home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава пятая. Мама

Понимание — всего лишь частный случай непонимания.

Козьма Прутков

Кот, как полагается, встречал хозяйку у двери: танцевал на задних лапах, задушевно мяукал и вовсю размахивал хвостом. Соблюдая ежедневный приветственный ритуал, Яна подхватила его на руки:

— Гаврюха, привет!

Мама, судя по всему, давно ее караулила: выскочив из гостиной, даже не поздоровалась, а начала прямо с места в карьер:

— Почему ты не в художке?

— Я с аэробики. Я устала, — Янка с размаху плюхнулась на диван, не выпуская из рук кота, и по старой привычке подобрала ноги. «Значит, нормально переодеться не получится," — с каким–то вымученным олимпийским спокойствием заметила про себя. Только вот надолго ли его, спокойствия, хватит?..

Гаврюха ластился к ней по полной программе: игриво толкал ушастой головой, распушивал роскошный, похожий на трубу хвост, приглушенно мурлыкал и ворчал, напоминая по звучанию хорошо смазанный мотор. Явно выпрашивал свою колбасу. Как–то не укладывалось в голове, что всю эту богатейшую звуковую гамму издает один и — скажем прямо! — не таких уж гигантских габаритов кот. Вот голова у него большая, это да — широкая и лобастая, как у математического гения, этим он сильно отличается от остальных кошачьих сородичей. Но Янку это никогда не смущало, скорей наоборот — она еще с самого начала авторитетно всем заявила: «Широкий лоб — значит, умный, много мозгов.»

И в самом деле, их Гаврюха по многим параметрам не вписывался в обычное определение «домашнего животного», аж никак! Уже не раз Яне казалось, что кот исподтишка за ними всеми наблюдает и складывает о каждом свое (причем далеко не всегда благосклонное!) мнение. Не зря ведь она пришла в неописуемый восторг от ловко подсунутой папой новой книжки, которая так и называлась: «Жизненная философия кота Мура». (Кажется, Гоффмана.) Книжный котяра там в строгом секрете от хозяина выучился читать и писать, чтоб на закате жизни накатать свои мемуары и издать их солидным тиражом. С тех пор Янку временами одолевали не очень умные мечты…

Гаврила появился у них прошлой осенью и с тех пор прочно влился в семейный быт (так бы ее мысль озвучила, наверное, мама). Подобрали его вместе с отцом в прямом смысле на помойке — впрочем, об этой пикантной подробности сразу же договорились перед мамой не упоминать. А то результат предвидеть несложно, угадываем с трех раз…

Дело было так: возвращались домой теплым безлунным вечером, над головой сгущались синие сумерки и ветер порывами доносил не слишком благовонное «амбрэ» из соседнего мусорного бака. И вдруг как раз из–за этой мусорки послышался отчаянный писк. Когда подошли поближе, прямо им под ноги выкатился крошечный котенок, больше похожий на комочек серого пуха, взъерошенный и перепуганный. (Яне показалось, что он еще и ходить не умеет, до того неуверенно покачивался на растопыренных для равновесия лапках. И еще стало страшно, что малышонка вот–вот подхватит встречный ураганистый ветер и унесет в неизвестном направлении, как девочку Элли из Канзаса…)

Недолго думая, Янка присела перед ним на корточки и котенок, должно быть, почувствовал, что сейчас решается его сиротская судьбина. С поразительной ловкостью вскарабкался по ней, как по дереву, оставляя следы затяжек на новом свитере, и крепко уселся на плече. Никакими силами не удавалось его отцепить, пищал обиженно с верхотуры, разевая крохотный рот с мелкими острыми зубками. А под конец перебрался на голову и пребольно вцепился в волосы, это вообще было что–то с чем–то!..

На Янкины отчаянные просьбы, не отличавшиеся особой оригинальностью — «Ну, па–ап, ну давай заберем себе! Ну пожа–а–луйста!..» — отец не возражал. Только поставил одно–единственное условие, процитировал назидательным тоном из своей любимой «Агни–йоги»: «Заводить домашнее животное можно лишь в том случае, если вы полностью уверены, что будете относиться к нему точно так же, как к любому другому члену семьи». Яна без раздумий согласилась: как показало время, это было совсем не трудно.

Зато мама, разумеется, закатила сцену — примерно такую же, как в «Простоквашино»: «Ну что ж, выбирайте: или он, или я!» Хотя тогда им с папой было не до смеха: с огромным трудом пришли к мирному соглашению, что котенок останется пока что на неделю, вроде испытательного срока. Ну а там, как любят говорить у них в лицее, «будем посмотреть»… Особое подозрение у мамы вызывали Гаврюхины крупные уши, из–за них котофеус сильно смахивал на симпатичную летучую мышь. Но Янка и в этом усмотрела признак благородного происхождения (которого там и в помине не было, чего уж душой кривить! Как говорится, кот дворовый обыкновенный с элементами полосатости.).

В конце концов всё сложилось как нельзя лучше, даже мама со временем сильно к Гавриле привязалась, вот только звала его упорно Мурчиком. (У нее всегда так: сперва накричит, а потом накормит до отвала самым вкусным — видимо, для компенсации.) Однажды Яна застукала эту сладкую парочку на кухне: ее обычно такая практичная и рациональная мама скармливала Гаврюхе куски дорогущей сухой колбасы и горестно при том приговаривала: «Один ты меня понимаешь!..»

Но сегодня она находилась в менее добродушном расположении духа, Яна это сразу уловила по недовольно поджатому рту и чуть прищуренному оценивающему взгляду. Мама зачем–то поправила белоснежную кружевную салфетку на журнальном столике и смахнула невидимые невооруженным глазом пылинки:

— Конечно, она устала! Я же говорила: выбери что–то одно. Так нет, надо было всё сразу! В результате что? Гимнастику бросила, рисование бросила! Наплевала на всех!..

Яна схватила первый попавшийся журнал и уткнулась в него носом, но читать было невмоготу:

— Художку я не бросила! Просто у меня сейчас нет времени.

Мама ее не дослушала, перебила на полуслове:

— С музыкалки столько раз звонили, даже домой приходили! «Пожалуйста, ей надо заниматься, у нее абсолютный слух!»

Янка с чертовски высокомерным видом обронила, по–прежнему не поднимая головы от своего журнала:

— В первый раз слышу!

Если б она только знала, как ее, Марину, раздражает этот презрительный тон!

— А гимнастика? Вот так и останешься… подающей большие надежды. А жизнь пройдет!

Впервые за весь разговор Яна посмотрела ей прямо в глаза и довольно ехидно, в своей обычной манере, спросила:

— Интересно, ты это про меня говоришь? (Янка почти все свои остроумные реплики начинает с этого «интересно», словечко–паразит.)

— А про кого еще? — настороженно прищурилась Марина.

Дочка вскочила на ноги и взволнованно зашагала по комнате, точно ей на одном месте в упор не сидится. Ужасно надоедливая привычка, и в кого она такая нервная?.. Янка тем временем что–то с жаром доказывала, отчаянно жестикулируя. Марина с трудом заставила себя прислушаться:

— Слушай, я не виновата, что у тебя не получилось стать гимнасткой! Это твоя мечта, а не моя! Мне это не надо.

Мама не ответила, только посмотрела на нее непонятным, до странного неуверенным взглядом. Еще никогда, кажется, Яна ее такой не видела — она ведь всегда и всё знает лучше других… Помолчав, мама вздохнула с видом невинной страдалицы и мирно поинтересовалась своим самым обыкновенным спокойным голосом, каким приглашают вечером к столу:

— А что тебе надо?

Янка заколебалась: давно они не разговаривали по–нормальному, она–то уже и забыла, как это делается… Мама доверительным, почти что интимным тоном подбодрила:

— Ну давай, я слушаю!

«Рискнем!» — решилась Яна и осторожно, как на дымящемся вулкане, начала:

— Если тебе интересно… Я хочу… — она чуть–чуть помедлила, собираясь с мыслями: — Хочу быть обычным счастливым человеком, делать то, что мне нравится. Быть в гармонии с миром, с собой, чтоб внутри была тишина… — она приложила руку к груди и неожиданно точно плотину изнутри прорвало, слова полились страстным потоком: — Чтоб не надо было ни с кем соревноваться, я этого больше всего не люблю!.. Знаешь, какая у меня в детстве была мечта? Что когда–нибудь все люди будут жить в мире и согласии, все будут друзьями. Сколько людей на планете, столько и друзей. И каждый особенный, нету лучших или худших, каждый…

И осеклась, словно ледяной водой из–за угла окатили: мама иронично улыбалась прямо ей в лицо:

— Влияние твоего папы! Даже слова те же самые.

«В последний раз!.. — вспыхнув до кончиков ушей, с немым ожесточением снова и снова повторяла про себя Яна. — Больше так не попадусь!»

И молча вышла из гостиной, совершенно забыв про кота. Тот недоуменно–обиженно уставился ей вслед, затем мягко спрыгнул с дивана и преданно потрусил за хозяйкой, подергивая хвостом.

Янка укрылась в своей комнате, плотно прикрыв за собой дверь. Лицо нестерпимо горело, как после публичного унижения — желая унять это жар, она прижала ладони к щекам. (Что–что, а руки у нее круглый год холодные, сойдут вместо компресса…) Мелькнула молниеносная шальная мысль закрыться на замок, но в последнюю секунду передумала, решила не усугублять ситуацию. (Потому как ни для кого не секрет, что запертая дверь на маму действует, точно красная матадорская тряпка на боевого быка родом из Кастилии. Была уже пара эксцессов!..) И обвинять во всем случившемся, по сути дела, некого, сама виновата: нашла перед кем душевный стриптиз устраивать! Прекрасно ведь знает, что люди не меняются — во всяком случае, не вот так по волшебству за один час…

Но мама, по всей видимости, с ней еще не закончила (все–таки Яна неплохо ее за эти годы изучила!). Войдя в комнату, мать по–дружески присела в скрипучее кресло напротив, как будто бы ничего особенного и не произошло минуту назад в гостиной:

— Про то, что ты говорила… Всё это очень красиво, но с такой философией далеко не уедешь.

Сил с нею пререкаться больше не было никаких, но Янка упрямо отчеканила, с независимым видом разглядывая потолок с висячей хрустальной люстрой:

— А я не хочу никуда ехать! Для меня это неважно.

— Что вообще для тебя важно?! — мама сорвалась на свой обычный крик. Тут бы собрать негустые остатки благоразумия и прикусить язык, но в Яну словно упрямый чертик вселился (или, по–простому да по–народному, неистребимый дух противоречия):

— Ты всё равно не понимаешь! Что тебе ни говори!..

Вот эту тему поднимать не следовало: мама завелась пожарной сиреной еще громче, чтобы все соседи в радиусе километра услышали:

— Конечно, мать ничего не понимает! Только она одна всё понимает!..

— Ты слышишь только себя!!! — закричала Яна изо всех сил, перекрыв на секунду мамин высокий пронзительный голос. И в отчаянии выпалила то, что за последние полгода сотню раз рвалось наружу, не решалась только озвучить: — Из–за тебя у меня даже детства нормального не было! Каждый день после школы или гимнастика, или музыкалка, или английский! А жить когда, спрашивается?.. Ну ничего, теперь я буду делать только то, что хочу!

Выдав без передышки эту тираду, Яна подхватила с пола свою лицейскую сумку и стремглав ринулась к двери, а вслед неслось до боли знакомое:

— Я на тебя всю свою жизнь потратила! Всё, что угодно, лишь бы только Яночка занималась! Неблагодарная!..

…Как же всё могло так получиться? Жизнь, еще совсем недавно четкая и упорядоченная, летела «коту под хвост», как любит попрекать мама. Их Мастер Рейки сейчас бы, наверное, сказала: «Не проживайте жизнь за других людей.» Пускай даже эти другие — твои дети; какая, собственно, разница?! Но только вряд ли мама это поймет, к сожалению…

Что самое обидное, кое в чем она права — не во всем, конечно, но всё–таки… Раньше перед Яной стояли конкретные цели и задачи, жизнь была расписана лет на десять вперед. Правда, не ей самой, а понятное дело кем: закончить лицей, поступить в универ на экономиста или бухгалтера. Получить диплом, удачно выйти замуж. Работать до пенсии… Ударно сыграть в ящик, протрудившись пятьдесят лет в одной и той же конторе, с восьми до пяти… Несчетное количество раз Янка слышала, как мама со вкусом расписывает ее, Янино, будущее (это у нее самая любимая фишка), и каждый раз прямо подташнивать начинало! То ли от громыхающего чем–то железным слова «экономика», то ли от этого «замуж»… В общем, хороший бы экономист получился! А про остальное и говорить нечего. Почему–то так тоскливо и страшно становилось после маминых восторженных монологов, хоть волком вой…

Всего месяц назад Яна начала задумываться, чего же на самом деле хочет она — не какой–то там дядя с улицы, а она сама. Получилась далеко не экономика, ну прямо типичное «не то»! Попробовала поговорить на эту тему с мамой, а та, похоже, перепугалась, как в том докторском сериале, который Янка иногда слушает краем уха: «Мы ее теряем!» И сразу начала давить нахрапом и криком, чтоб настоять на своем, да только со Скорпионами так нельзя, дохлый номер: тут же подмывает сделать все наоборот! Наверно, уже чисто из вредности.

На гимнастику мама ее привела в четыре года. Сначала отдала на спортивную, Янка даже какие–то соревнования там выиграла (хоть и была, кажется, самой маленькой среди участников). Помнит лишь, как одним махом пробежала по чудовищно высокому бревну, а потом долго висела на брусьях, делая «уголок». Незнакомые взрослые со здоровенными секундомерами столпились вокруг и ждали, когда же девчушка не выдержит и упадет, но Яна держалась до последнего, хоть и нестерпимо, до судорог, болели и отнимались руки… В награду за свое невиданное мужество получила почетную грамоту (мама еще долго ей хвалилась перед всякими залетными знакомыми) и белобрысую куклу Сашку, похожую на Буратино, со складными руками и ногами. (Все подружки в детсаду обзавидовались, ходили следом хвостом и упрашивали дать «подержать». Особенно Галька канючила, она в этом деле спец… Вот ведь, на заре туманной юности — а настолько врезалось в память!)

Что и говорить, мама была полна самых радужных надежд, но всего через год Яну с этой спортивной гимнастики «поперли». Тренер заявила, что у девочки слишком хрупкие, тонкие в кости руки — а вдруг надломятся, когда будет делать стойку?.. «Я не хочу потом за нее отвечать!» — это Яна помнит превосходно, и еще ярче — впервые в жизни чувство предательства с миндально–горьким привкусом, как от раскушенной вишневой косточки. Совсем недавно все в один голос уверяли, что она такая многообещающая, везде ей прямая дорога, а теперь бац — и за бортом, никому не нужна…

Зато матушка, как всегда, не растерялась и определила ее на художественную гимнастику в том же самом спортивном клубе «Динамо», что неподалеку от дома. Там сразу пошло на лад, Янка была довольна, бегала почти каждый день после школы. (Разве что тренера слегонца побаивалась, дама попалась крутого характера: такой бы спецназовцев тренировать, а не субтильных девчонок!) Но только полгода назад всё самым неожиданным образом оборвалось, точно отрезало. Яна никому об этом не рассказывала, да и вряд ли бы кто понял… Покрутили бы пальцем у виска, как Галькин Андрэ: дескать, «лечиться, лечиться и лечиться!» Но что–то в тот раз произошло, ранней весной на городских соревнованиях, и поставило на маминых спортивных надеждах жирную окончательную точку…

Янка разминалась, пристроившись в углу в плотно забитом гимнастками маленьком зале. Вот–вот намечался ее выход: после долгих мучительных колебаний она остановилась–таки на упражнении с лентой. За номер без предметов была полностью спокойна (техника у нее хорошая, справится), а вот лента — это серьезней, здесь нужна полная концентрация… Только настроилась на рабочий лад, как подскочила та самая мужеподобная тренерша Лариса Павловна и принялась давать последние наставления — главное, что вовремя:

— Только смотри, не растягивай! В темпе, с выражением, с улыбкой… Запомни: нам надо первое место!

Сердясь, что ее отвлекают, Яна не удержалась, брякнула на автопилоте:

— А если не первое? Что тогда, застрелиться?

— Я не поняла, что это за настрой? Думаешь, я просто так тебя столько лет тренировала? Вот сегодня мы и посмотрим, на что ты способна! Серьезных противников здесь нет, одна мелочовка…

Лариса Павловна еще долго и упоенно о чем–то разлагольствовала — про момент истины или что–то в этом роде, — но Яна уже не слушала, настроение упало ниже абсолютного нуля: «Ей до меня никакого дела нет, главное — чтоб место заняла! А как я живу, что меня волнует — ей это всё до лампочки…»

Звучало, конечно, глупее некуда, Янка и сама отлично понимала: ну действительно, какое тренерше до нее дело?.. А потому решила выложиться на полную, пускай даже просто для себя — да ну их всех с этим местом к соответствующей бабушке!

Начало прошло удачно: лента, казалось, была продолжением руки, сама взлетала и приземлялась точно там, куда ее мысленно посылали. Но тут взгляд случайно упал на Ларису Павловну в дверях громадного полупустого зала: та делала непонятные судорожные движения руками, сжимая что–то в воздухе, словно невидимую гармошку. Пухлые ладони мелькали туда–сюда, как в сурдопереводе на канале новостей, затем короткий наманикюренный палец выразительно постучал по циферблату наручных часов. «Не растягивай!» — услышала Яна где–то внутри. Лента внезапно обрела независимость и упала совсем в другую сторону, а судьи всё смотрели и смотрели неумолимыми глазами, и время растянулось до бесконечности…

После соревнований Лариса Павловна к ней и близко не подошла, сделала вид, что не заметила. Стояла в десятке метров, презрительно развернувшись спиной, и поздравляла кого–то другого с первым местом… То и дело поводя богатырскими плечами, громогласно восклицала свое коронное, набившее оскомину еще с пяти лет: «Девочка должна быть изящная, как статуэточка!» Незнакомые девчонки по соседству украдкой хихикали, подталкивая друг дружку локтями, и то одна, то другая грациозно вытягивали ноги с натянутым носком, изображая «статуэточку». А Янка, сидя на позорной скамье и стаскивая с себя получешки, с предельной ясностью поняла, что больше туда не вернется. Опять противный вкус миндаля во рту и тяжесть в груди в том самом месте, как в детстве на спортивной гимнастике… Что–то не складывается у нее со спортом, типичное не то. Да что за наваждение, и прицепилось же это «не то»!


Глава четвертая. Аэробика | Если ты индиго | Глава шестая. Дуб