздействие на народ, способствовала углублению её завоеваний. Подтверждением тому, в частности, служат материалы епархиальных, городских и других съездов духовенства, на которых было выражено официальное мнение духовенства РПЦ относительно свержения монархии.

Наиболее чётко официальная позиция рядовых священнослужителей РПЦ в отношении к политическому « перевороту» и к новому политическому строю страны была выражена на созванном по благословению Св. синода1441 Всероссийском съезде православного духовенства и мирян, открывшемся в Москве 1 июня 1917 г.1442. Этот съезд явился своеобразной генеральной репетицией Поместного собора. По общему числу депутатов он был весьма представительным: в его работе принимали участие более 1200 делегатов. Для сравнения: на собравшемся 15 августа Поместном соборе присутствовало 564 представителя духовенства и мирян. Однако среди делегатов Всероссийского съезда отсутствовали, за исключением единиц, представители епископата. Причиной тому было стремление не допустить, чтобы этот съезд по своему статусу стал Поместным собором1443.

На открытие съезда прибыли пять членов Св. синода: первенствующий — архиепископ Карталинский Платон, епископ Уфимский Андрей, протоиереи Н. Любимов, А. Рождественский и Ф. Филоненко. Кроме них присутствовали епископы: Евлогий Волынский, Феодосий Смоленский, Вениамин Симбирский, Иоасаф Дмитровский (управляющий Московской митрополией), Димитрий Можайский, Серафим Бельский, Иннокентий (бывший Полоцкий) и др.1444.

Декларация Всероссийского съезда, принятая на его заключительном заседании 12 июня практически единогласно, являлась как бы обобщением резолюций епархиальных съездов. В ней падение монархии признавалось закономерным и «народоправие» объявлялось лучшей формой государственного устройства. В частности, она гласила: «Приветствуем совершившийся политический переворот, давший церкви свободу самоуправления. [...] Чтим, как граждане, память самоотверженно страдавших и умиравших в борьбе за права народа и благословляем имена живых, ставших во главе народного движения к свержению прежней, потерявшей общее доверие власти»1445.

Резолюция съезда полностью диссонировала с позицией группы монархистов, направивших съезду письмо. В нём содержался призыв делегатам: «настаивайте на том, чтобы у нас было опять царское правление, и боритесь с революционерами, а не шлите им свои приветствия»1446. В приветственныхже телеграммах, посланных съездом М.В. Родзянко и А.Ф. Керенскому, председателю Государственной думы выражалось «глубокое уважение к заслугам [...] в великом деле освобождения родины», а военный и морской министр назывался «главным оплотом вооружённых сил России» и «самоотверженным поборником правды, голосом народной совести и олицетворением русской доблести»1447.

К официальному голосу клириков РПЦ о Февральской революции можно также отнести и слова, обращённые к российскому духовенству от священников — членов Государственной думы1448, которые 4 марта 1917 г. характеризовали смену

формы власти как происшедшую «для блага» народа1449 1450.

Таким образом, Св. синод РПЦ, большинство российских архиереев, Всероссийский съезд православного духовенства и мирян, Всероссийский съезд военного и морского духовенства, большинство епархиальных, широкий ряд городских и благочиннических съездов открыто и официально дали положительную оценку происшедшим в России революционным событиям148. Анализ резолюций этих съездов позволяет сделать вывод, что в 1917 г. российское духовенство в целом относилось к императорской власти не как к сакральной власти помазанника Божьего, а как к переходной форме политической системы, соответствующей определённому историческому этапу развития России1451.


Высшее и рядовое духовенство Русской православной церкви | Священство и царство. Россия, начало xx века 1918 год. Исследования и материалы | В РЕВОЛЮЦИОННЫХ ПРАЗДНИКАХ