home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава третья. Рейки

Чужая душа — потемки… Особенно, если повернуться к ней задом.

Козьма Прутков

Стараясь не шуметь, она осторожно открыла дверь своим ключом. Даже из общего коридора были слышны голоса родителей, те явно ругались. И похоже, что из–за нее… Яна прислушалась: высокий и пронзительный мамин голос пытался перекрыть негромкий папин, его почти не было слышно. Сразу же захотелось развернуться и выскочить обратно в коридор, и скатиться кубарем вниз по лестнице, не дожидаясь лифта — так, чтоб только ветер в ушах засвистел! Всё равно куда, лишь бы подальше от всего этого:

— Сил моих больше нет! Постоянно грубит, на каждое слово у нее десять!

— Тише, не кричи, — папин голос едва угадывался.

— Я не кричу!

— Нет, ты кричишь.

— Я имею на это право! Я вообще не могу с ней разговаривать, у них там прямо секта какая–то! — соловьем заливался голос мамы. — Ты видел, что она читает? Был нормальный здоровый ребенок…

— Она уже взрослый человек.

— Да что ты мне рассказываешь! Это в пятнадцать лет — взрослый человек?..

Янка изо всех сил заткнула уши пальцами и проскользнула в свою комнату, стараясь не сильно шлепать босыми ногами, а внутри уже закипало раздражение, обида и подступали к горлу слезы. Чтоб отвлечься, на всю мощность колонок (а они у нее ого–го!) врубила музыку: Земфира — это как раз то, что ей сейчас нужно!.. И всё равно слышала каждое слово:

— Я тебе говорю, с ней что–то сделали! Она как инопланетянка стала, я даже не понимаю, о чем она говорит!

— Может, не хочешь понять…

— Не перебивай меня! Конечно, папа хороший, приезжает раз в полгода с подарками: Яночка то, Яночка сё! А мать плохая!

— Марина, хватит! У меня голова разболелась!

«Вот и он голос повысил, папа с его ангельским характером. Она кого хочешь достанет!» — угрюмо подумала Яна, обкусывая случайно завалявшееся в комнате печенье, твердое как подошва. На горячий обед сегодня рассчитывать не приходится, кусок в горло не полезет!.. А мама всё не унималась:

— Ее надо показать психотерапевту!

— Да ей надо медаль дать! — наконец–то отец вышел из себя, Яна как–то не по–хорошему обрадовалась: задай ей! С самого детства они были одна команда, «два сапога пара», образно выражалась мама. Но со времени папиного отъезда много чего изменилось… Еще неизвестно, на чью сторону он встанет.

С нарастающей головной болью Владимир вышел из комнаты — несколько раз ему ясно послышался телефонный звонок. Или это галлюцинации на нервной почве начинаются?.. Так и есть, телефон: девичий голосок с певучими южными интонациями спрашивал Яну.

— Ее еще нет… — только начал, и тут заметил Янкины пыльные босоножки у входной двери, словно дочура совершила паломничество из стольного града Киева. Значит, пришла уже, да и музыке иначе откуда бы взяться? Он–то сперва думал, что радио.

Дочка сидела с ногами в кресле в своей комнате, нахохлившись, как воробей. «Всё слышала», — понял Володя и погладил ее по кудрявой голове:

— Привет, Януш!

Глаза у нее были огромные и несчастные, точь–в–точь как у Кота в сапогах из мультфильма про Шрэка. (Именно эта картинка стоит на Янкином компьютере вместо экранной заставки, и выбрала же!..) Володино сердце сжалось от невыносимой жалости и раскаяния: если они с матерью уже не первый день так ругаются, то можно представить, что она за это время пережила… Он спохватился, почти до упора прикрутил звук магнитофона и протянул ей трубку:

— Тебя! Кажется, Галя.

Янка не шелохнулась, всё смотрела, не отрываясь, каким–то странным отрешенным взглядом. Точно он по неведомому колдовству на минуту стал прозрачным и она силилась разглядеть за его спиной фотообои с примелькавшимся осенним пейзажем… Признаться, не такое уж это приятное чувство — когда сидит вот так с широко раскрытыми глазищами и в упор тебя не видит!..

Как же сильно она за это время изменилась! Резко повзрослела — Володя, помнится, в первую минуту и не узнал. Выплыла из чужого вагона Златовласка, как в сказке, тряхнула на радостях растрепанной гривой — и припавший вековой пылью прокуренный вокзал на мгновение затих, уставился в их сторону с жадным интересом. Оказалось, перепутала номер вагона — как всегда! — а потому «обшарила по периметру» весь киевский поезд и по ходу дела перезнакомилась с «кучей народу». (Во всяком случае, так ему сдержанно сообщила. Обрадовала, называется!) И когда только волосы успела отрастить? Хорошо еще, хоть маленькая — от горшка три вершка, — сразу видно, что девчонка–десятиклашка. И главное, далекая стала, как совсем чужой человек, вон даже смотрит по–другому…

А Янка всё сидела застывшей мумией, с неестественно прямой спиной и широко распахнутыми невидящими глазами, глядя куда–то сквозь него. Володю внезапно прошиб пот от мысли, что потерял ее доверие навсегда, когда уехал, и что она теперь никогда этого не простит — Скорпионы издавна злопамятные. Особенно маленькие Скорпиончики… Да что это с ней?! Он потряс дочку за плечо, та протестующе воскликнула:

— Подожди, не двигайся! Постой так…

Это настолько было похоже на прежнюю Яну, что Володя облегченно улыбнулся, с души словно камень свалился. Значит, она на него не обижается, еще не всё потеряно. Дочка же будто очнулась и отчетливо пробормотала:

— Красиво…

И наконец взяла трубку жестом оторванной от важных государственных дел английской королевы.

Конечно, это была Галя. Позвонила, как ни в чем ни бывало:

— Давно пришла? — да еще таким непринужденным тоном, что у Яны в один миг прошла всякая обида: ну как на эту мамзель можно обижаться?.. В последний момент всё–таки не сдержалась:

— Почему вы меня не подождали?

— Мы жда–а–ли… — протянула Галька, но как–то неуверенно.

Яна решила не вдаваться в подробности — нечего портить себе настроение, оно у нее сейчас и без того не фонтан:

— Я забыла мелодию. Пока шла, помнила, а теперь забыла…

— А–а–а… — кажется, Галину это не слишком интересовало, она тут же затарахтела о своем животрепещущем: — Слушай прикол! Идем мы сегодня по Суворовской…

Но что там стряслось на Суворовской, Янке узнать не довелось: в трубке раздался щелчок и за ним знакомое тихое гудение. Так и есть, параллельный телефон в гостиной! Пылая праведным гневом, она стремительно вскочила с кресла и споткнулась обо что–то мягкое и податливое под ногами. Раздался оскорбленный кошачий визг, телефон выскользнул из пальцев, описал красивую крутую дугу и с грохотом покатился по полу. Как раз по тому крохотному клочку у двери, что без ковра… «Гаврюха, моя радость, спал себе спокойно под креслом! А я, бегемот косолапый!.. — с запоздалым раскаянием промелькнуло у нее в голове. — Телефон–то — дело десятое, а вот кота жалко…»

Галя отставила трубку на безопасное расстояние (треск был просто невыносимый), и на всякий случай старательно подула в мембрану:

— Алло! Янка, ты что, упала? — Но в трубке раздавался лишь противный сверлящий звук, от которого мгновенно заныли все зубы: — Don't speak. (Не говорит.)

Мама возвышалась над ней, словно караюший ангел со старинных икон. Ну, разве что без занесенного над головой сверкающего меча, попрозаичней: уверенно расставив ноги в мохнатых домашних тапочках и исконно украинским жестом уперев руки в бока. Яна всегда удивлялась, почему папа — такой интеллигентный, яркий и остроумный — выбрал в жены простую сельскую девушку? (Которая, правда, заочно получила высшее педагогическое, но от этого мало что изменилось…) Янка тут же устыдилась своих мыслей, к щекам жарко прилила кровь: как она могла так о матери?.. А та в это время потрясала разбитой трубкой, как ценным боевым трофеем:

— Вот, полюбуйся! Второй телефон!..

Из гостиной выглянул папа, при первом же взгляде на его вытянувшееся лицо Янка испугалась до обмирания внутри, что он сейчас тоже начнет ее распекать. (Или еще того хуже, будет стоять вот так, не говоря ни слова, и устало смотреть, как на безнадежный случай…) Потому в мгновение ока ощетинилась — даже волосы заметно встали дыбом, как длиннющие колючки у дикобраза — и выпалила с вызовом:

— Она слушает мои разговоры!

— Сильно они мне надо! — не осталась в долгу мама.

Отец встал между ними и судейским движением раскинул в стороны руки:

— Всё, брэйк!

«Выглядит, конечно, неутешительно… Посмотрим, что можно сделать," — Володя покрутил в руках растерзанный аппарат, соображая, с какой бы стороны подступиться. Кот–страдалец вольготно растянулся на кухонном столе, подобрев под влиянием скормленной ему колбасы. (Судя по всему, задето было лишь Гаврюхино достоинство.) Яна почесывала милостиво подставленное ей белое с разводами брюшко, журчащим нежным голосом приговаривала что–то ласковое и была, казалось, всецело поглощена самым важным в мире занятием — ублажением Гаврилы. Владимир сокрушенно покачал головой и нацелился паяльником в самый центр раскуроченных внутренностей, выбирая нужный проводок. Янка на минуту оторвалась от котяры, уселась на корточках верхом на расшатанную табуретку — как еще умудряется удерживать равновесие! — и невинным голосом спросила, указывая подбородком на телефон:

— Ну как, жить будет?

— Да уж твоими молитвами! Шаловливые ручонки…

Она с выражением вздохнула и устремила мечтательный взор куда–то в потолок:

— Вот был бы у меня мобильник…

Владимир так и знал, что к этому всё идет, прямо печенкой чувствовал! Вовремя спрятал улыбку и голосом занудного папаши проворчал:

— Один уже угробила.

Самую первую свою мобилку, серебристую «Моторолу» со съемной антенной, Янка прошлой весной прищемила дверцей машины. (Точней, прищемила валявшуюся на заднем сидении куртку с мобильником в кармане, но и этого оказалось достаточно.)

— Я бы его берегла… — искренними и честными, аж чересчур, глазами дочка заглядывала сбоку ему в лицо. Володя молча выудил из кармана свою рабочую синюю «Nokia» и эффектно выложил перед ней. Янка выглядела сильно разочарованной: для приличия немного повертела телефон в руках и аккуратно, одним пальцем, отодвинула в сторону:

— Я простой не хочу. Сейчас такие прикольные есть, с видеокамерой…

Без лишних слов Володя отправил мобильник обратно, Янка невольно потянулась за ним следом. Интересно было за малОй наблюдать: на лице ее ежесекундно сменялись разочарование, сомнение, рассчет и еще что–то трудноопределимое.

— Кто–то с воза — кому–то легче! — Он отложил шипящий паяльник и посмотрел на дочуру испытующе: — Мама и так кричит, что я тебя разбаловал.

— Ну, маме только дай покричать! — отмахнулась Янка и, перехватив его взгляд, добавила: — Молчу.

В дверную щель заглянула Марина, легка на помине:

— Зря ты это делаешь! Вот посидела бы без телефона!.. — и с победным видом скрылась в коридоре.

Янка и тут не удержалась:

— Как ты с ней уживаешься? — и в ответ на его досадливую гримасу важно провозгласила: — Это риторический вопрос.

«Вот умора! Сейчас как раз самое время с ней поговорить, в спокойной непринужденной обстановке…» — Володя начал как будто между прочим:

— Так что у вас с мамой случилось? Я уезжал, всё было спокойно… Сравнительно.

— Ничего не случилось! Просто я неправильно живу, — дочка вскочила на ноги и зашагала взад–вперед («как тигр в клетке», опять–таки по образному выражению Марины). Он и сам частенько так метается из угла в угол, когда нервничает — до чего же Янка на него похожа! Жутковато бывает наблюдать, как этот маленький, но уже независимый человек морщит твои брови, произносит с твоей интонацией твои же слова и улыбается знакомой улыбкой. Янка тем временем продолжала, резкие порывистые жесты выдавали волнение, хоть всеми силами пыталась его скрыть:

— Пока я делала, как она хочет, всё было хорошо. Но она хочет одно, я другое… это нормально, все люди разные! Я же не вмешиваюсь в ее жизнь! Почему она вмешивается?!..

Ну конечно, каждая пытается перетянуть его на свою сторону. Как же ему надоела эта роль миротворческого корпуса!

— А ты не пробовала с ней поговорить?

Янка презрительно повела слегка курносым маминым носом, вышло презабавно:

— Говорить мы не умеем, мы кричим! С ней надо на ее языке, я так не могу. И не хочу — меня потом полдня колбасит, как мы поругаемся! А ей хоть бы хны! Такая веселая бегает, сбросила на меня все свои…

Владимир жестом остановил этот горячий поток:

— Подожди, так не бывает. Мать плохая, а ты прямо ангел небесный!

— Нет, ну и я не ангел. Я ж не говорю…

— Что ж она такого страшного хочет?

Вот он, главный вопрос! Дочка замолчала в глубоких раздумьях — не помешает разрядить обстановку:

— Чего–то он недоговаривает… — протянул Володя гнусавым голосом, старательно выпучивая в Янкину сторону глаза.

Дочура от восторга едва не поперхнулась воздухом и на одном дыхании подхватила:

— Подумала Муму, глядя на Герасима! — и оба рассмеялись, как пара заговорщиков. Это была их любимая с детства игра — не забыла пока, помнит… Она сидела рядом, неудобно скорчившись на табуретке, почти взрослая и невероятно красивая (такой вдруг показалась, даже в домашней старенькой футболке и джинсовых шортах с бахромой). А память всё тянула к той маленькой, которая, засыпая, держала его всей ладошкой за палец… Володя чуть было не спросил: «Ну зачем ты так быстро выросла?», но отчего–то сдержался.

И слава Богу, что не спросил — на кухню воинственно ворвалась Марина, не остыла еще. Щеки разгорелись, глаза мечут молнии, белокурые крашеные волосы разметались по плечам — хоть амазонку с нее пиши:

— Что, жалуется? — и всем корпусом развернулась к дочери, на манер атакующего танка: — Я ж добра тебе хочу! Чтоб ты человеком стала!

Такого Янка стерпеть не могла:

— А я, по–твоему, не человек?

— Да какой ты человек! Ты еще так, человечек…

Владимир поморщился: с педагогическими способностями у жены всегда было туго, хоть и педин закончила. Дочка опять задохнулась от возмущения (новая привычка, что ли?), с трудом перевела дух и обернулась к нему, ища поддержки:

— О чем с ней можно говорить?!

— А-а, так со мной и говорить не о чем?!.. — Марина взяла свою самую высокую оперную ноту. Янка от нее отшатнулась и выставила перед лицом маленькие ладони с отцовскими длинными пальцами, словно защищаясь от режущего крика. У Володи кольнуло острой иголкой в самое сердце, до того этот жест показался беспомощным…

— Всё, хватит! Не кричи, мне потом плохо будет! — запричитала Яна.

— А мне от нее хорошо! — но тон жена всё же немного сбавила и заворчала: — Гимнастику бросила, рояль пылью оброс! Юное дарование нашлось!..

На «даровании» Владимир не выдержал и абсолютно спокойным размеренным голосом — каким обычно прикрываются, когда внутри всё пенится и кипит! — проговорил:

— Да, ребята, так я в плаванье досрочно уйду.

Они разом замолкли на полуслове, повернули к нему головы и замерли на полудвижении — ну прямо тебе сцена из любительской пантомимы… Тишина зависла над их головами, всё сгущаясь и вроде бы физически уплотняясь, пока не стала совершенно невыносимой. В самое пиковое мгновение Янка очнулась от оцепенения и пулей вылетела в коридор, чуть не сбив по пути табуретку. От этого грохота что–то непостижимым образом изменилось: где–то на самой грани слуха Володя уловил тоненький звон тысячи осколков, как от разбившейся хрустальной вазы. (Или просто померещилось, расшалились натянутые до предела нервы?..)

«Так вот что значит «разрядить обстановку», что–то происходит в пространстве…» — неизвестно откуда взялась достаточно нелепая мысль. Марина провела дочку долгим взглядом:

— О! В туалете закрылась! — тон был самый миролюбивый, точно это не она полминуты назад так верещала, переходя на ультразвук: — Дай Боже сил… — и принялась разглаживать одной только ей видимые складки на клеенке: — …пережить этот год. С Яриком и то легче было! Зато у этой что ни день, так новые выбрыки, творческая натура!

Что Владимира всегда поражало в жене, так это необъяснимые перепады настроения. Вот и сейчас: сидит себе, безмятежно улыбается, как ясно солнышко… Иногда кажется, что она получает истинное удовольствие от подобной ругани по мелочам: все расползаются зализывать раны, а Марина сияет! Правда, вслух эти соображения он высказывать не стал, голова и без того раскалывалась.

До чего же всё изменилось за прошедшие полгода! На двери Янкиной комнаты вызывающе красовался плакат — обычный снежно–белый лист ватмана с крупной надписью чем–то синим: «Главный закон Вселенной — закон свободной воли». И ниже под ним — полыхающими кумачовыми буквами (вышло что–то наподобие революционных лозунгов, Владимиру так и привиделся отряд красной конницы с развевающимся на скаку волнистым знаменем):

«Не беспокоить!

Don't disturb!

Вход 100 у. е.»

Володя невольно улыбнулся: чего уж тут удивляться, что мама рвет и мечет! «Вход 100 у. е.», однако!.. Из–за двери раздавались приглушенные звуки чего–то медитативного — скорей всего, индийского. Он легонько постучал; не дождавшись ответа, вошeл.

Яна лежала на кровати, закрыв глаза и беспомощно (так ему опять показалось) сложив на груди руки. Тоненькие по–детски запястья особенно ярко выделялись на фоне темного с неразборчивым рисунком одеяла. С неприятно замершим сердцем он рывком наклонился к ней и осторожно потрогал за плечо:

— Янка! — дочка неохотно открыла глаза. — Тебе плохо?

— Я сеанс делаю, — она ловко уселась по–турецки, но взгляд оставался не до конца приземленным, плавающим. «Ежик в тумане с круглыми глазами," — смешно подумал Володя.

— Какой сеанс?

— Рейки. Смотри! — она махнула рукой в направлении стены, густо увешенной акварельными рисунками: — Это принципы Рейки.

Очередной по счету плакат в витиеватом резном узоре, с иероглифами по краям, — не иначе, Китаем увлеклась? Янка, вытянув шею, заглядывала снизу ему в лицо — видимо, пыталась с ходу вычислить реакцию. Какая же она худенькая, неужели и раньше такой была? Вроде ж уже и барышенция… Еще и в открытый сарафан нарядилась! Хрупкие плечи с выпирающими косточками смотрелись довольно трогательно: всё такой же «цыпленок жареный», как в детстве…

«Не кормят ее здесь, что ли? — озабоченно нахмурился Владимир и про себя усмехнулся: — Уже как мама–клуша рассуждаю! — И спохватился, дочка смотрела на него уже с нескрываемым возмущением: — Совсем забыл про плакат, почитаем…»

«Именно сегодня, не беспокойся.

Именно сегодня, не злись.

Почитай своих родителей, учителей и старших.

(Он с невольной иронией покосился на Яну, та в ответ скорчила уморительно–постную физиономию пай–девочки. Получилось не слишком убедительно — как сказал бы сейчас Станиславский, «не верю»!)

Честно зарабатывай себе на жизнь.

С любовью относись ко всему живому.»

— М–да–а, принципы хорошие, — Володя аж никак не аристократическим жестом почесал в затылке: — А что это вообще такое?

— Это японская система исцеления, — с важностью проговорила дочура. — Как Христос лечил руками, так и я: получила инициацию, теперь тоже могу… Ну, не совсем, как Христос, это я загнула… — вероятно, на его лице отразилось сильное недоверие: — Не веришь? Хочешь, покажу? Садись!

Янка энергично дернула его за руку и усадила в свое любимое скрипучее кресло у забитого книгами шкафа, занимающего всю заднюю стенку комнаты. Ее огромные восточные глазищи с голубоватыми белками и расширенными от полутьмы зрачками азартно поблескивали:

— Закрой глаза, расслабься! Постарайся ни о чем не думать…

Он почувствовал легкое прикосновение ладошек на своих висках, от них явно исходило тепло. Мягкое и вкрадчивое, оно окутало всю голову и незаметно добралось до шеи… Володя неожиданно пришел в себя: что–то его смутно беспокоило, как червячок изнутри подтачивал:

— Подожди! — с осторожностью убрал дочкины руки. — Тебе потом плохо не будет?

— Нет! — она, кажется, была недовольна. С досадой нахмурилась, но через несколько секунд сменила гнев на милость и царственно покачала разлохмаченной пушистой головой. Ну глазастый одуванчик тебе и всё! — Это Рейки, жизненная энергия, — продолжила свою лекцию Янка. — Китайцы называют её «Ци», а христиане — Святой Дух. Она течет через всех нас, я своего ничего не трачу, только передаю… Но я в этом еще не сильно разбираюсь. Хочешь, приходи к нам на семинар, тебе там всё объяснят… — И опять перешла на бойкую скороговорку: — Я маму звала, а она не пошла, это потому она про секту кричит, придешь?

— Приду. Посмотрю, чем вы там занимаетесь.

Марина в который раз за этот вечер просунула нос в дверную щель — у нее всегда был слух, как у горной козы:

— Лучше спроси, сколько она на это денег выкинула! — и торжествующе хлопнула дверью, весьма довольная собой.

Янка с негодованием воскликнула:

— Опять она!..

«Это что–то новое!» — озадаченно прищурился Володя, рука привычным с юности жестом потянулась к затылку:

— Откуда деньги?

Дочка с вызовом ответила, как бы защищаясь заранее от еще не высказанных вслух обвинений:

— На день рождения дарили, на Новый год!

Не вставая, Володя снял с гвоздика на стене золотисто–желтую гитару с тщательно расправленным синим бантом на грифе и взял пробный аккорд. Что–то не нравилась ему вся эта ситуация:

— Ушам своим не верю! Мой ребенок потратил свои личные кровные деньги не на одежки.

После секундной заминки малАя церемонно подтвердила:

— Сама удивляюсь.

Как раз в это мгновение Володя обнаружил, что головная боль испарилась без остатка, будто ее в помине не было, и от изумления заглушил струны ладонью. Янка его звенящему рваному аккорду обрадовалась и восторженно заверещала на всю квартиру:

— Давай нашу любимую!

И они запели в два голоса, совсем как раньше:

Люди идут по свету,

Им вроде немного надо:

Была бы прочна палатка

Да был бы не скучен путь.

Но с дымом сливается песня,

Ребята отводят взгляды,

И шепчет во сне бродяга

Кому–то: «Не позабудь!»

Мама тихонько вошла в комнату и скромной институткой присела на краешек дивана, на ходу вытирая руки о кухонный передник в зеленых горохах. И Янке опять отчего–то стало так светло и спокойно, как в детстве — то ли от этого горошка, то ли от старой полузабытой песни:

Они в городах не блещут

Манерой аристократов,

Но в чутких высоких залах,

Где шум суеты затих,

Страдают в бродяжьих душах

Бетховенские сонаты

И светлые песни Грига

Переполняют их.


Глава вторая. Цыганка | Если ты индиго | Глава четвертая. Аэробика