home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



22

Двери широко открываются, и людское половодье сходит на нет, а потом накатывает волна еще более жалких, напирает сильно, заполняя все имеющиеся щели и выемки, катит мимо меня, трется о мое великолепно пошитое бежевое шерстяное пальто. Сегодня утром я вышла из квартиры пораньше, и «труба» забита народом куда больше, чем мне привычно. Стою среди своих попутчиков–пассажиров, передвигаясь вместе с вагоном и людскими толпами из западной части города в центр. Никто особо меня не замечает, я просто одна из толпы, молодая женщина в шитых на заказ туфлях на гвоздиках и с брешью там, где когда–то находилась душа. Вчера я прошлась за «покупками», Ангел сказала, что я должна себя баловать, — и вот у меня новенький шелковый шарфик, грациозно перекинутый вокруг шеи. В подземке тепло и уютно, невзирая на обилие чужаков с дурным запахом изо рта, невзирая на то что приходится стоять: тут, под землей, становится приятно после студеного в майское утро, пронизывающего ветра там, наверху.

Я решительно настроена оставаться нынче в хорошем настроении, пусть меня толкают и пинают, пусть сегодня и понедельник. Это мой первый день на работе после повышения, так что долг обязывает меня быть жизнерадостной. За девять коротких месяцев работы в КСГХ я быстро перескочила со ступеньки временно нанятой на подмену на ступеньку постоянной сотрудницы приемной (прежняя так и не возвратилась с турецкого курорта, очевидно, влюбилась в какого–нибудь турецкого солдата), затем на ступень управляющей делами (место мило освободила Полли, упорхнувшая в конкурирующее агентство), затем поднялась до консультанта по работе с клиентами, а теперь я — управляющий счетом! Даже я поражена скоростью своего продвижения. Еще в июле прошлого года я бы решила, что управляющий счетом ведет гроссбух, а не контролирует процесс создания серии из 96 плакатов и грабительских телевизионных реклам. Частично, полагаю, причина в том, что я взрослее и когда–то работала адвокатом (о чем ни одна живая душа не знает, само собой), так что солидности у меня чуть–чуть больше, чем у других консультантов… впрочем, нельзя, очевидно, сбрасывать со счетов и того, что я любимая «кошечка» Саймона. Знаю, что народ в агентстве болтает об этом; наверное, думают, что я сплю с ним. Я всерьез подумывала о том, чтобы пойти на такое, — это правда. Возможно, и пошла бы — в иных обстоятельствах: в конце концов я и впрямь считаю его привлекательным, я ничем не обязана его бессердечной жене, — однако я не могу, несмотря на все, что уже успела натворить, пересилить себя и улечься в постель с кем бы то ни было, кроме Бена. Не знаю почему (ведь я столько раз до того напивалась или «улетала», что вполне могла оказаться в постели с каким–нибудь незнакомцем или грязно совокупиться среди вони туалетов клуба), только то была одна область моей жизни, в которой я сохраняла какие–то нормы и вовсе не собиралась их менять.

На следующей остановке нахлынуло еще больше народу и никто не вышел, так что места не стало вовсе. Ничего приятного уже нет, сплошной ужас и давка, меня притискивает (слишком уж близко!) к этим случайным незнакомцам. По счастью, ехать надо всего по одной линии, без пересадок, прямо от Шепердз — Буш, так что еще всего три остановки — и я выхожу.

Квартира, которую мы с Ангел снимаем, несравнимо лучше Дворца на Финсбери — Парк. Платим мы каждый месяц порядком больше, зато у нас свежепобеленная переделанная квартира в большой викторианской вилле. Теперь у нас есть гостиная, опрятная кухня (никаких сомнительных бобов, никакой вони от готовки на бразильский лад) и ванная комната с новым оборудованием, совершенно лишенная цветущей плесени и липких занавесок в душевой. Потому–то мы ее и сняли, что в ней опрятно, ничто не беспокоит, она — прямая противоположность нашему прежнему дому, к тому же и от «трубы» близко, удобно. Наконец–то у меня нет надобности в шлепанцах, а все мои туалетные принадлежности аккуратно сложены в зеркальном шкафчике над умывальником, их больше не приходится таскать с места на место в помывочной сумке. Мы с Ангел счастливы — каждая на свой лад. Она по–прежнему работает в казино и ведет греховную вывернутую наизнанку жизнь, по–прежнему помногу ворует в магазинах, сильно пристрастилась к наркотикам, но тут опять: в нынешние времена я от нее недалеко отстаю. Я на миллион миль ушла от той девочки, какой когда–то была: может, уходы в «улет» единственное, что помогает мне как–то держаться с тех самых пор, как испарился адреналин той первой мучительной недели. Чудн'o, но теперь я, похоже, совсем уподобилась своей сестре–близняшке, какой та стала в последнее время, наверное, дурное поведение засело и в моих генах. Просто раньше я совсем не понимала того, о чем она давным–давно знала: как наркотики и спиртное способны вогнать тебя в оцепенение.

Причину моего воровства постичь труднее. Тут дело не просто в том, чтобы за Ангел угнаться, хотя, если быть честной, и в этом тоже, тут есть и большее: в тот самый миг, когда я беру что–нибудь, это хоть как–то избавляет от некой пустоты, наполняет меня мукой мелкой кражи, помогает в тот момент поквитаться за мою утрату. И пусть после этого я сама себе противна: бог мой, я ж когда–то адвокатом была, — мне ни разу не становилось настолько стыдно, чтобы отнести вещи обратно. Ирония заключается в том, что частично как раз благодаря моим новым порокам у меня на работе дела и пошли успешно: стоило мне начать одеваться как следует, устраивать маленькие попойки после работы, тайком бегать в туалет за спинами клиентов — это сразу придало мне лоска и шика, остроумие мое отточилось, почти как у Кэролайн, но без ее ненависти. Странно, если честно, но ныне люди считают меня гламурной, забавницей даже. В прежней моей жизни я была наделена тихой уверенностью, непримечательной миловидностью, легкостью в общении, зато теперь я насыщена энергией так, что искры сыплются, я ухоженна и соблазнительна. И хотя в душе я сознаю, что слишком перебираю с наркотиками и краду слишком много одежды, все равно убеждаю себя, что пока все в норме, все это часть процесса, часть забвения. Вечно я этого делать не буду.

Хотя нашу новую квартиру я обожаю, все ж едва ли не скучаю по старым соседям (к чему вспоминать, как они меня до безумия доводили?): предприимчивой Шанель и мастеровитому Джерому, матерщиннице Бев, молчаливым смуглым малым, гиганту–дитя Брэду и даже по отвратительной Эрике. Они стали мне словно бы семьей и, взглянем правде в лицо, были ничуть не большими идиотами, чем моя настоящая семья, — стоило лишь заглянуть поглубже того, что находится на поверхности. Хотя теперь живем мы лишь вдвоем, Ангел и я, поток гостей не иссякает, что не позволяет мне замкнуться в одиночестве: разные коллеги Ангел по карточным столам и рулетке, ее близкий друг Рафаэль, с которым она познакомилась в казино, похожие на Адониса Дэйн с Рикардо, а порой еще и мама Ангел.

Рут выглядит замечательно. Ей всего сорок семь, но на вид она лет на десять моложе, до сих пор играет по клубам, у нее под рукой по меньшей мере один ухажер в любой конкретный период времени. Живет она в квартале особняков в Бэйзуотер (округ, я полагаю) и время от времени заходит поспать на диване после очередной ссоры с последним мужчиной в ее жизни. Ангел относится к ней как к младшей сестренке, а то и как к дочери (как и ко мне), она не судит свою мать и не пытается ее исправить, а принимает ее с нежностью, какую всегда выказывает и мне.

Я люблю Ангел. Словно бы половина моей любви к мужу обратилась в платоническую любовь к этой похожей на беспризорницу красавице со всеми ее испорченными генами и дурными привычками. Другая половина досталась успешному печальнику Саймону, застряла в его истериках и самолюбованиях, пошла на создание дорогих реклам кукурузных хлопьев и автомашин. Я испытываю радость оттого, что и она и он есть в моей жизни, это они помогли мне оставить позади убитое горем сломленное существо, бежавшее из дома в одно жаркое утро июля прошлого года, чтобы стать успешной, наполненной жизнью молодой женшиной, какова я теперь. Но как бы близки ни стали мне и Ангел и Саймон, меня, к собственному удивлению, никогда не тянуло поведать им мою тайну: что была я когда–то блаженно счастлива в замужестве, у меня был прелестный двухлетний малыш, глаза которого лучились солнечным светом, а волосы отливали золотом, был и еще один на подходе. Еще совсем недавно мне удалось настолько решительно переделать свою жизнь, что все это ушло в прошлое. Случалось, я даже забывала, что это вообще было на самом деле.

Не было у меня никогда и позыва рассказать Саймону или Ангел, что я половинка в паре близнецов, и притом предположительно нормальная половинка, — и это тоже сделало меня свободной. Быть одной из пары близняшек — такое выглядит странным в глазах людей, ты — не такая, ты — половина целого, не индивидуальность, между вами связь, которую никто другой не может ни почувствовать, ни понять. Если бы только знали они правду! Я рада отделаться от Кэролайн, наконец–то развязаться с ней окончательно; после того, что случилось, она того заслуживает. Теперь я ненавижу ее.

Поезд подземки с громыханием мчит на восток, а мысли мои несутся куда хотят, они свободны, нет для них рельсов, хотя я не очень старательно пытаюсь их остановить. Ловлю себя на том, что думаю о несчастных моих родителях, которым вот уже лет тридцать приходится управляться с настроениями Кэролайн и ее своенравием; ее состояние в последнее время (анорексия, безумие, пьянство) уж наверняка не позволяет им дух перевести, столько дров она наломала. С дистанции минувшего времени все это выглядит эпизодом в одном из тех построенных на болтовне шоу, которые не имеют ничего общего с действительностью или хоть как–то затрагивают меня. Я так и не поняла, какую во всем этом роль сыграла мама, как получилось, что Кэролайн настолько помешалась, но уверена, что главным образом это именно с мамой и связано. Я всегда сознавала, даже когда мы совсем крохами были, что что–то между ними не совсем так, сознавала даже, что мама меня предпочитает, — и только теперь, оказавшись настолько далеко, я могу по–настоящему признаться в этом. А когда они, казалось, наконец–то разобрались с тем, что обеим мешало, когда многое разрешили за время пребывания сестры в той клинике, то, полагаю, для Кэролайн было уже слишком поздно, порочность прочно въелась в нее.

Не знаю почему, только прежде я редко пыталась подумать хорошенько над этим: хотя я и старалась всегда ладить с сестрой, в моей жизни она главным образом оставалась человеком, с которым следовало быть настороже, даже когда мы были маленькими. Оглядываясь назад, думаю, что я слегка побаивалась ее. Даже когда она едва не испортила нашу свадьбу, я простила ее (в конце концов, Бен по–прежнему оставался со мной, по–прежнему был женат на мне) и была уверена тогда, что действовала она не нарочно, такое было в порядке вещей — просто «Кэролайн есть Кэролайн». Зато теперь, после того, что она еще натворила, я рада избавиться от нее, и уж это точно не позволяет мне сожалеть о побеге.

Что я чувствую, бросив своих родителей, это другое дело, и, думая о них из безопасного далека моей новой жизни, проникаюсь печалью к ним обоим. Мой бедный романтический папа! Он считал, что никто из нас не ведал, как он переспал с подругой Кэролайн на нашей свадьбе, только выражение лица Даниель на следующее утро, смутное недоумение Кэролайн (ей ведь, господи прости, пришлось быть в той же комнате) говорили обо всем лучше всяких слов. Думаю, это издевательское (на глазах у всех!) унижение стало последней каплей, переполнившей чашу маминого терпения, и она наконец–то ушла, а после того раскрылось все, вылезли наружу все его червивые подвиги, на которые мама столько лет не обращала внимания. Меня обуял ужас, я поверить не могла, что он способен на такое, ведь я так его обожала. Поначалу мама жила с нами. Бен не возражал, хотя мы только поженились. И все было бы прекрасно, если бы это не означало, что у Кэролайн стало больше поводов чаще наведываться к нам, заигрывать с Беном, и если бы отец не звонил каждый день и, плача, не умолял позвать к телефону маму, хотя та и слышать о нем не хотела. Оглядываясь назад: Бен был святым. Должно быть, тогда он меня по–настоящему любил.

Поезд мчится вперед, а мысли мои, оказывается, теперь еще быстрее несутся назад. Невесть с чего думаю едва ли не о каждом, кого оставила, гадаю, что они могут делать в эту самую минуту: о Бене с Чарли, само собой, о маме с папой и милых свекрови со свекром, о Дэйве и Марии с работы (работают ли они все еще вместе?), о моих подружках на свадьбе, о подругах по предродовым консультациям, с которыми успела так сблизиться, о нашем соседе, Роде, и его древнем, будем надеяться, все еще живом спаниеле, о моей подруге Саманте, что живет выше по дороге, о владелице закусочной, что готовила нам, бывало, кофе, пить который просто невозможно. И никак не могу отделаться от мысли, что ровно год назад все еще было до того, вот–вот… и вновь всю меня охватывает отчаяние.

Когда поезд молнией врывается на Оксфорд — Серкус, встряхиваю головой, физически освобождаясь от этих мыслей, и мой старательно (и за немалые деньги) выстриженный завиток волос спадает мне на глаза. Приглаживаю волосы, беру себя в руки, возвращаю прошлое туда, где ему надлежит быть. С трудом пробиваюсь к дверям, выхожу из вагона, зажатая в толпе, передвигаюсь вдоль переполненной платформы, скольжу вверх на эскалаторе (на мысочках: каблуки берегу), на всем пути про себя репетирую веселые приветствия своим коллегам на работе, а потом выхожу, окунаясь в до дрожи пронзительный весенний день.


предыдущая глава | Шаг за край | cледующая глава