home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сцена пятая

Эдвард сидит — он только что проснулся. Адам сидит согнувшись и, напевая себе под нос песню «Someone to Watch Over Me», читает Коран. Майкл лежит, спит.

Эдвард. Уснул — проснулся, уснул — проснулся, что ещё тут делать, а, Майкл? Что тебе снится? Мамочка в Питерборо? Мы тебе снимся, Майкл? Мы?


Пауза.


Адам, хочешь, потренируемся немного?


Адам продолжает напевать песню.


Майкл, ты ещё спишь?

Адам. Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!

Эдвард. Полюбуйтесь на него. Дрыхнет, как здоровенное дитя. Сопит себе в пелёнку. Капризничать стал меньше. Видать, зубки уже прорезались.

Адам.

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!

Мы ниспослали тебе Коран.

Поминай имя Господа твоего.

Ты изрекаешь ложь, будто глас воздаяния.

Но есть над тобой надсмотрщики,

Есть над тобой надсмотрщики,

Надсмотрщики, над тобой, над тобой

Мы ниспослали на землю тебе Коран,

Поминай имя Господа твоего.

Скажи неверным: не поклоняюсь я тому, чему вы поклоняетесь,

И вы не поклоняетесь, чему поклоняюсь я,

Но вам — ваша вера, а мне — моя вера.

Вам — ваша вера, мне — моя вера.

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!


Пауза.


Эдвард. Вам — ваша вера, мне — моя вера? Коран?


Пауза.


Избави нас от уверовавших в непогрешимость свою. Непогрешимость во имя Господа, немилостивого и немилосердного, ибо подобен он им в вечной непогрешимости. Я уже видел всё это дома. Как перепуганные засранцы, задыхаясь от страха, готовятся совершить жертвоприношение. Их дело правое, а если неправое — помоги им, Господи. А если их дело правое — Господи, помоги нам. Как устроен мир — вот чего я боюсь, ибо судьба моя — бояться, сказал слепой, когда трахал собственную мать.

Адам. Надеюсь, ей понравилось.

Эдвард. Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!

Адам. А если он не такой?

Эдвард. Значит, не такой.

Адам. Как же нам тогда быть?


Пауза.


Как нам быть?

Эдвард. Оставаться мужчинами.

Адам. И что?

Эдвард. Идти навстречу судьбе.

Адам. А потом?

Эдвард. Бросить ей вызов. Бросить им вызов. Сражаться с ними. Не выказывать перед ними боли.

Адам. Никогда.

Эдвард. Никогда.


Пауза.


Адам. Первое, что стало сводить меня здесь с ума, то, что никогда не знаешь, день сейчас или ночь. По-моему, ночь.

Эдвард. Так и есть.

Адам. Ты боишься темноты?

Эдвард. В этой комнате всегда темно. Во тьме я чувствую, как враг окружает меня. Прислушивается, ждёт, что я сломаюсь, заплачу. Они думают, я в их власти. Да, мы в их власти, все трое. Им решать, жить нам или умереть. От них зависит. Но кое-что зависит и от меня. От меня одного. Из-за того, что со мной сделали, я что, перестал быть мужчиной? Не перестал. Это они, заперев меня здесь, перестали быть мужчинами. Не важно, ради чего они это делают, они всё равно уже не мужчины. Я вот что хочу сказать: я лучше любого из них — я не стал бы вот так их мучить. Это мой выбор. Они поступают, как им прикажут. Я поступаю по собственному выбору. В цепях, у всех на виду, но в пух и прах пока что не разбитый. Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного.


Пауза.


Адам. Все мы в их власти.

Эдвард. От нас зависит.

Адам. Судьба?

Эдвард. Соберись, тебе говорят. Соберись.


Пауза.


Адам. Ты присмотришь за Майклом? Он боится всё больше и больше.

Эдвард. Он учится драться за свой угол.

Адам. Не получится у него.

Эдвард. Думаешь, он правда был женат? Что жена в нём нашла?

Адам. Что твоя жена в тебе нашла?

Эдвард. Побольше, чем глоток воды, уж поверь мне.

Адам. Ты ему нужен.

Эдвард. Всё, хватит болтать. Что ты ведёшь себя, как будто уже не здесь? Выкинь эту дурь из головы. Ты всё ещё ценный товар. Мы их призовые тёлки. А тёлок выставляют напоказ одних и тех же. И будь в одном уверен. Если эти ребята тебя порешат, я не заставлю себя ждать у жемчужных врат. Если я останусь один с Майклом, я сам себя порешу.

Адам. Покончишь с собой? Ты? Никогда.

Эдвард. Плохо ты меня знаешь. Ты же ни разу не был на собрании союза журналистов. Самая медленная из всех известных форма самоубийства.

Майкл. Вы говорите о самоубийстве?

Эдвард. Ты не спал, что ли, паскуда?

Майкл. Только что проснулся. Вы что-то говорили о самоубийстве?

Адам. А ты не пытался?

Майкл. После смерти Ниты я, конечно, думал об этом. Она меня отговорила.

Эдвард. Призрак её приходил?

Майкл. Не городи ерунды. Нет на свете никаких призраков. Я просто представил себе, что говорю с ней. Она, как всегда, дала мне прекрасный совет. Я ему последовал.

Адам. И какой совет?

Майкл. Сделать грушевый пирог. Она обожала мой грушевый пирог.

Эдвард. Если я ещё хоть слово услышу про этот сраный грушевый пирог…

Майкл. Вот честно, у ирландцев такой очаровательный акцент, но своей грубостью они сводят на нет всё очарование. Иначе я мог бы сказать, что у них самый прекрасный диалект в английском языке.

Эдвард. Диалект?

Майкл. Гиберно-английский — очень красивый диалект. Эти елизаветинские обороты, эти синтаксические странности, которые, я полагаю, восходят к ирландскому языку, сибилянты…

Эдвард. Ты сказал — диалект.

Майкл. Это и есть диалект. Гиберно-английский.

Эдвард. Язык, на котором я говорю, — не диалект английского.

Майкл. Тогда какой? Португальский?

Эдвард. Называй, как хочешь. Это не диалект.

Майкл. Ты крайне невежественный человек.

Эдвард. Да ну? Слушай, ты, английское хайло, я тебе говорю — хайло, времена уже не те. Было время, ты и твоя порода разевали это самое хайло, распоряжались, командовали миром, потому что это был ваш язык. А теперь нет. Мы забрали его от вас. Сделали своим. И превзошли вас в нём. Вы думали, что вырезали нам языки, что мы сидим в углу, ревём и причитаем. Слушай. Кончились причитания. Мы бились с вами и вашим языком и победили. Неплохо для народа, который восемьсот лет подвергался угнетениям, дружок, — говорю как человек, который лишь на одно поколение отстоит от обездоленных.

Адам. Эдвард, ты окончил университет. Живёшь в более чем прекрасном доме. Много зарабатываешь. Какой ты к чёрту обездоленный?

Эдвард. Говорю же, одно поколение назад. И есть те, кого я считаю ответственными за эти лишения. Он — один из них.


Эдвард показывает на Майкла.


Майкл. Подобное обвинение исторически не обосновано.

Эдвард. Помнишь Голод? Великий голод?

Майкл. Голод в Ирландии был чудовищным явлением. Я не отрицаю его тяжести. Но прости. Как я могу нести личную ответственность за то, что произошло тогда? Это было, блять, сто пятьдесят лет назад!

Эдвард. Это было вчера.

Майкл. Не строй из себя идиота, Эдвард.

Эдвард. Я ирландец.

Майкл. Тогда могу я тебе, ирландцу, задать один вопрос, раз уж я несу личную ответственность? Меня кое-что смущает в вашем Голоде. Может, вам надо винить только собственную глупость?

Эдвард. Адам, я его зарежу.

Майкл. Довели себя — целиком зависеть от картошки! Нельзя было найти более сбалансированный рацион? Морковь хороша на вкус. А хлеб, сыр?

Эдвард. Боже!

Майкл. Вот это по-вашему! Совершенно по-ирландски! Взывать к Богу, чтобы решить свои проблемы. Ну, а что если он ответит: «Стань протестантом»? Что тогда?

Эдвард. Некоторые из нас стали протестантами.

Майкл. И что с ними произошло?

Эдвард. Мы сожрали их без соли.

Майкл. Какими сытными они, наверно, оказались.

Адам. Парни, надоело.

Майкл. Это он меня довёл. Ты сам слышал.


Пауза.


То, в чём ты меня обвиняешь, — несправедливо, но я и сам наговорил много бездумного, как и ты, а ты обвиняешь меня лично.

Эдвард. Ни в чём я тебя не обвиняю.

Майкл. Адам свидетель. Ты заявил, что я несу личную ответственность за восемьсот лет притеснений.

Эдвард. Я пошутил. Чувства юмора у тебя нет?

Майкл. У меня отличное чувство юмора.

Эдвард. Чувства юмора у тебя, как у моей жопы.

Майкл. Бедная твоя жопа, что никуда не деться от тебя.

Адам. Парни, хватит, парни.

Майкл. Это нелепо. Он ничего не делает, чтобы облегчить это чудовищное положение. Иногда мне даже кажется, что он на их стороне. Я ничем его не обидел. Но он кидается на меня, зная, что я сам не свой от неизвестности, жива моя мать или умерла, и останусь я сам в живых или умру. Можно же поддерживать хоть видимость любезности в этой чудовищной… чудовищной… Совершенно нелепо. Если ты намеревался разозлить меня, тебе восхитительно удалось.


Пауза.


Прошу прощения за чудовищную несдержанность. Я чуть не навлёк на всех беду своей чудовищной несдержанностью.


Пауза.


Я наговорил глупостей.


Пауза.


Эдвард. Я повёл себя глупо.

Майкл. Эгоистично. Как и я. Мы не подумали про Адама.

Эдвард. Адам простит.

Майкл. Конечно, Адам простит, но если Адам хочет пожаловаться…

Эдвард. Адам так и сделает.

Майкл. Адам чересчур…

Адам. Э, мудилы, Адам здесь. Сам за себя ответит.

Майкл. Разумеется, Адам!

Эдвард. Так точно, Адам!

Адам. Вот и заткнитесь. Пока вы здесь, я тоже здесь. Окей?


Пауза.


Майкл. А замечательно будет, если нас выпустят вместе, да? Обещайте приехать в Питерборо посмотреть на собор. По-моему, это самое восхитительное здание во всей Англии. Когда я был маленьким, я и правда думал, что там живёт Бог.

Эдвард. Команда футбольная неплохая, «Питерборо Юнайтед».

Майкл. Эдвард, они ни разу не выбирались из четвёртого дивизиона.

Эдвард. Один год были в третьем. Вылетели — вроде, какой-то скандал из-за денег?

Майкл. Мы об этом не говорим.

Эдвард. Никогда бы не подумал, что ты болельщик.

Майкл. Все хранят чему-нибудь верность.

Эдвард. Это точно. Милый старый грязный Дублин. Когда вы приедете, я провезу вас на Дарте. Это поезд, который ходит вдоль берега в Дублине, из Хоута в Брей. Из Хоута в Брей. Рахени, Хармонстаун, Коннолли, Тара, Сэндимаунт, Бутерстаун, Бутерстаун — Боже, видеть эти названия, произносить их! В Бутерстауне есть птичий заповедник. Туда прилетают зимородки. Я как-то видел одного. Показал дочери.


Пауза.


Вы помните, как поют птицы?


Пауза.


«Птицелов из Алькатраса» — отличный был фильм.

Адам. Алькатрас у меня рядом с домом. Когда я привезу вас в Сан-Франциско, во Флемонт, мы переедем залив и пойдём в Китайский квартал — там самые лучшие рыбные рестораны в Америке. Омары, омары и ещё омары.


Пауза.


Всё будет окей.


Пауза.


Всё-всё будет окей.

Майкл. А вы знаете, что ещё никто так и не прояснил этимологию слова «окей»?

Эдвард. Что, совсем?

Майкл. Теория Джексона Каменной Стены моя любимая. Ты, наверное, слышал, Адам. Она связана с Гражданской войной в Америке…

Эдвард. На той войне погибло много ирландцев.

Майкл. В основном, сражаясь за сохранение рабства.

Эдвард. Докажи!

Майкл. «Унесённые ветром».

Эдвард. Чего?

Майкл. С именем Скарлетт О’Хара она едва ли была родом из Лондона.

Адам. Майкл, давай про теорию Джексона Каменной Стены.

Майкл. Говорят, он так и не научился ни читать, ни писать, и когда подписывал бумаги, всегда ставил внизу страницы «ок», потому что слово «абсолютно» писал с «о», а слово «верно» — с «к».

Эдвард. Ни читать, ни писать не мог?

Майкл. Так говорят.

Эдвард. Значит, неграмотный полностью?

Майкл. Выходит так, да.

Эдвард. Если человек полностью неграмотный, он не то что прочитать или написать правильно не сможет, он и неправильно не сможет. Откуда он знал про «о» или «к», если неграмотный?

Майкл. Да. Это несколько рушит теорию Джексона Каменной Стены.

Эдвард. Рушит. Несколько.

Майкл. С теорией рискованно иметь дело в любых научных вопросах. Взять хотя бы самоё лингвистику…

Эдвард. Дёрнуло же меня!

Майкл. Я утратил интерес к современной лингвистике много лет назад. Все эти жаркие споры вокруг разногласий Блумфилда-Хомского. Это всё уже так устарело. Теории Хомского сами по себе…

Эдвард. Угодили в собственную жопу.

Майкл. Ну, в общем, да.


Пауза.


Эдвард. Хочу сигарету. Хочу выпить.

Майкл. Сейчас бы чашку чая.


Пауза.


Эдвард. По херу — загуляю и напьюсь. Кто со мной? Адам, угощаю, что ты будешь пить?

Адам. Пиво.

Эдвард. Может, мартини?

Адам. Тогда водку-мартини.

Эдвард. Лимон или оливку, сэр?

Адам. Лимон — и — оливку. Я ценитель водки-мартини.

Эдвард. Майкл, что пьёшь?

Майкл. Мне, пожалуйста, херес.

Эдвард. Херес? Хорошо. Сладкий херес?

Майкл. Полусладкий.

Эдвард. Один маленький полусладкий херес — заказ принят.

Майкл. А, фиг с ним — сделайте большой.

Эдвард. Да, фиг с ним.

Адам. Эй, мне не почудился тут аромат экзотического зелья, что переходит из рук в руки сего почтенного собрания? Дайте-ка сюда. И ещё одну водку-мартини.

Эдвард. Заказ принят, сэр. И мне то же самое. Будем! (Кричит.) Стойте! Тихо!

Майкл. Что?

Эдвард. Слушайте. Слышите? Закройте глаза. Вы услышите. Дверь — она открылась. Кто-то идёт.


Пауза.


Они. Услышали, как мы веселимся. Знают, что мы пьём. Не открывайте глаза. Они здесь. Смотрят на нас. Злятся. Видите их?


Пауза.


Им не нравится. Хотят нам помешать. Что будем делать?


Пауза.


Адам. Пить.


Пауза.


Эдвард. Пить?

Майкл. Пить.

Эдвард. Пить.


Выпивают залпом воображаемые бокалы.


Мы их ослушались. Стоят, растерялись. Берём их тёпленькими. Что нам с ними делать? Гляньте-ка сюда, парни. Полный бочонок «Гиннесса». Утопить кого-нибудь хватит. Утопить их в пиве? Утопить их? Утопить?


Пауза.


Майкл. Только «Гиннесс» напрасно переведём.

Эдвард. Молодец, Майкл, что верно, то верно. Так может, дадим им сесть? Может, и им места хватит? Пригласим их на праздник?


Адам кивает.


Садитесь, парни, в ногах правды нет. Представьте, что на свадьбе или ещё где — без разницы. Споём. Поговорим. Как водится во всём мире. Выпейте, если хотите. Мы не расскажем. Заходите.

Адам. Зайдут?

Эдвард. Им решать. Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного. За вас и за веру вашу, и за меня — а что? Что за меня? За счастливый день, когда отпустят меня, живого. Будем, мужики. Попразднуйте — хоть одну ночь. Давайте. Побудьте с нами.

Майкл. Что они делают?

Эдвард. Остаются. Арабы — они песню любят. Они слыхали, мы отлично поём.

Эдвард (поёт песню «Безбрежна гладь»):

Безбрежна гладь, что ни обойти,

Ни облететь бескрылым нам.

Где лодку взять да весло найти,

Любви и мне плыть по волнам?

Любовь нежна и любовь добра,

И свежестью пленяет нас.

Любви цвести недолга пора —

Увянуть ей настанет час.

Плывёт корабль — паруса туги,

В морскую синь ушёл по грудь.

Но глубже я в зыбуне любви —

То ль выплыть мне, то ль утонуть…


Адам подпевает Эдварду.


Адам и Эдвард.

Безбрежна гладь, что ни обойти,

Ни облететь бескрылым нам.

Где лодку взять да весло найти,

Любви и мне плыть по волнам?{1}


В конце песни Майкл, а следом Эдвард и Адам, звенят цепями. Внезапно наступает тишина.


Эдвард. Тихо у них там. Видать, ускользнули куда-то наши арабы.

Майкл. Понравилось им?

Эдвард. Не сказали.

Майкл. Задохнуться можно от такой невоспитанности.

Эдвард. Эти ребята никогда не разговаривают. Молчание — вот их сила. Неосторожный разговор стоит не одной жизни. Это нацарапано на каждой стене от Белфаста до Дерри. Доводилось мне встречаться с такими ребятами. Поехал как-то раз в Ньюри, там снова начались возмущения, и по дороге остановил, идиот, машину подвезти какого-то с виду подзаборника. Он сел в машину, и тут я увидел у него рюкзак. Я ничего про рюкзак не сказал, начал заводить разговор — ни фига. От него — ни слова, кроме да и нет. В конце концов я у него спросил — что в рюкзаке? Он посмотрел на меня и говорит: «Не твоё собачье дело!» Меня пот прошиб. Мы как раз подъезжали к полицейскому блокпосту, я остановил машину и снова спросил про рюкзак. Он в ответ: «Не твоё собачье дело!» Я сказал: «Забирай рюкзак и выметайся из машины». Он открыл дверь да как побежит! А рюкзак остался лежать. Я, уже слепой от пота, открыл — открыл рюкзак. Открыл.

Майкл. Что было в рюкзаке?

Эдвард. Не твоё собачье дело.


Все тихо смеются, но Майкл тем не менее растерян.


Майкл. Эдвард, что было в рюкзаке?

Эдвард. Майкл, я пошутил.

Майкл. А, понял, понял! В рюкзаке же не было ничего. Отлично! (Смеётся.) Очень смешно, Эдвард.

Эдвард. Время для историй. Мик, ты нынче в ударе. Рассказывай.

Майкл. Есть одна жутко печальная история. Староанглийская поэма, называется «Странник».

Эдвард. Мы хотим весёлую.

Майкл. Есть очень весёлая средневековая история — называется «Сэр Орфео». Вообще-то в её основе лежит миф об Орфее из Овидия, и отступления от классических источников проявляют присущий средневековому сознанию оптимизм и абсолютную веру человека в торжество блаженства над безысходностью. Я нахожу это мировоззрение гораздо более глубоким, нежели сомнения эпохи Ренессанса. Сомнение — оно бывает порой весьма пагубным. Оно занимает определённое место — безверие, я и сам порой от него страдаю…

Эдвард. Ты историю рассказывать будешь?

Майкл. Давным-давно жил-был рыцарь, которого звали сэр Орфео. Он женился на даме, которую звали Эуридица, и они любили друг друга. Жили они в Англии, если точно — в Винчестере. Средневековые поэты склонны переносить древние мифы в знакомое окружение. В этом их прелесть. На чём я остановился? Да, Эуридица была воплощением любви и добродетели, никто не мог описать её красоты. Однажды Эуридица уснула в тени волшебного дерева, и, одним словом, была похищена смертью, которая явилась к ней в образе короля, короля подземного мира.

Эдвард. Он тоже жил в Винчестере?

Майкл. На острове Уайт, вообще-то. Оставь свои шуточки. Её похитила смерть. Орфео, который, кстати, был великим музыкантом, заплакал о жене и отправился в лес, чтобы похоронить себя заживо, ибо знал, куда ты пойдёшь, туда и я с тобою пойду, и куда я пойду, туда и ты пойдёшь со мною… Да, да… Он пришёл в преисподнюю и заиграл на арфе, и отвоевал жену, и благополучно возвратился в Винчестер. Так сэр Орфео сбыл напасти. Дай Бог и нам счастливой части! Аминь.

Эдвард. Очень красиво, Майкл.

Адам. Правда здорово.

Майкл. Есть ещё выпить?

Эдвард. Херес?

Майкл. Попробую-ка я водку-мартини.

Эдвард. Три водки-мартини — заказ принят. Ловите, парни. Будем!

Адам. Будем!

Майкл. В самом деле. Очень вкусно.


Пауза.


Эдвард. Адам, ты какой-то сегодня тихий. Тихий человек.

Адам (поёт).

О, благодать, спасён тобой

Я из пучины бед;

Был мёртв и чудом стал живой,

Был слеп и вижу свет.

Прошёл немало я скорбей,

Невзгод и чёрных дней.

Сегодня буду Богу петь,

Как в самый первый день.

О, благодать, спасён тобой

Я из пучины бед;

Был мёртв и чудом стал живой,

Был слеп и вижу свет.{2}


Пауза.


Майкл. Спасибо.

Эдвард. Спасибо.

Адам. Спасибо.


Свет гаснет.


Сцена четвёртая | Тот, кто присмотрит за мной | Сцена шестая