home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXXIII. Купальские огни

Костёр разожгли прямо на палубе. На носу корабля, на деревянном настиле, обмазанном глиной. Совсем небольшой костёр, не такой, как на берегу. Зато сидели на тёплой, прогретой за день палубе, а не на холодном песке.

Хайме уже не успевал до наступления темноты к себе в Белый Дворец и решил соблюсти старинный обычай рыцарей-иоаннитов жечь костёр в купальскую ночь здесь. За рекой в темноте тоже горели костры. Туда ещё с вечера отчалило от Булгарской пристани множество лодок полных молодёжи. Русские, мордва, буртасы, булгары тоже отмечали этот праздник, пришедший к ним от предков, из седой старины. По воде уже плыло и дрожало множество огоньков — девушки пускали венки, загадывая счастье.

Нос «Святого Фомы», освещённый пламенем, выступал из тьмы, поднявшись над водой. Огромные чёрные тени, заслоняя огонь, падали далеко на спящий берег, скользили до самой середины реки. С другого берега, от россыпи весёлых огоньков долетали шум и смех. Костёр на корабле горел в тишине.

Рассевшиеся вокруг него люди говорили вполголоса. Они уже никуда не спешили. Они говорили о том, что прошло. О чём было ещё говорить на объятой тьмой палубе старого-престарого корабля, словно выплывшего из прошлого?

Рыцари-иоанниты, которых называли госпитальерами, в эту ночь сжигали на костре окровавленные повязки снятые с ран. Хайме бросил в огонь платок, которым он обтирал кровь, после дневной схватки. Рыцарь почти не пострадал, отделался лишь царапинами и ссадинами. Злат тоже бросил в огонь тряпицу, напитанную кровью из разбитого носа и рассечённого уха. Больше всех пострадал Илгизар. Его зацепили ножом. Но, рана была не опасной. Вечером Хайме лично поменял ему повязку, а старую тоже отправил в огонь.


Схватка возле суда закончилась неожиданно. Не успел Злат выбежать на площадь, чтобы позвать здешнюю стражу, как показался целый отряд ханских гвардейцев. Возглавлявший его сотник сказал, что ему приказано немедленно доставить к эн-Номану воспитанницу старого Бахрама и мешок с драгоценностями Урук-Тимура. Высадили калитку во двор суда. Наиб не вмешивался, а лишь внимательно наблюдал за происходящим. Двери в суде были открыты, сундуки взломаны. Прямо за одной из дверей лежал убитый сторож. Он явно не ожидал нападения.

— Передайте почтенному эн-Номану, что ни девушки, ни драгоценностей здесь уже нет, — подвёл итог Злат. — Ещё скажите, что злоумышленники уже схвачены, и наиб уже сегодня до захода солнца будет готов представить всё, что исчезло.

Стражники уехали, прихватив с собой двоих уцелевших в схватке нападавших. Им пришлось перевязать раны, но их жизни ничего не угрожало. Последнего, с ножом в горле, который пытался убить Злата, оставили на попечение прибежавших местных стражников. Когда его уже укладывали на носилки, Туртас негромко сказал наибу:

— Там ещё один, — и пошёл за угол дома.

На земле, уткнувшись лицом в пропитанную кровью пыль, лежал Бонифаций. Старый матёрый пёс даже не успел оказать сопротивление и был убит одним ударом. Злат вспомнил, что его прежнее имя Дымук означало молчун. Так ещё иногда называют собаку, которая кусает не лая. Исподтишка. Перед ястребиным ударом в загривок он оказался бессильным.

Скрюченные пальцы сжимали небольшой мешок. В нём лежали драгоценности ханского сокольничего.

— Я думал он уже подплывает к Бакинскому морю.

— Он так и собирался. Корабль ушёл раньше.

Туртас выдернул нож, торчавший из спины убитого и старательно вытер лезвие об его кафтан.

— Я хотел с ним поговорить. Но, нужно было спешить на помощь тем двоим — пришлось бросить нож.

Он полюбовался блеском клинка и бережно засунул его в берестяные ножны.

— Оказалось помощь нужна ещё одному.

Из-за угла показался Хайме. Он молча протянул Туртасу руку и улыбнулся:

— А я уже совсем поверил, что тебя не увижу. Двадцать лет я храню это у себя.

И он протянул нож с рукояткой увенчанной птичьей головой.

— Как Илгизар? — спросил Злат.

— Рана не опасная. Но, потерял много крови. Думаю, сможет идти сам, если мы будем его поддерживать. Этот мечтательный юноша оказался отважным, как лев.

— Не могу сказать столь же красивых слов о его уме. Да и о твоём тоже. Как вас угораздило лезть с пустыми руками на целую вооружённую шайку?

— Я не смог его удержать, — только развёл руками Хайме, — Юноша был уверен, что сумеет за ними только незаметно проследить. Пришлось пойти с ним. А, когда незаметно проследить не удалось, вмешаться.

— Ладно, — примирительно махнул рукой Злат, — Всё хорошо, что хорошо кончается. У нас ещё будет время поговорить. Верно, Туртас? Сейчас я отдам эту дохлядь стражникам, мы заберём нашего подрезанного юного друга и потихоньку пойдём на «Святого Фому». Туда, где мы расстались больше двадцати лет назад. Там и разожжём наш купальский огонь. Мне бабка рассказывала, что в ночь на Ивана Купалу раскрываются все тайны. Даже выходят из земли клады. Самое время распутать до конца все эти клубочки.

Они пошли не спеша по улице, поддерживая с двух сторон Илгизара.

Приходилось часто останавливаться и отдыхать на траве, но скоро их догнал водовоз и посадил на свою телегу. В Илгизаре, несмотря на ранение и слабость жил дух школяра, стремящегося к познанию истины.

— Как только Феруза рассказала мне, что Шамсинур по чьему-то заданию несколько раз пыталась купить этот самый рубин, который Бахрам называл «Кровавый камень», я сразу догадался, что именно она и убила жену сокольничего. Именно за этим камнем она и приходила. Оказавшись, волею случая замешанной в историю с похищением Райхан, она сразу поняла, что пробил её час. Камень стоил, огромных денег, она знала покупателя и этот покупатель вполне был согласен купить камень тайно. Её подвела темнота. Шамсинур не знала, что Лала не положила камень в ларчик с остальными драгоценностями, а оставила шапочку с ним на скамье. Вот тут меня осенило, что те, для кого Шамсинур похищала камень, тоже не знали, что его нет среди драгоценностей. И вот разносится слух, что всё найдено и находится в здании суда. Сегодня праздник, заседаний нет. В суде один сторож. После полудня народ разойдётся с площади и она опустеет. Это даже лучше, чем ночью, когда малейший шум слышен за три улицы, а на перекрёстках стоит ночной дозор.

— И ты решил устроить слежку за ними?

— Я только хотел посмотреть в какую сторону они пойдут, — оправдывался шакирд, — Всё было нормально. Я спрятался за углом и видел, как двое взобрались на крышу тюрьмы. Потом, когда они вновь показались на ней, я вышел и пошёл по переулку, будто случайный прохожий. Они даже не обратили внимание, когда я прошёл мимо них. Но за углом, я столкнулся нос к носу с Бонифацием. Он крикнул им что-то по-черкесски, они набросились на меня. В этот миг я услышал голос Хайме и увидел, что он бежит к нам. Потом я упал.

Злат рассмеялся.

— Ты неумелый рассказчик, юноша. Нужно уметь останавливаться на самом интересном месте. «Упал» портит всю повесть. Придётся попросить спасённую тобой деву, чтобы она поучила тебя искусству рассказывания сказок. Вот, гляди куда сразу делась вся бледность? Заалел, как маков цвет. Пошло дело на поправку.

Все рассмеялись.

У поворота к реке за Булгарской пристанью их догнала повозка, сопровождаемая всадниками. Из неё с лёгкостью полевого кузнечика выскочил старый эн-Номан. Даже не отвечая на приветствие он устремился к Илгизару и стал разматывать его рану. Только после этого успокоился и одобрительно кивнул Хайме:

— Узнаю, опытную руку. Куда направляетесь?

Услышав ответ, вытащил из повозки берестяной короб, открыл его прямо посреди дороги. Махнул всадникам: «Езжайте. Жду тебя на «Святом Фоме». Из-за полога выглянуло лицо старого Бахрама. Оказалось, что по дороге в суд сказочник крикнул прохожим, чтобы они передали мудрому эн-Номану, что Бахрам просит его о помощи. Имя старого шейха много значило в Сарае, хотя весть дошла до него лишь после вечернего намаза. Однако, он даже не стал дожидаться утра. Его мюриды среди ночи вытащили из постели кади Садреддина и забрали из тюрьмы сказочника. Сейчас Эн-Номан заставил юношу выпить что-то из склянки, потом стал смазывать рану каким-то снадобьем. Новую повязку наложил из плотной белой бязи. Старый лекарь видно давно не практиковался, поэтому даже полюбовался немного на свою работу. Потом взглянул на старую повязку:

— Это ты где взял? Чья-то чалма что ли?

— Она ему больше не понадобится, — ответил Хайме, подхватывая с земли короб эн-Номана.

— Здравствуй, Туртас, — вдруг сказал старик таким тоном, словно они расстались только вчера, — Как говорят в ваших краях: сколько лет, сколько зим. Ты уж не сердись на меня, невесту твою я просватал.

— Знаю, — откликнулся тот, — Я многое уже узнал за эти дни. Слышал, что её отдали замуж за египетского султана.

— Это не принесло счастья ни ему, ни ей. Дошли слухи, что он с ней развёлся и она вышла за другого. Правда или нет не знаю. Египет далеко.


Теперь они сидели на тёплой палубе старого корабля вокруг купальского костра. Огонь отражался в реке, искры мешались в высоте со звёздами. Старый Бахрам, вернувшись привёз с собой целую корзину провизии, накупленной на базаре по такому случаю и сладкоголосую каманчу, на которой теперь играла Феруза, примостившись в отдалении, куда едва долетали отблески пламени.

Все слушали Туртаса. Над землёй царила волшебная купальская ночь, когда быль становится удивительнее сказок.

— Вон там, у тех поручней всё и случилось. Я вышел к голубям — их обязательно нужно проведывать ночью. Меня ударили сзади по голове и столкнули в воду. Я тогда повязывал волосы ремешком, он меня и спас. Удар скользнул по гладкой коже. В воде сразу очнулся. Корабль шёл на вёслах, хан спешил, вплавь не догнать. На дворе был уже август. Вода только сверху тёплая, а снизу уже холодом тянет. Сбросил сапоги, поплыл к берегу. Кое как добрался. На моё счастье я сразу сообразил, что плыть нужно к левому берегу, где течение слабее и вода теплее. И под корабль не попадёшь — они один за одним за «Святым Фомой» шли. Только через четыре дня до жилья добрался. Пастухи овец пасли. Довезли меня до караванной тропы. Там купчишка какой-то гнал из степи баранов на продажу в Сарайчук. К нему и пристал. А уже в Сарайчуке узнал, что Тохта умер. Через неделю пришёл большой караван из Сарая. С ним новости. Один знакомый купец, человек очень знающий и ко всяким большим людям вхожий, мне и поведал, что на корабле Намуна убили. Моим ножом. Что Тохта перед смертью успел отдать приказ о моей поимке. Моё счастье, что этот приказ сейчас исполнять некому. И предложил мне убраться от греха подальше с его караваном.

Караван шёл сначала до Ургенча, потом в Отрар. Там стали набирать охранников до Ханбалыка, я и нанялся. Так и оказался аж в славном царстве богдыханов. Думал уже там и умру. Кипчаков там полно, многие на хороших местах. Ясов тоже немало. Своих китайцев на службу неохотно берут, так что можно и при дворе устроиться. Про жизнь мою тамошнюю рассказывать не буду — долго, да и не к месту. Только прошлой осенью принесла мне птица-судьба весточку из родных мест. Да из самого прошлого.

Пригнали в Ханбалык русских пленных. Хан Узбек прислал в подарок великому императору Туг-Тимуру невольников для дворцовой гвардии. Там ведь не только китайцам не верят. Своим монголам тоже. Охрану императора несут полки из кипчаков, ясов, теперь вот и русских. Для всех там они чужие, а значит не сговорятся ни с кем. Сами только богдыханом держаться, но и он за ними, как за каменной стеной. Вот я и разговорился с одним. Оказалось, все они из Твери. Город этот недавно ханское войско с московским князем погромило, большой полон в Орду угнало. Вот тех, кто покрепче, Узбек и послал в дар императору. Пленник тот был родом из Владимира. Потом в Тверь перебрался. Вспоминал, как в молодости в Сарай ездил. С тайным поручением. Как раз весной того года, как хана Тохты не стало. Должен был он отвести ближнему человеку епископа Измаила смертельное зелье. Гриб такой из наших лесов. Коли его съесть, так поначалу ничего не почуешь. Только на следующий день отрава проявится, когда уже сделать ничего нельзя. Знаю я это гриб, у нас им по неосторожности нет-нет да травятся.

— Сказал он тебе, кто его посылал? — откликнулся из полумрака эн-Номан.

— Посылал его бывший владимирский игумен Геронтий. Хороший знакомый Измаила. А вот зелье передавал тверской боярин. Он уже лет восемь как помер. Вот в тот самый миг и стало мне понятно всё, что приключилось двадцать лет назад на этом корабле. Тохта ведь днём к епископу в гости ездил. Там ему это зелье и подсыпали. Только вперёд него пищу всегда пробовал Намун. Чтобы никто не догадался, где на самом деле хана отравили, его и решили зарезать. Моим ножом, чтобы на кого другого на «Святом Фоме» не подумали. Вот я и хотел потолковать с Дымуком. Он ведь тогда на корабле помощником капитана был.

— Дымук на корабль к епископу с ханом не ездил, — напомнил Злат.

— Чего теперь гадать. Могли ведь и передать с кем просьбу или записочку. Теперь не узнаешь.

— Зато знаешь имя того, кому зелье передали.

— Знаю. Только помер он. Уж боле десяти лет, как помер. Бывший служка Измаила. Из греков. До него я и хотел добраться. Кто бы на меня ни напал — был это всего наёмник. А придумал весь этот дьявольский замысел этот проклятый грек. Вот и закипела моя кровь, возжаждало сердце мести. А прошлой осенью как раз помер богдыхан. Началась в империи смута, да ещё и мор великий. Народ стал, как мухи мереть. Вот я и решил, что для меня это знак свыше. Как раз караван подвернулся через пустыню. Там пустыня такая, летом её никак не пройти, только зимой, пока снег есть. Его топят и пьют. А весной уже вышел из Отрара с караваном на Сарай. Недели ещё не прошло, как добрался.

— Зачем нож в ворота воткнул?

— Узнал, что Всевышний уже давно этого грека прибрал на суд праведный. Зря я сомневался в высшей справедливости. Тебе, видно рассказали, что я спрашивал епископа Измаила?

Злат кивнул.

— Я и про служку спрашивал. Только на это они внимания не обратили и тебе не передали. Умер давно, да и служка простой. То ли дело епископ, хоть и бывший. Когда я уже уходил, вспомнил про нож, который я приготовил, чтобы отомстить. Точь-в-точь такой каким убили невинного человека и порушили моё честное имя. Посмеялся над своей самонадеянностью, гордыней и неверием во всемогущество небес. И выбросил его. Метнул в перекладину над воротами.

— Надо же, как просто. А я голову ломал. В многой мудрости много печали. К Урук-Тимуру ходил про сестру узнать?

— Я много где толкался потихоньку. На базарах, в баню ходил, у цирюльника бороду равнял. Нашёл хорошее местечко, где старики в шахматы играют, много чего узнал за разговорами. Однако всё-таки боялся, что меня узнают. Мало ли что? Потому на постоялый двор не пошёл. Так и ночевал на берегу реки за заставой. Ночи тёплые. Вот так и попал в твою историю. На берег я всегда шёл низом, заставу обходил. Что за Чёрной улицей. В самую Ночь Могущества припозднился. Засиделся со старичками после заката. Иду потихоньку мимо кустов по дороги. Гляжу! Глазам своим не верю! Прямо на меня идёт голый мужик! Я ему, конечно, говорю: «Если ты, уважаемый, баню ищешь, то это в другой стороне». А он плачет и умоляет помочь. Дело житейское. Пошёл человек к бабе, беса потешить. Откуда ни возьмись, ещё один желающий подсластиться. Баба в ужасе, ревнивый, говорит, зарежет и меня и тебя. Сиди тихо. Я его спроважу и приду.

Сидел, значит, мужик, сидел. Смотрит в щёлку баба, как и договорились, любовника спровадила и сама с ним ушла. Только во двор не вылезти — там страшенная собака на цепи. Кое как удалось через забор сигануть. В самые колючки.

Дал я ему свои сменные штаны и рубаху. Он рассказал, что он франк и служит здесь в конторе. Утром я пошёл к мосткам, где водовозы на реке кувшины наполняют, а мне парень и говорит, что ночью на Чёрной улице какого-то франка убили в дорогом плаще и забрали за это нескольких водовозов. Услышал про это мой знакомый и стал белее снега. «У меня, говорит, плащ дорогой был. Второго такого в Сарае не сыскать. Как раз такой у бабы в доме и остался». Сбегал мой новый знакомый пару раз в заветный домик на Чёрной улицы, там только кобель из-за забора его облаял. Мне тем временем носильщик на базаре уже рассказал, что он, оказывается деньги украл и исчез. Мне сразу всё понятно стало. Чудо, говорю, тебя, дурака спасло. Твой начальник деньги украл, а на тебя свалил. Только убийцы им посланные вместо тебя удушили какого-то олуха, что в твой плащ вырядился. Теперь, наверное, уже поняли промашку и тебя ищут. Спрячься, пока, получше, от греха подальше. И от Чёрной улицы тоже. Все же понимают, что голым от неё далеко не убежать. Сегодня, завтра станут кусты обшаривать. Снял я на пристани небольшой амбар, в котором снасти зимой хранили, запер этого страдальца там на замок. Сиди, говорю, тише воды, ниже травы. Поесть я тебе принесу.

Пошёл на следующий день к той бабе, что его попутала. Говорю, друг мой позавчера сказал, что к тебе пошёл, да уже второй день домой не появляется. Она сначала перепугалась, потом стала выспрашивать, где я с этим другом познакомился и где его найти можно. У неё, к нему де, дело есть.

К тому времени я уже узнал и про убийство в доме сокольничего и про исчезновение его дочки. И про то, что эта дочка — моя племянница. А ещё, что начальник моего знакомого и есть тот самый Дымук, с которым я хотел поболтать. Знал я уже и историю про свиную ногу, которую подбросил человек, одетый в плащ лопоухого Санчо. В тот же день он рассказал мне про магрибский пирог, голубей, взятых у брата Ауреола. И я понял, что именно эти голубки приведут меня к моей племяннице. Но, сначала я решил узнать с кем водит шашни эта сладкая вдовушка с Чёрной улицы.

В тот же вечер, я подкрался со стороны реки в заросли напротив её дома и стал ждать. Гость появился уже скоро. Это и был Дымук. Наступила ночь. Пару раз лаяла собака во дворе, потом всё стихало. Мне пришла в голову мысль, что не будет лучше случая поговорить с ним с глазу на глаз. Пустынная улица, заросшая деревьями. Я решил дождаться, когда он выйдет. Только поговорить мне не пришлось. На улице появился ещё один человек. Он осторожно постучал в калитку. Собака залаяла. Он подождал и постучал ещё. Было видно, что он озадачен. Подумав, человек вытащил что-то из сумки и бросил через забор. Потом ещё раз. Подождав, постучал в дверь. Собака молчала. Тогда он сделал кому-то знак и из зарослей недалеко от меня к нему приблизился ещё человек. Они перелезли через забор. Вышли через некоторое время уже втроём. С Дымуком.

— Всё понятно, — подтвердил Злат, — У Шамсинур была собака, которую она придерживала, когда кто-то заходил или уходил. Уйти без хозяйки было нельзя. Бонифаций об этом не подумал. Убив Шамсинур, он оказался в западне. Его кто-то выручил, отравив собаку.

— Эти люди, явно пришли ко вдове, и, поняв, что её нет дома, отравили собаку. Причём были к этому готовы заранее. Я проследил за ними и узнал, что это персы из квартала у Красной пристани. Это те люди, с которыми вы имели дело сегодня возле суда.

— Значит, они именно тогда сошлись с Бонифацием? У тела их убитой сообщницы.

— Меня тогда больше всего интересовала судьба моей племянницы. Я сразу взял за задницу этого Санчо. Я понял, что именно письмо, которое нёс пропавший голубь и было ой наживкой, которой выманили Райхан. Санчо вспомнил, что она хотела бежать с ним за море. Об этом она писала в других письмах.

— Которые читали и братья из миссии, — отозвался Хайме.

— Санчо припомнил, что Адельхарт заговаривал с ним по поводу его дружбы с дочкой сокольничего и намекал, что будь он помоложе, обязательно умыкнул бы красавицу. Бежать на корабле за море легче лёгкого. Девушку можно провести на корабль в фате, как свою невольницу. После этого узнать какой франкский корабль отчаливает в ближайшее время за море с невольниками оказалось проще простого. Корабельщик сказал мне, что каюта на борту занята приказчиком дома Гизольфи. Я вспомнил, что ведь этот олух Санчо тоже числился служащим дома Гизольфи. А из всей одежды на нём остался только перстень с печаткой. Оказалось, это перстень как раз и должен был подтверждать его отношение к дому Гизольфи.

У меня имелась некоторая сумма денег. Вчера я купил Санчо приличное платье, и вечером он прибыв на корабль, занял каюту, которую припас для себя этот многоимённый Дымук. А я стал ждать поблизости его прихода. Корабль должен был отчалить только завтра, но я не велел Санчо сходить на берег. Однако, сразу вслед за ним приехал монах из миссии. Он поговорил с капитаном и все забегали. На корабль поднялась стража, тамгачи, побережник. Мне сказали, что решили отплывать завтра утром. И улаживают дела сейчас, ибо завтра праздник и в таможне никого не будет. Потом убрали сходни и выставили караул у причала. С этого мига никто не может сойти с корабля или взойти на него. Когда утром парус скрылся за далью реки я пошёл на Булгарскую пристань.

Мне больше нечего было делать в этом городе. Я решил найти корабль плывущий на север. Добраться до Укека, а там и до Мохши рукой подать. А перед отъездом всё-таки поговорить с тобой и Хайме. Я же видел, как рыцарь ждал меня возле «Святого Фомы». Однако, когда я добрался досюда, то увидел на борту этого юношу с девушкой. Потом Хайме с парнем куда-то пошли. Я и решил проследить. Оказалось не зря.

— Тебе не нужно спешить Туртас, — ответил молчавший всё это время эн-Номан, — Со дня на день прибудет Урук-Тимур. Он будет рад увидеть тебя. Ты же знаешь его. Если ему скажут, что ты уехал не дождавшись, то он помчится за тобой в Мохши, бросив все дела. Тем более что ему очень захочется узнать куда направляется Санчо с его любимой дочерью. Даже мне и то хочется.

— Они доберутся до Баку, где найдут караван, идущий в Трапезунд или Тебриз. Это города, куда уже достают руки дома Барди, которому служит каталонец и который прислал его сюда. Там помогут им добраться уже до Кипра или Константинополя.

— Санчо говорил, зачем он забрался в наши края?

— Он картограф. Ему предстояло поступить на службу к купцу, который отправится в Ханбалык. По пути он должен вести записи и делать измерения, которые понадобятся потом для составления карты. Правда его инструменты теперь куда-то дел Бонифаций. Вместе с золотом.

— А откуда у него такой драгоценный плащ? — не утерпел Хайме.

— Ему его подарила женщина. Не знаю уж врал или нет, но, говорил, что королева. Даже имя называл. Длинное такое, необычное. Сразу и не выговоришь. Екатерина де Куртенэ-Валуа. Год назад овдовела, вот и подыскивала себе молодого секретаря. Потом его услали со двора куда подальше. От греха.

При звуке этого диковинного имени старый рыцарь вздрогнул:

— Жаль, что я так и не смог с ним поговорить. Это дочь той женщины, любовь к которой, когда-то переменила всю мою жизнь. Если это правда, то, наверное судьба приготовила мне прощальный подарок в конце пути и моя Прекрасная Дама ждёт меня. И уже зовёт.

Хайме встал и отошёл к борту, уставившись в темноту. Злат подошёл к другу:

— Завтра я отдам тебе этот плащ и по закону ты будешь хранить его пока за ним не вернётся хозяин.

На воде дрожали отблески пламени, совсем рядом во тьме пела каманча. Далеко-далеко к самому тёмному звёздному небу уходила река. Она начиналась у самого борта затерявшегося во времени «Святого Фомы» и где-то там сливалась с морем, в котором сейчас плещут тугие паруса «Маргариты».

— Он прошёл, а следа нет. Знаешь, что это? — спросил Злат.

— Это корабль, — улыбнулся Хайме.


XXXII. Кровавый камень | Пустая клетка |