home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 30

После смерти Уолси король стал полновластным правителем Англии. В его жизни произошли необыкновенные, захватывающие перемены. С раннего утра и до позднего вечера он принимал у себя министров и послов, заседал в Государственном Совете, подписывал важные бумаги. Все реже и реже он появлялся на турнирах, теннисном корте и в кегельбане. Даже Анна неделями почти не видела его.

Она не сомневалась в его способностях. Кроме того, его все поддерживали. Кранмер — его личный духовник, готовый в любую минуту вдохновить или дать полезный совет, а также доказавший свою незаменимость; Томас Кромвель, который на своих уродливых догах с каждым днем все увереннее топал в башмаках умершего покровителя, были всегда под рукой. Полезным был и Норфолк, перед которым расчистился путь к креслу председателя Совета, да и сам Совет, куда теперь входили сторонники Анны, среди них — сэр Томас Мор и Саффолк.

Втайне от всех они уговорили французского посла, вопреки интересам королевы Екатерины, начать подготовку договора, который позже оба монарха на встрече в Булони обязались подписать.

Когда Анне доложили об этом, она тут же решила ехать во Францию. Ей не терпелось повидаться с Франциском, но более всего ее тщеславие требовало, чтобы Франциск увидел ее.

Личная отвага, проявленная в сражениях, делала его неотразимым в глазах окружающих, и Анна жаждала, чтобы такой человек, как Франциск, некогда покровительствовавший невзрачной фрейлине, мог оценить ее превращение в первую даму королевства. «Эта Болейн», — так называли ее в Париже, словно популярную куртизанку. Теперь все обстояло иначе.

Им, без сомнения, известно, что ее царственный покровитель так и не насладился ее прелестями. Да она сама при случае прямо скажет об этом Франциску. Можно представить, как он откинет прекрасную голову назад и зальется смехом. Умница Франциск, он высоко ценил ее юмор, но и ему будет нелегко поверить, что женщина способна долгие годы прельщать такую рыжую бестию, как Тюдор, притягивая к себе, словно огонь маяка, принимать подарки, но неизменно ускользать из его цепких рук.

Некая таинственная сила подобно яду проникала в ее кровь. Она разжигала Анну, заменяла ей потерю единственной настоящей любви, придавала смысл ее безрассудной деятельности.

Генрих обещал взять ее с собой. Он горел желанием представить Анну французской знати.

— В палате общин так напуганы угрозой войны с Испанией, что не раскошелятся на большую сумму. От аристократов тоже не приходится ожидать многого: их не заставишь потрясти поместья ради лишнего бархатного камзола да мехов, как бывало во время торжественных церемоний при дворе, — ворчал Генрих, пытаясь не думать, что прохладное отношение подданных свидетельствует об отсутствии гордости и любви, которые они питали не так давно к нему и Екатерине. — Но назло всем мы найдем деньги и отправимся с подобающей нам пышностью.

И он распорядился, чтобы ей нашили множество роскошных платьев, но более всего поражала собой ночная рубашка из черного сатина с полосками тафты, отделанной бархатом. На деньги, которые он потратил на Анну, можно было бы целый год прилично одевать его отвергнутую дочь.

Анне неприятно было сознавать, что Мэри оттолкнула ее, пресекла любые попытки к сближению, о чем недвусмысленно и с присущей ей пылкостью написала в письме, не забыв выразить благодарность леди Анне Болейн за добрые намерения представить ее ко двору, но, напомнив при этом, что в данном покровительстве не нуждается, поскольку ее мать все еще королева Англии.

Анну бесило, что ею пренебрегли.

Королева Франции Клодетт — приверженка строгих нравов — умерла, и Анна рассчитывала, что в Булони Генрих представит ее новой королеве. Но стоило только заикнуться об этом, как он взорвался: кричал, что это невозможно, что она племянница Екатерины, а главное — он не желает больше встречаться с испанками.

Что ж, пока жаловаться не приходилось. Утешением служила мысль, что Генрих по собственной инициативе избегал таких встреч.

И вообще, стоит ли расстраиваться: в свите Франциска прибудут другие, не менее знатные дамы, — так рассуждала Анна, перебирая новые восхитительные наряды. — Дамы, в чьих жилах течет кровь французских королей и перед которыми совсем недавно ей приходилось склонять колени. Как, например, перед королевой Наварры.

У Анны было все, кроме определенного статуса при дворе. Пожалованные титулы не в состоянии были пресечь дурную молву…

Король не меньше Анны беспокоился, как ее примут при дворе. На ее благородном гербе появились новые знаки отличия. Он вручил ей драгоценности жены и готов был отдать драгоценности сестры Мэри, но Анна воспротивилась и отослала их обратно своей бывшей госпоже с изъявлениями любви и пожеланиями доброго здоровья.

— Бедняжка Мэри. Они ей ни к чему. Она живет затворницей в Саффолке и, по словам Чарльза, не думает возвращаться ко двору, — смущенно оправдывался Генрих.

Но Тюдор не довольствовался только этим. Вскоре в тронном зале в Виндзоре Анну провозгласили маркизой Пембрук — титул, принадлежащий дяде короля Джасперу Тюдору и позволяющий Анне стать членом королевской семьи. На торжественной церемонии по этому случаю кузина Анны Мэри Говард держала корону, а затем Генрих собственноручно возложил ее на голову возлюбленной.

Но за присвоением титула более ничего не последовало: как ни велика была страсть Генриха, он не смел объявить Анну своей женой, не получив предварительно развода. Главным противником развода стал честный старый Уорхем Кентерберийский. Только его смерть позволила бы найти сговорчивого примаса, готового дать свободу королю. Освобождение могла бы принести также кончина упрямой испанки, обреченной на одинокое, жалкое существование в замке Бакден в графстве Хантингдоншир.

— Даст согласие папа в Риме или не даст, я не намерен больше ждать. Считай, что нас ждет там медовый месяц, — решительно заявил Генрих, и Анна поняла, что ей уже не удержать его на расстоянии.

Праздничная лихорадка захватила ее целиком, без конца она твердила фразы, с которыми собиралась предстать перед дамами французского двора.

Но все оказалось впустую, она словно сама себя сглазила: когда французский король прибыл в Булонь и прислал ей официальное приветствие, а от главного маршала Франции преподнесли корзину с фруктами, в то же время в Кале пришло сообщение, что Франциск явился без сопровождения придворных дам.

Никто не знал, приказала ли это королева Франции или же придворные сами решили проигнорировать любовницу короля Англии.

В сложившейся ситуации этикет был неумолим — Анна и сопровождавшие ее дамы, подобно монашкам, обязаны были оставаться за глухими стенами замка Кале наедине с сундуками, доверху набитыми бесполезными теперь нарядами, на которые были потрачены целые состояния, в то время как Генрих будет развлекаться на охоте, разъезжая верхом по знаменитым лесам Франции в сопровождении восторженных молодых французских кавалеров, чьи сердца так надеялись покорить англичанки.

Анна рыдала и бушевала. Но что мог пообещать Генрих? Лишь уговорить Франциска на обратном пути заглянуть в Кале, что он и поклялся исполнить.

— Я знаю, как тебе скоротать время: придумай что-нибудь потрясающее к нашему возвращению в Кале. Ты ведь у меня умница! — предложил Генрих. — Что-нибудь сверхнеобыкновенное. Заставь поверить, что Булонь ничуть не лучше скотного двора, если сравнивать с замком Кале.

Со слезами ярости Анна наблюдала за отъездом отца, брата и остальных мужчин. Но на этом ее горести не закончились — с ней остались дамы, которых принудили сопровождать ее в поездке: теперь они открыто насмехались над ней, и больше всех старались девицы Грей, Анна легко могла представить, что по возвращении в Англию они красочно опишут, как ее унизили.

Единственная мысль утешала Анну: Генрих — хозяин Кале, и, когда он вернется, наступит ее черед заказывать музыку. Ей будет принадлежать роль хозяйки торжества, а прекрасные услужливые дамы будут вертеться вокруг нее. Французским кавалерам не придется скучать. Вот тогда уж берегись, добродетельная королева Франции, ты получишь достойный урок! А ревнивые жены спохватятся, да будет поздно!

В глубине души Анна надеялась, что Генрих обвенчается с ней во Франции, но все сорвалось.

Однако надежды она не теряла. Бедный Уорхем Кентерберийский все-таки умер, из Германии отозвали Кран-мера, которого прочили на место примаса. Он сумеет склонить на свою сторону священников, и у церковного суда Англии появится больше весомости для утверждения разрешения на развод Генриха, которого он не может добиться от Рима.

Но в минуты отчаяния Анну терзали сомнения, хотя она и пыталась убедить себя, что титул маркизы — это не так уж мало: его она с полным правом передаст своим детям.

Кроме того, она заставила мир встрепенуться и не позволит подсунуть себе ни какого-нибудь разорившегося дворянчика, ни даже баронета, как это сделали с ее обожаемой сестрой Мэри.

Анна никогда долго не мучилась по пустякам, она не привыкла ждать подарков от жизни, ее неукротимая сила духа заставляла брать инициативу в свои руки и действовать. Она приказала служанкам распаковывать сундуки, вызвала прислугу замка и заявила, что к приезду Их Величеств все должно быть подготовлено к балу-маскараду. Анна была намерена потрясти всех и закатить праздник, которого еще не видывали в этих стенах.

Пиршественный зал затянули серебряной парчой с золотой вышивкой. Со стен убрали железные канделябры; вместо них для освещения столов с потолка свесили прутья, сделанные из серебра и слегка позолоченные; им придали форму веток, на которые укрепили входившие в моду восковые свечи. Анна не забыла побывать на кухне и распорядиться, какие блюда подавать на французский манер, а какие — на английский.

В буфетной на семи полках выставили золотые тарелки — все, что нашли в городе.

А когда верный слову Генрих въехал в ворота города в сопровождении французов, повсюду их встречали радостные лица и слышались чисто английские приветствия.

«Не подвела-таки меня моя Нэн!» — подумал Генрих.

После ужина с балкона раздались сначала бодрые звуки музыки, а затем танцевальные мелодии. Вдруг прозвучали фанфары, распахнулись массивные двери между двумя импровизированными стенами, и в зал выпорхнули четыре молоденькие девушки с распущенными волосами. Затуманенному взору мужчин они представлялись райскими девами. Девушки пританцовывали, смеялись и манили к себе. Впереди девушек вышагивали восемь женщин в масках — в платьях, переливающихся и украшенных разноцветными лентами.

Все мужчины разом встали, чтобы поприветствовать их, а Генрих с дружеской ухмылкой ткнул в бок Франциска.

— Иди вперед, начни первым! Выбери вон ту, с блестящими глазами, которая смотрит на тебя, — настаивал он, от волнения сбиваясь на валлийский — язык его предков.

Генрих не сомневался, что для Франциска Валуа достаточно беглого взгляда и он непременно выберет Анну.

У танцующих было такое чувство, что вернулись старые времена.

Когда Генрих сорвал маски с женщин, Франциск умело притворился, что очень удивлен, обнаружив, кто его проворная партнерша по танцу. Он галантно извинился за оскорбление, которое намеренно нанесли Анне его придворные дамы.

— А меня уверяли, что Венера была блондинкой, — проговорил он, прижимая ее руку к сердцу с изяществом, характерным для французов. — Но что я вижу?! Она брюнетка!

Весь вечер Анна блистала остроумием и красотой, поражала всех беглым французским.

Франциск увлекся беседою с ней настолько, что позабыл о существовании других дам, не танцевал, и прошло достаточно много времени, прежде чем к Анне смогли пробиться те, с кем она в юности флиртовала во Франции. И хотя жены их весьма решительно проигнорировали Анну, мужья по возвращении в Париж в кругу друзей наперебой хвастались, что имели возможность потанцевать или же пококетничать с женщиной, которая наделала столько шуму и ради которой король Англии бросил вызов самому папе римскому и взбудоражил всю Европу.

И чем больший восторг Анна вызывала у окружающих, тем больше гордился ею Генрих. Он вдруг почувствовал себя полным сил, помолодевшим, способным увлечься и в то же время достаточно умудренным жизнью, чтобы править страной.

— Сегодня ночью она станет моей, даже если мне придется брать ее силой! — поклялся он, не скрывая своего преклонения перед ней.

Анна и ее брат блистали талантами. Благодаря богатому воображению, они экспромтом придумывали различные пантомимы, а Джейн Рочфорд и Арабелла тут же срывали со стен флаги, гобелены, тонкую серебряную ткань, чтобы наряжать выступающих в костюмы.

В пантомиме «Андрокл и лев» Норрис играл прекрасного грека, а главный маршал Франции выступал в роли несчастного благородного животного, его завернули в шкуру овцы, до недавнего времени служившую ковриком. В пантомиме «Парис и яблоко» роль богини любви неизменно принадлежала Анне. А в пародии на торжественную церемонию коронации, Уилл Сомерс представлял своего суверена: закутавшись в гобелен с изображенными на нем гербами, он уселся верхом на волкодава. В завершении сыграли «Святого Георгия и дракона» — с Генрихом в роли святого Георгия, блиставшим в золотой одежде и доспехах, и с Анной, в белом платье из венецианской парчи, прикованной к железному канделябру и олицетворяющей Дамселл в горе; с дюжиной молодых веселых англичан, которые встали по четыре, с головой накрылись тусклой серебряной тканью и пытались изобразить дракона.

— Возьмите, сэр! Попробуйте этим срубить голову дракону! — кричал Фрэнсис Уэстон, взгромоздясь на стул и пытаясь дотянуться до огромного топора, который висел на стене.

Франциск Валуа с преувеличенным ужасом остановил его.

— Только не это! Какие вы, англичане, все же дикари! Топоры — какой кошмар! — возмутился он. — У нас во Франции гораздо цивилизованнее: даже предателям аккуратно отсекают головы, у моего палача самая острая секира. Гарри, возьмите мой меч, с ним вы легко расправитесь с таким очаровательным драконом. Нельзя же допустить, чтобы у Дамселл возникло чувство отвращения при виде столь грубой бойни!

Как только подобающим образом разделались с драконом, шумная компания поскакала в порт посмотреть на корабли.

Генрих закутал Анну в свой плащ, подбитый горностаем, и, смеясь, посадил ее впереди себя на огромного коня. Он ехал по мощенным булыжником улицам впереди всех, показывая дорогу, нежно прижимая к себе Анну, — вольность, которую он не мог себе позволить в Англии, хотя Анна сама часто осмеливалась ездить верхом в дамском седле.

В домах богатых купцов и в причудливых лачугах рыбаков горели свечи, и, когда шумная компания с песнями проезжала мимо, английские поселенцы выбегали на дорогу и сопровождали гостей, громко выкрикивая приветствия. Для этих жителей, говоривших на двух языках, имя оскорбленной королевы Екатерины значило не больше, чем пустой звук, они от всего сердца радовались за влюбленную парочку, с искренностью и страстью, присущей только латинцам.

Надолго запомнится жителям Кале их рыночная площадь, ночь, разодетые кавалеры, очаровательные дамы, офицеры с английских кораблей, раскачивающиеся на ветру фонари, гарцующие лошади, веселые песни, которые лихо пели все вместе, ощущая себя частицей той огромной земли, которая лежала за морем и которую когда-то покинули их отцы. Когда наконец, с трудом переставляя ноги, купцы и рыбаки разбрелись по домам, веселая компания повернула к высоким стенам замка, нависшим над морем.

Генрих галопом поскакал на вершину утеса по каменистой дороге, ему не терпелось показать Анне Англию. За ним потянулись захмелевшие от выпитого вина французы, они смеялись и чертыхались на скользкой известковой дороге. Анна, сама неплохая наездница, невольно вздрагивала при каждом толчке, но Генрих прекрасно держался в седле. Так они неслись в этой романтической тишине — правой рукой он сильно прижимал ее, сдавливая грудь под королевским малиновым плащом, подбитым горностаем.

— Взгляни, любимая, там лежит твоя страна — твоя и моя, — прокричал Генрих; от возбуждения он сильно вспотел. — Видишь, там, на скалах Дувра, огонь маяка. Его зажгли бдительные англичане!

Блестящие глаза Анны всматривались вдаль, стремясь различить в темноте знакомые очертания небольшого порта. Всего двадцать миль отделяло их от места, где еще утром они садились на корабли. Может, она и увидела слабую точку огня, зажженную в ночи, а может ей это только показалось, или просто она хотела сделать приятное ему.

Генрих же остановил коня и задумался, позабыв на мгновение о женщине, которую обнимал, он словно видел в темноте землю, частицей которой был он сам.

— Даже если предложат тысячу королевств, я не отдам этот аванпост в Европе. А Мэри всего лишь женщина, мы заставим ее уступить, — нашептывал Генрих Анне. — Теперь ты понимаешь, моя дорогая, что мы должны родить смелого и крепкого сына.

Послышались жалобы некоторых дам на сильный холодный ветер, ведь их не согревала любовь и горностай, поэтому вся кавалькада двинулась в обратный путь по пустынным улочкам города. Перевернутые лодки, развешанные сети придавали месту таинственный и сказочный вид, а манящие огни замка вдалеке делали его таким родным и желанным.

Последовали дружеские пожелания спокойной ночи, в них каждый вкладывал искреннюю теплоту. Оба монарха сразу почувствовали это. Все было замечательно, благодаря сумасшедшим Болейнам, чьи проделки скрашивали любые неприятности, — это невозможно было сравнить с тягостными заседаниями в зале Совета.

Последний тост, сонные слуги разливают вино, и потрясающий подарок от Франциска английской Венере, как в шутку он назвал Анну.

Но Анна не спускала внимательных глаз со светящихся бокалов, даже когда благодарила за подарок. Она почувствовала, что наступил конец их противостоянию; вспомнились слова Генриха, что на охоте он никогда не упустит дичь. Король редко напивался, но в эту ночь она не могла допустить, чтобы он остался трезвым: на карту была поставлена ее честь.

Бесстрастные английские слуги еле двигались. Но достаточно одного кивка, очаровательной улыбки, и проворный, смекалистый оруженосец Франциска незаметно наполнял опустевший бокал Генриха, и так несколько раз. Громкий непосредственный смех Тюдора раздавался под сводами замка Кале, и все знали и слышали — из-за моря вновь прибыл их хозяин.

А затем гости отправились спать. Маргарэт из соображений приличия не предложила Анне переночевать с ней в одной комнате. Арабелла помогла ей раздеться, причесала ее длинные волосы и тоже ушла к себе.

Оставшись одна, Анна осмотрела выделенную ей спальню и убедилась, что в ней была одна дверь. Спальня представляла собой круглую комнату, построенную в неприступной башне, возведенной в старые времена. Анна медленно обошла вдоль круглых грубых каменных стен, тщательно прощупала их поверхность под недавно повешенными гобеленами, но потайного хода не обнаружила: в комнате действительно была только одна дверь, через которую только что, прыская от смеха, вышла эта негодница Арабелла; окно тоже было одно, оно выходило на скалы и пенящееся море.

До слуха ее донеслись удары волн, и Анна прикрыла старинные деревянные ставни, чтобы лучше слышать, что творится за дверью. Но дверь она не стала закрывать на засов.

Анна подошла к кровати, чтобы получше рассмотреть ее. На высокой железной подставке стояла одна свечка, и в полумраке комнаты на фоне черной рубашки отчетливо выделялась молочная белизна ее тела, такого желанного для любого мужчины.

Через некоторое время, как она и предполагала, тихо открылась дверь и появился Генрих Тюдор. На какое-то мгновение он задержался у двери, дыхание его было частым, Анна с облегчением заметила, что он задвинул засов.

Генрих выглядел элегантным и помолодевшим, совсем как бывало на теннисном корте. На нем были темные бархатные панталоны, ворот шелковой рубашки небрежно расстегнут. Новая стрижка на французский манер очень шла ему, выгодно подчеркивая его медно-огненные волосы.

Он подошел к Анне, не торопясь оглядел ее всю: с ореола, который отбрасывало пламя свечи вокруг ее темных волос, до белизны ее обнаженных изящных ножек. Теперь его взгляд не имел ничего общего с тем первым похотливым взглядом, которым он одарил ее в Хевере.

— Ты самая желанная женщина на земле, — с хрипотцой в голосе проговорил он.

Генрих снял черную ночную рубашку с ее белых плеч и бросил на кресло у камина.

Анна не сопротивлялась, стояла неподвижно, окутанная черными волосами, словно плащом, совсем как много лет назад, когда узнала, что пришла ее пора ехать ко двору. Даже тогда она сознавала, что обнаженной выглядит гораздо красивее, чем в какой-либо украшенной драгоценностями одежде. Но на этот раз она не ловила стыдливо свое отражение в простеньком зеркальце, она видела его в сиянии глаз своего царственного возлюбленного.

— Я как любая деревенская плутовка околдована чарами чужого города и силой незнакомого мужчины! — мягко уклонялась она, цепляясь за остатки изысканных манер.

Но было уже поздно — она безвозвратно находилась в объятиях Генриха.

— Едва ли незнакомый! — рассмеялся он, заставляя ее замолчать жадным жарким поцелуем.

Он знал еще тогда, когда ласкал ее, сидя на лошади: она будет принадлежать ему. И сейчас, к великой радости, почувствовал, как в ответ на его страсть нарастает ее так долго и тщательно подавляемое желание. Она протянула навстречу ему белые руки, ее теплые, чуть раскосые глаза манили и обещали блаженство.

В эту минуту наконец она поняла, что ее оставил в покое призрачный любовник: она была одна с Генрихом на этой старой королевской кровати в Кале.

Анна всегда верила и ждала одного единственного человека. Она ожесточила душу, когда мстила за него. И теперь, когда тот, которого она знала, исчез, вместе с ним исчезли и преграды, не позволявшие ей отдаваться наслаждениям.

Рим и Англия оказались простыми понятиями, существовавшими в другом мире. Амбиции, холодный расчет, предостережения Мэри — все растаяло в горячем потоке ее крови. Не сдерживая себя, отбросив всякий благоговейный страх, Анна в эту ночь в Кале отдала себя полностью и безраздельно, и не потому, что ее любовником был король, а потому, что это был Генрих Тюдор — мужественный, рыжеволосый, единственный, кто был способен утолить требования ее истосковавшегося тела.


Глава 29 | Торжество на час | Глава 31