home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава шестая. Дуб

Выйдя замуж, Царевна — Лягушка сильно скучала по родному болоту.

Козьма Прутков

«Здравствуй, Дуб!»

«Здравствуй, Яночка! Давно тебя не было видно…»

«Извини, что не заходила. Я по тебе соскучилась…»

«Я по тебе тоже," — он дружелюбно–приветственно зашелестел огромной кроной, девочка запрокинула голову и всё смотрела ввысь — туда, где сквозь зеленую листву пробивались тонкие лучики света. Тупая боль возле сердца успела поутихнуть, Янка всем телом ощущала исходящий от Дуба невидимый мощный поток — он струился через нее и напитывал каждую клеточку прозрачной светлой энергией. Краешком глаза Яна видела свою ауру, та разрасталась как на дрожжах. «Какая я большая…» — промелькнула зачарованная мысль и исчезла, внутри опять стало кристально чисто и спокойно.

«Вот теперь ты готова," — удовлетворенно прошелестел он.

«Я еще немножко посижу?» — с вопросительной интонацией подумала Яна и почувствовала, как Дуб вздохнул от смеха, по резной листве пробежал легкий ветерок.

«Никогда раньше не знала, что деревья умеют смеяться!»

«Никогда раньше не думал, что люди умеют слушать! — подхватил он. Немного помолчал в задумчивости и добавил: — С тобой хотят поговорить, ты разве не чувствуешь?»

«Где?» — она закрутила головой, но никого подходящего для разговора не обнаружила. Лишь две молодые мамы расположились неподалеку с летними колясками и обсуждали свои бесконечные однообразные проблемы, да малыши резвились у подножья дуба. Один белоголовый карапуз раскинул руки и с жужжанием закружил неподалеку от Яны — вероятно, изображая самолет. «Привет!» — мысленно окликнула она, малыш встрепенулся и с удивлением уставился на нее голубыми глазенками. И заулыбался, затем, похоже, застеснялся и спрятался за маму, а та всё рассказывала подруге свою историю без начала и конца:

— Вчера отец его наказал, поставил в угол, так он стоял–стоял, а потом и говорит: «А у тебя душа не болит… на меня смотреть?»

«Ух ты, — ошарашенно сообразила Янка, — вон оно что! Вот это мальчик…»

— Сколько это ему? — сочувственно покачала головой вторая женщина, постарше на вид, покачивая в коляске мирно спящего щекастого младенца.

— Три года. А что ж будет дальше, ты представляешь?..

Малыш опять закружил возле Яны, закидывая светлую головку и размахивая руками, постепенно подбираясь к ней ближе и ближе. Самой бы так повертеться!.. В какое–то мгновение головка ребенка мягко засветилась нежно–сиреневым, красивейшего оттенка цветом. В него вплетались яркими нитями фиолетовые сполохи, всё это сказочным образом мерцало и едва заметно переливалось… Аура была мощная и чересчур для такого крохи большая — раза в три шире, чем у взрослых.

Через несколько секунд сияние исчезло: мальчонка опять стал симпатичным карапузом, а Дуб — просто громадным трехсотлетним деревом. Янка в недоумении потрясла головой и на всякий случай потерла глаза, пытаясь сообразить: было это на самом деле или от всех треволнений померещилось?.. («Шарики за ролики закатились», дурачились они с брательником в детстве.) С другой стороны, не зря ведь Мастер рассказывала, что фиолетовый цвет — самый высокий по вибрациям, цвет седьмой чакры. Как же она называется?.. Такое название смешное…

Малыш замер возле Яны, приподняв домиком светлые бровки, и с любопытством ее разглядывал своими круглыми глазенками. Мальчонкина мама его издали окликнула, словно приревновала:

— Егорка, пошли домой! — с поразительной прытью вскочила со скамейки, бесцеремонно схватила малыша за руку и потащила за собой, волоча свободной рукой коляску и что–то сердито сынишке вычитывая. «Наверно, из тех, кто коня на скаку остановит… ну, и как там далее по тексту!» — неодобрительно заключила Яна. Мальчуган упирался изо всех сил и, кажется, собирался зареветь, вот уже и маленький ротик плаксиво скривил… Янка едва успела помахать рукой на прощанье.

— Ему девочка понравилась, — непонятно кому сообщила сердобольная подруга мальчонкиной мамаши, удаляясь за ними к выходу из парка.

— Пошли, Егор, завтра еще придем! — в последний раз донесся издали энергичный женский голос, прерываемый басовитым ревом, и аллея опустела.

Яна всё смотрела в задумчивости им вслед, погрузившись в свои мысли, забыв на минуту, где находится. И вдруг за спиной раздался незнакомый ломающийся голос, вырвал ее из оцепенения:

— А Вы знаете, что Вы неправильно сидите?

— Не знаю, — она подняла голову: над ней стояли двое парней в темно–синей форме курсантов «мореходки», то бишь мореходного училища. Совсем еще мальчишки, первый или второй курс, вон даже лопоухие уши так смешно оттопыриваются, поддерживая бескозырки… Один с рыжими бровями и разудалыми веснушками по всему лицу по–свойски присел рядом на краешек скамейки (соблюдая, правда, кое–какую дистанцию):

— Все сидят лицом наружу, а Вы внутрь.

— А может, это они все неправильно сидят? — резонно возразила Янка.

Следует заметить, Дуб заслуженно считался любимым местом отдыха горожан. Под ним легче всего было назначать свидания и деловые встречи, уж точно не разминешься:

«Где встречаемся?»

«У дуба.»

«Лады!»

Еще с незапамятных времен Дуб опоясывала выкрашенная в веселый зеленый цвет скамейка, на ней бы добрая сотня человек разместилась. Янка улыбнулась: однако, неплохой способ завязать разговор!.. ВИдение на этот раз по какой–то загадочной причине не включалось, ребята выглядели абсолютно нормально. (Ну и правильно: надо почаще давать ей передышку, а то и так временами опасается за свой здравый рассудок!) Пока суд да дело, рыжий парень — опять не слишком церемонясь — живо перекинул ноги в отутюженных форменных брюках на другую сторону скамьи и умостился уже поближе к ней:

— Ну, тогда и я тоже сяду. Раз такое дело… А как Вас зовут?

«А вот это уже зря!» — Яна вскочила на ноги и подобрала с травы свою побывавшую во многих переделках лицейскую сумку:

— Мне пора! К дому, родному дому.

Парень всё–таки изловчился, выкрикнул вслед (видать, из тех экстремалов, что любят ломиться на красный):

— А где Вы живете? Может, нам по пути!

Янка помахала им издали рукой:

— Счастливо!

И успела уловить прямо в свою спину обиженное:

— У девушки нет настроения…

«Если бы Галька это видела, я б сейчас выслушала… — закружились каруселью унылые мысли. — Ну нет у меня никакого желания знакомиться!»

И, скажем прямо, здесь даже не в рыжем пареньке дело, он–то как раз в полном порядке. (В прошлый раз на аэробике специально поднимали эту тему — ждали Иру, инструктора, надо ж было чем–то языки занять… И все девчонки дружно согласились, что рыжие — они самые классные. В смысле, самые веселые.) Просто каждый раз как бы цветной монитор в голове включается, и на нем послушно высвечивается надпись: «Мое» или «Не мое». Но в основном почему–то «Не мое»…

Яна сокрушенно вздохнула еще в сто пятый раз: даже с Дубом забыла попрощаться, эх!..

В квартире было темно и по–нежилому тихо, только у Янкиной двери наискось лежала слабая полоска света. «Не спит, редиска!» — понял Володя и тихонько заглянул в комнату. Так и есть: малая, облаченная в светло–розовую пижаму, скрючилась у компьютера буквой «зю», не заметила даже, как он вошел. На экране мерцало что–то разноцветное и трехмерное, неожиданно красивое — шипастые шарики и звезды слепили глаза, переливаясь всеми цветами радуги. В полутьме зрелище завораживало… Володя с трудом отвел чуть осоловевший по ночному времени взгляд и легонько потянул дочку за кудрявый хвост:

— Почему не спишь?

— А сколько времени?

— Половина второго.

— Почему ты так поздно? — обращеннная к нему дочкина спина выражала сильное неодобрение и больше того, самую настоящую обиду.

— С ребятами засиделись.

— Вам хорошо-о… — тоненько протянула Яна, по–прежнему упрямо не оборачиваясь.

«Что–то тут не так!» — недолго думая, Володя развернул ее вместе с вертящимся креслом к себе лицом. Так и есть, глаза краснющие — то ли от компьютера, то ли еще от чего…

— С мамой поругались? — отвечать она и не собиралась, независимо пожала плечом. — А ну, посмотри на меня! Глаза как у кролика. Давно так сидим?

Янка немного оживилась, крутнулась обратно к монитору:

— Это моя любимая игра. Смотри, вращаются в пространстве! Прямо гипнотизирует, а?..

Володя наугад пошарил мышью, настраивая таймер в углу экрана, и грозно рявкнул:

— Шесть часов за компьютером! Что ты с собой делаешь?! А ну, марш спать!

Безжалостно позакрывал все «окна» (насчитал их штук десять, не меньше) и выключил многострадальный компьютер — тот, казалось, благодарно заурчал от удовольствия. Янка протестующе воскликнула:

— Эй! А как закон свободной воли?

— Я его отменяю. В том, что касается здоровья, я деспот. Будешь так над собой издеваться — поставлю запрет на игру. Понятно излагаю? Вопросы есть?

Она ничего не ответила. Ну и чудеса, чтоб малая да вдруг смолчала, не ринулась в бой!.. У него мелькнула невероятная догадка, что дочура именно этого и ждала: что он рано или поздно вернется домой и прогонит ее спать, для того и сидела… Вот уже носом клюет, да и глаза слипаются, хоть спички вставляй, и всё равно не сдается, таращится в экран до последнего! Володя решительно подтолкнул Янку в спину, сгоняя с обжитого стула:

— Всё, спать! В темпе вальса. Левой, правой…

Малая поплелась в ванную, спотыкаясь обо что только можно, цепляясь за все углы и судорожно зевая во весь рот. И похвасталась громким шепотом, добредя до порога:

— Я у них все рекорды побила! У меня там такой рейтинг, закачаешься… Надо, чтоб сохранился. Ты ведь настройки сохранил?

— Я кому сказал: марш в кровать? — преувеличенно грозно осведомился Владимир. (Не сохранил ведь, как пить–дать… Завтра малая устроит плач Ярославны с заламыванием рук и патетическими возгласами: «Ну как ты мог?!») Блюдя отцовский авторитет, Володя сдвинул брови еще сильнее, Янка негодующе фыркнула и скрылась за дверью.

Теперь раньше двенадцати точно не встанет — хорошо еще, завтра суббота. Ему–то что — пускай хоть до вечера спит, раз выходной! — зато Марина может воспринять, как хороший повод поскандалить.

Но эти его пессимистические прогнозы не подтвердились. Еще задолго до полудня Янка уже читала в своем любимом кресле, уютно подобрав под себя ноги и пристроив книжку на особо не возражающего против подобного обращения кота. Компьютер (к Володиной вящей радости) мирно отдыхал, зато из магнитофона доносилось что–то красивое и протяжно–грустное, неизвестное Владимиру:

«Прощальных белых поцелуев след во мне,

Ты не вернешься.

Меня рисуют мелом на стене,

Ты не вернешься…»

«Нет, чтоб что–нибудь попроще, как все девчонки ее возраста: «Ля–ля, я сошла с ума!..» — усмехнулся он про себя. Звук все же не прикрутил, сдержался. (Если верить родительским рассказам, он и сам в юности был порядочным лоботрясом, врубал музыку так, что стены ходуном ходили. То Высоцкий с утра до вечера, то «Битлз» с их ранними альбомами. Как только мама с отцом все это вытерпели?.. Так что Янку теперь сильно и не помуштруешь, совесть не позволяет: яблочко от яблоньки, как говорится.)

— Бонджорно, принчипесса! — поздоровался по–светски. — Голова болит?

— Не-а!

Ишь ты, свежая как огурчик, а колени–то в крупных синяках! Вот тебе и великовозрастная девица, почти на выданьи…

— Откуда столько синяков?

Малая заметно ожила и принялась деловито перечислять, поочередно тыкая пальцем, как дорогие сердцу награды:

— Это я об стол, это в двери не вписалась… А это от ожога.

— Ожога? — переспросил Володя с нажимом.

— Ну да, вытирала коленом сковородку. А она оказалась горячая. Я их тональным кремом замазываю, если на улицу надо выйти… — и подозрительно зыркнула глазищами: — Чего ты смеешься?! У меня по гороскопу предрасположенность, и вообще!..

— Что читаешь? — быстро перевел он тему, пока дочура не обиделась, и развернул книгу к себе лицом: — «Аштар»? Что–то новое…

На обложке величественно плыли космические корабли и взирали со строгостью звездные лики, иначе их и не назовешь… Не переболела еще. Это «патологическое», по словам Марины, увлечение фантастикой и фэнтэзи она переняла от него: вместе столько всего перелопатили! Сейчас уже и не верится. Начинали с Кира Булычева, историй про Алису, и Володиных любимых Стругацких — один «Понедельник начинается в субботу» чего стоит, шедевр! Перечитав отечественную фантастику, потихоньку переключились на зарубежную: «Саргассы в космосе», «Заповедник гоблинов», «День триффидов» — да разве все упомнишь…

Честно говоря, Владимир был просто счастлив, видя, как этот строптивый и своевольный маленький человек с восторгом глотает его любимые книги и слушает ЕГО музыку — тех же «битлов», «Скорпионс», «Аббу», «Юнону и Авось», Высоцкого… Прямо распирало от гордости, хоть никому бы и в жизни не признался. Правда, глаза она себе тоже примерно в те годы испортила, это он не досмотрел…

А Янка между тем пустилась в пространные запутанные объяснения, в которых начисто терялась всякая логика:

— Аштар — это командир межгалактического флота, он сейчас находится вокруг Земли. В тонком плане. Они следят, чтоб на Земле не началась ядерная война.

— Фантастика? — зачем–то уточнил Володя.

Она замахала от возмущения руками, тараща на него и без того круглые карие глаза:

— Нет, это на самом деле! Ты что, не слышал?

Всё еще думая о своем, он медленно покачал головой. Янка с большим неодобрением заключила:

— Что–то ты совсем отстал от жизни.

— Да куда уж нам, неумытым! Три класса церковно–приходской школы, — наконец–то она рассмеялась, всю серьезность и глубокомысленность точно ветром сдуло. — Как у тебя с деньгами?

Дочь тяжело вздохнула и одновременно завела глаза куда–то под потолок, брови страдальчески надломились… М-да, с такой мимикой только в театре играть, на драматических ролях!

— Понятно, держи, — стараясь не слишком заметно улыбаться, Володя протянул ей несколько купюр. Янка не торопясь заложила их между страницами книги и с достоинством произнесла:

— Спасибо.

Ишь ты, почище коронованной особы! И где только так навострилась?..

— Сегодня я занят, а на завтра ничего не планируй, пойдем погуляем. Расскажешь про этого своего…

— Аштара, — строго поправила она, не принимая Володин легкомысленный тон.

Вот и пора уходить. Дочка будто почувствовала его мысли: вскочила с кресла и потеребила Владимира за рукав, словно не зная, куда деть руки:

— Так хорошо, что ты приехал! И не из–за денег, ты не думай… Мне столько всего нужно рассказать! — она запрыгала вокруг него, как маленькая, потом с размаху повесилась на шею и задрыгала от избытка чувств босыми ногами с младенчески розовыми пятками: — Столько всего произошло!..

Только тут Володя заметил, что Марина стоит в дверях и смотрит на них двоих с очень странным выражением на лице… Перехватив его взгляд, жена словно бы очнулась и юмористически прокомментировала:

— Какая любовь!

«Похоже на то, что сегодня в хорошем настроении. Это плюс, " — отметил про себя Владимир и развернулся к дочери:

— Мама ревнует. Ну, я пошел.

Марина промолчала, а Янка выкрикнула вслед:

— Счастливо!

Даже не оборачиваясь, Володя чувствовал спиной дочкин взгляд, видел почти наяву: вот она стоит, вытянув тоненькую цыплячью шею, и смотрит, как он уходит.

«Не для того ли и деньги даешь, чтоб откупиться? Опять выходной и неотложные дела…» — промелькнула крайне неприятная мысль. Но Володя ее отогнал: не время сейчас заниматься психоанализом! Дело на этих выходных предстоит слишком важное, распыляться направо и налево не следует: как гласит народная мудрость, «мухи отдельно, котлеты отдельно».

— Может, и меня обнимешь?

Мама прижала ее к себе, будто никакого скандала вчера и не было, а всё плохое просто приснилось. Это удручало Яну больше всего: никогда не знаешь, чего от нее ожидать! Сейчас вроде благодушная и всем довольная, а через пять минут, не дай Бог, взорвется… Как по минному полю идешь, удовольствие сомнительное.

А мама всё не выпускала ее из своих объятий — стоять было страшно неудобно, через полминуты затекла и заколола миниатюрными иголочками шея. Повезло еще, что они примерно одного роста.

— Ох, Янка! И чего б нам не жить в мире?..

— Я только «за».

— Ну занимайся, — мама решительно отстранила ее от себя, — в понедельник у тебя английский.

И неторопливой императорской походкой выплыла из комнаты — вероятно, посчитала родительский долг выполненным.

Янка поморщилась, точно кислого уксусу ей предложили: ну надо же, все–таки умудрилась испортить выходной! Опять взялась за книгу, но занудная мысль уже прочно засела в голове и ломала весь кайф. Для очистки совести наскоро полистала учебник — Санта Мария Клеопатра, да здесь несколько страниц! Стоит ли говорить, что настроение испортилось окончательно и бесповоротно… Яна быстро, по привычке не глядя, набрала знакомый номер:

— Галька, привет! Ты английский учить будешь? Там так много…

— Я шпору пишу. Меня Оксана по–любому не вызовет, — подругин голос звучал приглушенно, вроде из далекого космоса: Земля — Земля, прием!.. Яна представила, как Галька выводит (на этот раз на ладони) микроскопические буковки, высунув от усердия кончик языка и прижав трубку плечом к уху. И развеселилась:

— Ты сейчас пишешь?

— Ага…

Картинка перед глазами казалась на удивление яркой и живой, похожей на мультяшную. Может, так оно и есть?.. Ясновидение открывается всё шире и шире, ха!

— Ты что вечером делаешь? — без всякой надежды спросила Яна.

— У меня свидание.

Ну конечно, жизнь кипит у всех, кроме нее!..

Янка сегодня надела свой любимый сарафан, перешитый из ее, Марининого, старого платья — только обрезала по фасону «короче некуда» и прицепила бретельки. Володька вряд ли обратил внимание, а ведь именно в этом платье Марина была, когда они познакомились на выпускном вечере в педучилище. (Теперь подобные мероприятия называют дискотеками, а тогда еще звали по старинке, просто и понятно — танцы…) Вот и сейчас прямо сердце екнуло от этих крепдешиновых цветочков, словно себя–девчонку увидела!

Она в тот вечер была особенно хороша. Она еще до сих пор очень даже ничего, но тогда чувствовала себя «на гребне» и знала, на уровне дремучих женских инстинктов ощущала: что–то должно произойти. Яркое голубое в цветах платье издали выделялось в толпе, немудрено, что он ее заметил — бравый моряк при полном параде, косая сажень в плечах, красивый и слегка нахальный. (Таким сразу показался, доверяй после этого первому впечатлению!) Лишь намного позже признался, что минут десять собирался с духом, чтобы подойти — слишком уж она выглядела неприступной…

Хотя то, что волновался морячок–то — это было видно и без микроскопа. И пошутил до крайности неудачно, провожая ее до студенческого общежития: «Марина — в переводе с греческого «морская». Какой из этого вывод? Нам с Вами по пути…»

Да только по пути ли?.. Эх, Володька, Володька! Вот говорят, с милым рай и в шалаше, а у них вышло с точностью до наоборот. Пока ютились в тесной малосемейке, с двумя малыми детьми в одной комнате, всё шло как по маслу — тишь да гладь, да пониманье… Зато как переселились в квартиру, по тогдашним меркам настоящие хоромы, там уж завертелось по другой поговорке: нашла коса на камень! Характер–то у обоих еще тот, никто первым и в жизни не уступит (а тем более Володька, твердолобый экземпляр). Каждый день нервотрепка: хоть раз бы в жизни смолчал, так нет!.. И после этого хватает совести обвинять, что она, видите ли, скандальная!

Но хватит об этом, главное сейчас — дети. Ярослав уже взрослый, такой парень вымахал, что только диву даешься… Да и Янка почти выросла, каждый день свой норов показывает, взяла моду! Со Славой–то понятно, в отца пошел, а вот с дочкой так сразу и не разберешь: иногда кажется, на нее похожа, а бывает, повернет изысканно–аристократически голову — ну вылитый Володька! Характером точно в Вишневских, а жаль… Как только приезжает отец, она, Марина, перестает для дочери существовать. С самого детства Янка смотрела на него с немым обожанием: что бы ни случилось, всё папа да папа, а мама — как бесплатное приложение! Мол, на безрыбье и рак рыба. Иногда очень обидно бывает, хоть на стенку лезь — для того ли растила, во всем себе отказывала? Думала, девочка всегда будет ближе к матери, а оно вон как обернулось…

Ну да ладно, что сейчас вспоминать, себе душу изводить! Вот уйдет Владимир в рейс — потихоньку всё наладится.

Чего–чего, а такой роскошной золотой косы у Марины в Янкином возрасте не было, да и вообще никогда не было, не хватало терпения отращивать волосы. В этом Яна однозначно мать переплюнула, не зря же на море этим летом ее прозвали «Варвара–краса, длинная коса». Что и говорить, Марина, как скромная родительница, была вне себя от гордости: так пощекотали самолюбие! Одна беда, заплетает свою красу дочка в основном дома и явно из практических соображений, а на улицу вечно норовит шевелюру–то распустить и взбить полохматее. Наверно, чтобы было посовременней — чем страшней, тем модней! Неужели косы стесняется? Хоть бы не вздумала обрезАть, а то с нее станется…

Яна обмакнула кисточку в ярко–желтый и провела по расправленной на полу черной футболке, вышло слегка овальное солнце. Сейчас приделаем лучики, такая славная арт–терапия получается… Потерла натруженные ползаньем по ковру колени и краем глаза заглянула в учебник — как ни крути, а придется совмещать приятное с полезным:

— I raisе my voice against powerfull monopolies, against their distructive force! What have they done to the Earth? They've turned our land into a desert of concrete and stone… («Я поднимаю свой голос протеста против могущественных монополий, против их разрушительной силы! Что они сделали с Землей? Они превратили нашу планету в пустыню из камня и бетона…»)

«Ну да, попробуй такое запомнить!» — Янкины мысли бродили, как по лабиринту, по множеству извилистых ходов, и ни в одном из них английским даже близко не пахло. Она с бульканьем поколотила кисточкой в дежурной банке с водой, Гаврюха хищно прищурил зеленые в крапинку глаза и медленно пополз по–пластунски, не отрывая взгляда от вожделенной добычи. Яна строго ему пригрозила:

— Гаврила! И не думай! — и по инерции добавила: — Don't even think.

Английский Гаврюха всегда понимал с полуслова — что да, то да… Или просто сердитые нотки в ее голосе расслышал, потому как моментально перевернулся на спину и замахал в воздухе всеми четырьмя лапами в аккуратных белых носочках — лежачего не бьют. Вот хитрюга!

— Какой же ты кот? Ты у меня собака! — Янка почесала Гавриле живот в самом любимом месте, под грудкой, тот изогнулся невообразимой дугой и всеми силами показывал, как ему приятно: — В прошлой жизни ты был собакой, а?

Гаврюха ничего не ответил — очевидно, не был так уверен.

Оглушительно затрезвонил звонок, через полминуты хлопнула, как от сквозняка, входная дверь, и из прихожей послышался шум и женские голоса вразнобой, будто человек десять туда набилось. Яна высунула нос из своей комнаты: о ноу, только не это! Как говорят в подобных случаях одесситы, которых у них в Городе полным–полно: «Держите меня десять человек!» Пришли мамины подруги–морячки, не слишком–то Янка их жаловала…

— Привет, дорогая! А мы мимо шли, подумали: дай зайдем!

Голос тети Люды звучал душераздирающе громко, словно на торжественном собрании по поводу юбилея какой–нибудь правительственной шишки. Как обычно.

И без секунды промедления мамин голос на тон выше:

— Яна! Иди мне помоги!

Только этого ей сейчас не хватало для полного счастья!..

Они уже расселись на кухне, точно у себя дома. Тетя Люда выставила на середину стола бутылку мускатного розового вина (она с пустыми руками никогда не приходит) и теперь сияла, как начищенный до блеска медный таз. Тетя Аня по–скромному пристроилась в углу возле холодильника, нервно вздрагивая от его натруженного рыка, а мама ловко сооружала угощенье и командовала на всю катушку, поминутно на них покрикивала, как полководец:

— Дай еще чашку! — это Яне. — Ну что ты сидишь, открывай! — уже Людмиле. — Сок будешь? — опять через плечо дочери, та отрицательно замотала головой и сжала губы, чтоб не сболтнуть что–то ненужное.

— Ну, девочки, за нас!

— Хорошее вино! Может, и Яне немножко? — Тетя Аня была самая из них молодая, с младенчески чистыми голубыми глазами и вечно удивленным выражением лица. Она Янке даже нравилась, иногда.

— Ей не надо! — мама безапелляционно всё решила за нее. Яна и так бы не пила, но про себя вспыхнула: опять лишний раз продохнуть не дает!

— Ну почему? Красные кровяные тельца!.. — популярно объяснила тетя Люда, прищуренным глазом разглядывая бокал на свет.

«Какие же они красные, когда вино розовое!» — съязвила мысленно Янка и, воспользовавшись моментом, направилась к двери. Но мамин голос догнал на полпути:

— Яна!

— Что?

— Принеси салфетки, в гостиной! — и с каким–то нездоровым удовольствием объяснила подругам: — Вон как смотрит, не любит!

— Ну мы же понемножку! Хорошее вино…

— Так значит, твой пришел с рейса? Надолго?

…И надо же было зайти именно в этот момент! Покопалась бы еще немного в серванте, разыскивая бумажные салфетки, и ничего б не случилось, всё было бы в ажуре… Больше всего на свете Яна не переносила, когда мама вот так вот откровенничала перед практически посторонними людьми, выкладывала всю их семейную подноготную.

— Не знаю! Как по мне, так можно уже обратно, в следующий, — небрежно отмахнулась мать.

— Не соскучилась? — недоверчиво вскинула тонкие брови тетя Аня. И мама ответила…

Янка застыла у раковины, отвернувшись с деланным безразличием, но и со спины было прекрасно видно, что слушает очень внимательно. Даже уши, казалось, оттопырились от напряжения — а как же, любимого папочку зацепили!.. В Марину словно черт вселился: и понимала, что несет, но остановиться было уже невмоготу:

— Я тебя умоляю! Я же замуж выходила по рассчету, с самого детства решила: если уж замуж, то только за моряка дальнего плавания! И чтоб с опытом работы, не первый год! Чтоб деньги привозил! Несколько лет перебирала, было из кого, а в двадцать два года Володьку встретила. Он в меня сразу влюбился, а я его не любила.

— Почему? Он у тебя мужик красивый, — хохотнула гусарским басом Людмила и залпом опрокинула в себя остатки муската из бокала.

Дочка по–прежнему стояла спиной, не оборачиваясь, худенькие лопатки по–особенному неприкаянно выпирали под тем самым голубым летним сарафаном. Сколько раз Марина ей талдычила, чтоб не горбилась — всё как об стенку горохом! Аня с другого конца стола делала отчаяннные знаки и трагически морщилась — ты смотри, какая деликатная выискалась! Может, и вправду пора бы уже прикрыть рот, но куда там — вино как раз начало оказывать свое предельно расслабляющее действие. К алкоголю она, Марина, непривычная: и сколько там выпила, грамм двести, а уже пробрало:

— Ничего, пускай слышит! Я так и хотела: чтоб с деньгами был и чтобы дети были красивые, всё получилось!

Люда, прихлебывая свой мускат, с довольным видом посмеивалась — еще бы, самая «клубничка» пошла! Зато Анька по–монашески отводила глаза и улыбалась кривовато–стесненно — было видно, что ей ужасно от всего этого неловко:

— Да, Янка у тебя красавица…

— Она рисует хорошо. Закончит лицей, пошлю ее в Москву на модельера. Раз на экономику не хочет….

Боевой запал потихоньку сошел на нет: и в самом деле, что это она так завелась? Сейчас уже и не вспомнишь, с чего всё началось, такой сыр–бор разгорелся… Кстати, а где Янка? Только что ведь стояла здесь!


Глава пятая. Мама | Если ты индиго | Глава седьмая. Каратист