home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XVI. Тропы Беловодья

И одни возникают, другие уходят,

Прошептавши молитву свою.

И ушедшие — в мире, незримые, бродят,

Созидая покров бытию.

Константин Бальмонт. Воздушный храм.

На следующий день меня назначили дежурным по кухне. Алексей ещё затемно уехал в Москву, за материалами о Рерихе, бывший преподаватель лжеучений, ни свет, ни заря заперся с самоваром в своём кабинете, а я, в одиночестве, слонялся по дому и саду, залитым ярким майским солнцем.

Не зря говорили наши предки, что утро вечера мудренее. То, что вчера казалось таинственным и зловещим, сейчас, под весёлое щебетание птиц и мягкий шелест травы, представлялось совсем иначе. Загадочные сокровища мирно спят в своих укромных уголках, дремлют в пыльных архивных папках былые интриги, а на могильных камнях прежних героев и злодеев ласково поблёскивает утренняя роса.

«Спящий в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий!» Так, кажется, говорил ещё старик Жуковский.

Дядя с библиотекарем со страстной готовностью вцепились в возможность хоть как-то разнообразить свои дачные будни. Тайна захватила их и увлекла в бумажные моря. Самое прекрасное плавание. И впечатлений сколько угодно, и безопасно, и комфортно. Мне же хотелось отдохнуть от всего этого. Прав был мой отец, говоря, что о приключениях лучше всего читать в книгах. Сколько раз я вспоминал эти слова, сидя в засаде, или пробираясь ночью по неизвестной тропе. Служба в Средней Азии дала мне возможность досыта нахлебаться и романтики, и экзотики, взяв за всё это дорогую цену. Платой за жизнь полную приключений стало одиночество. Но даже оно не казалось столь уж тяжёлым в это прекрасное утро.

Пройдёт совсем немного времени, и зацветут старые липы, посаженные ещё после войны моим дедом и здесь, на даче, настанет совсем райская пора. Хорошо бы разделаться со всей этой историей до середины июня, чтобы поваляться всласть, где-нибудь в уголке сада, вдыхая густой медовый аромат.

Тут я вспомнил, что у меня осталось ещё одно незаконченное дело в Ульяновске. Нужно вернуть ключи от снятой на два месяца квартиры. Срок как раз истекает в конце июня. Потом я опять вспомнил угрюмый замок, отгородившийся от повседневной суеты маленьким сквериком и синеглазую девочку, с восторгом рассказывающую страшные истории на залитой солнцем утренней дороге.

Мысли медленно, но верно уводили меня далеко отсюда, в тихую провинциальную глушь, где так хорошо идти по просёлку, окружённому лесами. А я ведь так и не проверил, изменились эти дороги за последние восемьдесят лет или нет.

Эта мысль показалась мне хорошим поводом прервать чистку картошки. Времени до обеда полно — успею. Посижу полчасика над старыми картами, помечтаю. Занятие это нравилось мне с детства. В самом деле, что может быть более романтичным и будоражащим воображение, чем старая карта. Деревни, давно исчезнувшие хутора, теперь уже уничтоженные храмы. Оттиск ушедшей жизни.

Вот снова вижу усадьбу госпожи Перси-Френч, укрывшуюся среди лесов возле деревеньки Вельяминовки. Сразу вспомнилась широкая долина реки, чудесный вид и старый дуб на пригорке. Отсюда уходит лесная дорога на Черемоховку. Конечно! Я так и думал! Тракт Симбирск-Сызрань проходил чуть-чуть в сторонке от современной автотрассы. И переправа через Усу была выше по течению. Человек, выехавший из Тереньги, если он не хотел мозолить глаза на почтовой дороге, спокойно мог доехать просёлком мимо Гладчихи, до переправы и свернуть вглубь леса. Там его уже никто не увидел бы до самой усадьбы.

Сделав это открытие, я вновь вернулся к недочищенной картошке и своим размышлениям. Мне вспомнились слова старой служанки из тереньгульского дворца о том, что никто не знает входа в секретные подземелья. Бабушка явно знала, что говорит. Вряд ли управляющий имением, главной заботой которого, было сельское хозяйство, был посвящён в тайны старого дома.

Семнадцатый год в этих краях прошёл сравнительно мирно. Крестьяне ограничились конфискацией барских земель. Во всяком случае, документация в Вельяминовском имении велась до 1918 года. Там скрупулёзно отмечена и отсутствие запашки, и переписка с волостным советам по поводу земель, и сокращение поголовья скота, виду недостатка кормов. Даже барскую пашню волостком официально не отобрал, а оформил в бесплатную аренду. Никто ещё не верил, что всё это навсегда. Вдруг вернуться баре — отвечай тогда!

Та же осторожность видна и в действиях тереньгульской власти. Барский дом конфисковали не абы как, а по решению сельского схода, в лучших традициях круговой поруки. Поэтому не тронули содержимое. Оно вообще, судя по всему, представлялось мужикам ненужной обузой. Ведь, нужно всё описывать, охранять. Всё это больших денег стоит, а в крестьянском быту совершенно не пригодно. Кому нужны все эти статуи, картины, книги, ковры, побрякушки? А не убережёшь — потом спросят. Если не баре, то новые власти.

Самым разумным выходом представлялось заставить управляющего вывести всё это добро в другое место, благо у него в подчинении ещё оставались имения в Гладчихе и Вельяминовке. Совсем недалеко, сам проверял.

Самым надёжным местом и представлялось имение в Вельяминовке. Глухой лесной угол на отшибе от деревни и дорог. Много помещений. Его так никто и не тронул за всё время гражданской войны.

Лена говорила, что дом в Тереньге конфисковали в 1917 году. Как следует из воспоминаний старого чекиста, именно в это время здесь появлялся некий сызранский комендант. Это порождало ещё одну версию исчезновения барского имущества. То, что не представляло ценности для крестьян, вполне могло сгодиться человеку из города.

Я снова побежал из кухни к книжным полкам. Помниться Дорогокупец привозил мне книгу «Город Сызрань». Чем чёрт не шутит, может там найдётся упоминание об этом коменданте. Благо революционный период дотошные краеведы осветили очень старательно. Не обошли они вниманием и тогдашнего коменданта.

В том, что это был именно тот, кто мне нужен, я ничуть не сомневался. Ведь он даже не упоминался на страницах книги иначе, чем с приставками «проходимец» и «авантюрист». Фамилия тоже, словно специально подобрана для романтической истории — Гидони. Член РСДРП, называвший себя плехановцем, с удостоверением депутата Петроградского совета в кармане, сей доблестный муж появился в Сызрани летом 1917 года. Цель приезда у него была совершенно невинная — прочитать несколько лекций. Авторы книги отметили, что Гидони неизменно обрушивался с нападками на большевиков и называл Ленина германским шпионом. Вскоре его назначают военным комендантом Сызрани, а уже ближе к осени, незадачливый лектор бежал из города. Причём указано, что он оказался замешанным в неких неблаговидных делах. Что под этим подразумевалось, авторы книги не сообщали. Кстати, выяснилась одна интересная подробность. Полномочия Гидони в качестве депутата Петроградского совета давным-давно истекли. Поломав немного голову насчёт того, какой национальности может соответствовать фамилия Гидони, я снова занялся обедом.

Дядю Борю моё открытие ничуть не удивило. Мне показалось даже, что он пропустил весь рассказ мимо ушей. Задумчиво жуя, приготовленный мной салат из молодой редиски, старый философ только буркнул:

— Меня больше интересует, что же надеялся найти в бывшей усадьбе доктор Хильшер. Самое главное — откуда он вообще узнал о существовании этой усадьбы?

— Версий, как обычно нет?

— Самое странное и удивительное — нет ни одного факта, от которого можно было бы оттолкнуться! Ясно лишь одно, куш был солидный.

— Материальные ценности исключаются?

— Сразу и бесповоротно! Не те люди, чтобы искать барские клады, да ещё за линией фронта. Это может быть только или очень ценный документ или религиозная реликвия.

— А что делать этим предметам на забытой Богом усадьбе?

— Только одно. Скрываться от глаз людских.

Отдохнув после обеда, дядя привычно отправился к соседям играть в шахматы, и я остался дожидаться Алексея в одиночестве. Меня, правда, он звал с собой, обещая приятное общество и вчерашние пироги, но я решил добросовестно довести своё дежурство по кухне до конца и накормить уставшего библиотекаря горячим ужином.

Увы, мой подвиг вряд ли был оценён по достоинству. Разбогатевший после проделки с флэш-картой Алексей, вернулся с несколькими здоровенными пакетами, из содержимого которых я упомяну лишь чилийское вино и красную икру, чтобы создать полное представление. Но, мой салат из редиски был, тем не менее, съеден с удовольствием. С разварной картошечкой. Вино решили не открывать до дядиного прихода.

Уже за чаем, я поведал о своих открытиях. К моему удивлению, библиотекарь, в отличии от дяди, сразу оживился, услышав фамилию Гидони:

— Александр? Собственно, что я спрашиваю. Судя по тому, что Вы рассказали, конечно, Александр.

— Известная личность? — я весь напрягся в предвкушении.

— Весьма. Писатель, публицист, критик. Автор книг, редактор журналов и, между нами говоря, довольно тёмная личность.

— Именно то, что нужно. А совпадения исключаются?

Библиотекарь рассмеялся:

— Как раз в данном случае совпадения происходят.

— То есть?

— Я ездил в Москву за материалами о Рерихе. Так вот. Самую первую монографию об этом человеке написал его знакомый литератор Александр Иосифович Гидони.

— Но почему исключаются однофамильцы?

— Потому что в биографии Александра Иосифовича есть маленький, но существенный штрих. Летом 1917 года выполнял ответственные поручения Временного правительства в Среднем Поволжье, в том числе и в Сызрани. Очень любопытная личность, как ни смотри.

— А чем он занимался в остальное время?

— Да чем только не занимался. С 1904 года жил в Петербурге. Учился в университете на юриста, потом был там же присяжным поверенным. Принимал участие во многих громких уголовных процессах и делах, связанных со средствами массовой информации. В 1906 году эмигрировал ненадолго в Швейцарию по причине преследования за революционную деятельность. Всё остальное уже из области культуры.

— Тоже интересно.

— Активно участвовал во всех тогдашних, как сейчас бы сказали, литературных тусовках. Завсегдатай «Бродячей собаки» и «башни» Вячеслава Иванова. Автор монографий о Родене и Рерихе, печатал статьи в журналах. Среди знакомых Блок, Луначарский, Бенуа. Ещё один интересный факт. Являлся разработчиком закона об охране памятников старины и произведений искусства, принятого затем Четвёртой Государственной думой.

— А говорили, проходимец…

— Во время февральской революции в нём вдруг проснулся талант военного организатора. Гидони оказывается в числе руководителей охраны Таврического дворца, где заседала Государственная дума, а потом под его контролем оказываются Зимний дворец и Русский музей. Депутат Петроградского совета. Затем поездка с лекциями в Поволжье. Так вот и очутился в Сызрани.

— А что с ним стало потом?

— До 1921 года жил в Советской России, работал в знаменитой «Комиссии Горького» — Особого совещания по делам искусств. Потом эмиграция.

— И всё?

— Наоборот. Здесь начинается самое интересное. Политический эмигрант Гидони начинает выступать с просоветскими публикациями в западной прессе, едет для этого в Нью-Йорк, затем в Берлин, а в 1925 году возвращается в СССР.

— Репрессировали?

— Встретили с распростёртыми объятьями. Читает лекции, работает в журнале «Современный театр». Но в 1929 году вновь эмигрирует. Появляется в Берлине, в Париже. Последний раз мелькает, знаете в качестве кого?

— Губернатора острова Борнео?

— Кажется смешным, но Вы почти угадали. Гидони служил секретарём у махараджи Бароды. Было такое княжество в Индии. Этот набоб, как раз путешествовал по Европе, поражая всех своим богатством. После этого бывшего сызранского коменданта окончательно поглотила река забвения. Существует непроверенная версия, что он всё-таки окончил дни в застенках НКВД в 1943 году. Но, как он туда попал и правда ли это — неизвестно.

— Человек с такой биографией мог с достоинством носить звания проходимца и авантюриста. Особенно интересно, что он как-то оказался замешанным в нашей истории. Знать бы, случайно застрял в Сызрани этот театральный критик или намеренно?

— В библиографических справочниках он отмечен, как писатель-фантаст.

— Так ты о нём и раньше слышал?

— Личность довольно известная. В определённых кругах.

— А что это за фамилия такая Гидони? Он кто?

— Еврей, из Ковно. В принципе, как говорил Гайдар: «Обычная биография в необычное время». Умник, интеллигент. Ничего не умеет, кроме писанины и говорильни. В условиях царской России одна дорога — адвокатура и литература. Здесь весьма преуспел. Революция открывала широкие возможности. Стало можно, нацепив красный бант, покрасоваться во главе толпы вооружённых людей. Для выходца из тихого еврейского местечка всё это представлялось очень романтичным. Но здесь умникам не было места. Требовались люди действия, не боящиеся крови. Карьера военного коменданта оказалась явно не для нашего подзащитного. Ну, а в Советской России умникам вообще было не место.

— Допустим, Александр Иосифович знал о неких ценностях, спрятанных в тереньгульской усадьбе. Тогда все его действия очень хорошо укладывается в нарисованную тобой схему. Бывший присяжный поверенный, понимает, что у него появился шанс добраться до тайн старого дома. Запасшись необходимым мандатом, он приезжает в провинцию, где на тот момент царит полная неразбериха, и через некоторое время оказывается на посту военного коменданта, то есть, получает в руки вполне реальную власть. Остаётся лишь сорвать яблочко. Но неверная политическая ориентация спутывает все планы. Большевики прекращают скоропалительную карьеру «верного плехановца», да ещё обвиняют его в неблаговидных поступках. Приходиться удирать. Кстати, он ведь потом много общался с Рерихом?

— Цепь Ваших рассуждений мне понятна. Но Гидони не единственная нить, связавшая великого искателя Шамбалы с событиями, происходившими в 1917 году под Симбирском. Именно туда уходит след дореволюционного архива Рериха и многих его коллекций


— Мне сразу бросились в глаза некоторые нестыковки в Вашем рассказе о треугольнике Рерих — Перси-Френч — Крайнов. — Библиотекарь чувствовал, что наступило его время быть в центре внимания и с удовольствием наслаждался производимым эффектом. Мы на пару с притихшим философом молчаливо внимали.

Военный совет происходил за утренним чаем, так как, дядю мы, накануне вечером, не дождались. Алексей устал и лёг спать пораньше, я последовал его примеру, свято блюдя принцип «никогда не стой, если можешь сидеть, и никогда не сиди, если можешь лежать». Утром же, дядя объявил, что нас ждут к праздничному обеду. Какая-то очень милая соседка отмечает свой день рождения. Будут все только свои, по-семейному. Мне, почему-то не захотелось участвовать в этом празднике жизни. Компания уже сложилась, «спелась», я только нарушу общую гармонию. Дядя не возражал:

— Скажем, что ты ещё хвораешь. А мы с Алексеем прихватим бутылочку этого прекрасного вина, созревшего под солнцем Чили и-и… да вот твою книжицу. Её, по-моему, ни разу даже не раскрывали, — он указал на мой «Код да Винчи».

Так, видимо, мне не суждено прочитать этот бестселлер.

Отчёт библиотекаря пришлось, таким образом, заслушивать прямо с утра. Алексей не зря говорил, что с рериховской темой он знаком хорошо.

— Дело в том, что с Крайновым, великий художник встречался в 1926 году. Тот был генеральным консулом в городке Урумчи на западе Китая. А вот с госпожой Перси-Френч Рерих мог встретиться лишь в 1934 году, когда посетил Харбин во время своей маньчжурской экспедиции. В это время, как мы знаем, Крайнов уже давно был председателем колхоза где-то в средневолжской глуши. Получается, что Рерих не мог служить связующим звеном между бывшим дипломатом и бывшей помещицей.

Алексей, бесспорно, был прекрасным книжником, и по части собирания фактов ему не было равных. Но навыками оперативной работы не обладал совершенно. Нужно было нащупать нить, которая эти факты свяжет. Пришлось начать допрос.

— Правда, что Рерих ездил на автомобиле «Додж», принадлежавшем Перси-Френч?

— Не совсем. Он приобрёл этот автомобиль у одного коммерсанта для своей маньчжурской экспедиции и лишь потом узнал, что машина ранее принадлежала госпоже Перси-Френч из Харбина. Рерих сам писал об этом факте в одной из своих книг.

— А что он там пишет о Екатерине Максимилиановне?

— Практически ничего. Просто указывает, что «автомобиль раньше принадлежал той самой Перси-Френч, которую мы встречали в Харбине»

— Значит, до этого времени он о её существовании не знал?

— Этого я сказать не могу. Ни о каких других встречах художник не упоминал. Но у них, наверняка были общие знакомые. Дело в том, что в Харбине жил брат Николая Константиновича Рериха Владимир. Братья активно переписывались.

— Когда Владимир появился в Харбине?

— Во всяком случае, в 1923 году он уже жил там. Об этом говорится в письме его брата. В гражданскую войну Рерихи потеряли друг друга и возобновили переписку только в 23 году. Николай Константинович называл брата агрономом и считал последователем своего учения.

— Уже кое-что. Во всяком случае, Рерих-агроном много лет жил в одном городе с Екатериной Максимилиановной Перси-Френч. Эмигрантский мир был тесноват, наверняка они знали друг друга. Он вполне мог узнать что-то такое, что потом передал брату в одном из писем. А тот сообщил информацию Крайнову.

Дядя Боря, при этих словах недовольно поморщился:

— Опять ты торопишься, Леонид. Чуть нащипал дохленьких фактиков и уже скорей строишь на них версию. Ещё более дохленькую.

Увы, я это и сам осознавал.

— Ну, посуди сам, — бывший преподаватель говорил размеренно и чётко, как с двоечником на экзамене, — Чтобы выведать у очень неглупой помещицы некую секретную информацию, совсем недостаточно только жить с ней в одном городе. Тем более в довоенном Харбине. Это была столица русской эмиграции, там жили десятки тысяч наших соотечественников. Так что твоё предположение о тесности эмигрантского мира неверно. Круг общения был очень широким. Конечно, бывшая российская помещица, имеющая британское подданное и весьма небедная, была личностью заметной, но, поддерживала ли она знакомство с братом известного художника, мы не знаем. Даже, если мы допустим, что ты прав и барыня действительно сообщила Рериху некую тайну, зачем ему было делиться ей с первым попавшимся консулом?

Дядю поддержал Алексей:

— Николай Рерих был в Урумчи недолго, встречу с Крайновым описал в своей книге. Ничего, что могло намекать на доверительные отношения.

— Тем не менее, мой отец видел какую-то связь между этими людьми.

— Значит, он оперировал ещё какими-то фактами. Твой отец был жёстким прагматиком. Он вообще не любил строить версий и всегда шёл по цепочке событий, постоянно пуская в ход библейскую мудрость: «Остановись на путях нынешних и оглянись на пути минувшие». Я, думаю, нужно поискать в его бумагах что-нибудь о харбинском Рерихе. Он не мог ускользнуть от внимания столь проницательного исследователя, как твой отец.

— Что могло его заинтересовать в Рерихе? Ты же сам знаешь, мистикой он не увлекался.

— Во всяком случае, не учение этого новоявленного гуру. Твой отец сам прожил на Востоке почти двадцать лет, прекрасно знал несколько тамошних языков, в том числе тибетский и санскрит. Вряд ли он смог бы почерпнуть у заезжего европейского интеллигента, что-либо новое для себя. Его интересовали земные дела Рериха.

— Он ведь был военным человеком. Зачем ему странствующий художник?

Мне вспомнилось, что отец ни разу не упоминал имени Рериха. Насмешливый, неизменно благожелательный человек, бесконечно далёкий от всякой мистики. Он всегда с детства мечтал стать путешественником, учил иностранные языки. Его кумиром был Пржевальский. Именно поэтому, когда встал вопрос о выборе профессии, отец поступил не в университет, а в училище военных топографов в Ленинграде. Ещё там он стал увлекаться и санскритом — таинственным древним языком высших арийских каст. Сам напросился после училища в Монголию, где много лет мотался по горам, степям и пустыням. Вполне естественным выглядел его интерес к Рериху, который странствовал в тех же краях. Но, почему папка с материалами о безобидном художнике оказалась в потайном сейфе?

Дядя Боря словно прочитал мои мысли. Во всяком случае, он заговорил не о Рерихе, а об отце:

— Послужной список генерала Малышева прост и прям. После окончания училища, направлен на Дальний Восток. Служит по своей картографической части. Монголия, Западный Китай. Экспедиции, работа в штабах. Так до самого 1953 года, когда была ликвидирована структура Главного командования на Дальнем Востоке, при котором твой отец как раз на тот момент состоял. После этого генерал Малышев и перебрался в Москву. Кстати, ему очень пригодилось знакомство с последним главнокомандующим на Дальнем Востоке маршалом Малиновским. Тот через несколько лет стал министром обороны и здорово продвинул твоего отца по службе. Но сейчас не об этом. Осенью 1944 года подполковника Малышева вдруг переводят на Запад в действующую армию в штаб первого Украинского фронта, где он воюет до мая 1945. После чего, в июне, снова отправляют на Дальний Восток. Согласись, такой менее чем годичный перерыв в двадцатилетней восточной карьере выглядит более чем странным. Кроме всего прочего, скромный картограф появился на фронте, уже будучи кавалером трёх орденов. Явно он их получил не только за рисование азимутов. Работа с картами всегда сопряжена с секретностью, а твой отец прекрасно знал регион, имел там обширные знакомства и всегда умел ладить с нужными людьми. Думаю, черчение возвышенностей занимало в его жизни не больше места, чем живопись в жизни Рериха.

— В последнее время много пишут, что Рерих был шпионом ГПУ, — напомнил о себе Алексей.

Великий критик буржуазных теорий только махнул рукой:

— Им бы только в грязном белье покопаться и ярлыки навесить. Другого масштаба личность была. Этот российский живописец средней руки метил ни больше, ни меньше, как в мировые духовные вожди. Он пудрил мозги президентам и премьер-министрам! А ты — шпион! Естественно, вокруг человека с такими связями и контактами всегда трутся спецслужбы, без этого никак. Но говорить, что он был лишь агентом какого-то там ГПУ или ещё какой организации, это уж чересчур. Вне всякого сомнения, эти самые связи и контакты заинтересовали профессионального собирателя тайн картографа Малышева. Он с поразительным чутьём сразу уловил связь между великим художником, помещицей-эмигранткой и бывшим чекистом и дипломатом, перебравшимся поближе к её симбирскому имению. Кстати, Алексей, ты говорил, что-то о симбирском следе архива и коллекций Рериха?

Библиотекарь встрепенулся:

— Собственно, ничего особенного. Николай Рерих в 1917 году оказался в Финляндии, которая вдруг получила независимость и его обширный архив и коллекции исчезли где-то в пламени гражданской войны. А в 1923 году в Нью-Йорке некая Нина Селиванова выпустила монографию о художнике, где вскользь упоминает, что следы сгинувшего имущества ведут в Симбирск. К сожалению, автор ничем не подкрепила своё высказывание.

— Опять всё тот же 1923 год, — к бесконечному количеству совпадений в этой истории я уже начал привыкать, — А что делал сам Николай Рерих в это время?

— Собирался в Индию. Перед этим он много ездил по Америке и обрёл там много друзей и последователей, в числе которых были миллиардер Чарльз Крейн, зять президента Чехословакии, между прочим, и государственный секретарь США Фрэнк Келлог, некоторые сенаторы. Сын художника Юрий начал в Гарварде изучать индийскую филологию.

— Если я не ошибаюсь, где-то в тех краях в эту пору ошивался и бывший сызранский комендант Александр Гидони? — теперь я понял, почему меня так беспокоил этот 1923 год. — Так что он вполне мог рассказать своему давнему знакомому Рериху о тайне особняка, если таковая существовала.

— Судя по всему, информация эта художника не заинтересовала, — усмехнулся дядя.

— В то время Рерих был занят подготовкой к экспедиции в Гималаи, во время которой он надеялся найти мистическую страну Шамбалу. Поставьте себя на его место: будет человек, в руках которого вот-вот окажутся вселенские тайны и судьбы мира заниматься какой-то заброшенной усадьбой? — с аргументацией нашего мага было трудно поспорить.

Дядя, прикрыв глаза, обдумывал всё услышанное. Он выстраивал в уме какое-то здание и проверял его уязвимые места. После недолгого молчания он произнёс:

— Вокруг Рериха тогда вовсю крутились агенты ГПУ, Гидони, как я понял, тоже был не чужд вниманию этой почтенной организации. Почему они так и не заинтересовались усадьбой?

Пришлось немного освежить его память.

— Почему не заинтересовалось? В 1921 году управляющего Зольдберга арестовывали именно по поводу исчезновения ценностей из барского дома. Просто, видимо они, как и таинственные ребята из третьего рейха, пошли по неверному пути, посчитав, что парень что-то знает.

— Спасибо, Леонид, ты развеял мои сомнения, — дядя усмехнулся, — так или иначе, единственный, кто, по нашему мнению заинтересовался тайной усадьбы был чекист Крайнов.

— Но, это, по крайней мере, означает, что об этом не забыл и сам Рерих. Ведь с Крайновым он встретился лишь три года спустя.

— Кстати, — вдруг дядя вспомнил о главной теме нашего разговора, — ты ведь Алексей обещал рассказать нам о самом Рерихе поподробнее. Точнее, о его связях с разными тайными обществами.

Маг только этого и ждал. Он раскрыл большой блокнот и начал обстоятельно и уверенно, как на лекции, вещать:

— Николай Константинович Рерих, сын петербургского юриста, художник. Увлекался историей Руси, много писал об этом. Углубляясь всё более и более вглубь веков, занялся поисками корней русского народа. Это неизбежно привело его к изучению древних ариев, индийской культуры и, как следствие всего этого, к мистицизму. В те времена это было модное поветрие. Петербург, да и вся Европа кишели мистиками, магами и теософами всех рангов. Всюду проводились спиритические сеансы, много писалось о Востоке, древних таинствах. Во всем этом созвездии вряд ли можно назвать Рериха звездой первой величины. Он был моден, известен, не более того. Революцию встретил в чине действительного статского советника, что приравнивалось к армейскому генерал-майору, был вхож в дома многих великих князей. Поговаривали даже о его причастности к заговору с целью устранения Распутина. Но всемирная слава пришла к нему только в эмиграции. Как я уже говорил, Рерих был очень популярен в США. Художник стал вхож в многочисленные тайные общества, сблизился с масонами. Так или иначе, но недостатка в средствах он уже больше не испытывал. Кто-то всю жизнь финансировал его предприятия.

Пришлось призвать библиотекаря к краткости. Он сразу стал энергично листать блокнотик.

— В 1926–1927 годах совершил экспедицию в Центральную Азию, в ходе которой побывал в Монголии и Тибете. Как утверждал сам путешественник, он стоял буквально у ворот легендарной Шамбалы, но вынужден был повернуть. В 1934 году посетил Харбин. Эта экспедиция была организована на деньги американцев, она называлась Маньчжурской и имела официальной целью сбор и изучение редких трав. В это время он и встречался с госпожой Перси-Френч, своим братом Владимиром и даже назвал Харбин центром мира.

— В принципе, ничего особенного. Если не считать запись в папке твоего отца, — подытожил дядя Боря, — Давай к ней и обратимся. Принеси-ка её сюда, Леонид.

Генерал Малышев снова оказался на высоте. Уже через несколько минут у нас в руках оказалось небольшое досье, на кого бы вы думали? Правильно. На того самого Владимира Николаевича Рериха, которого знаменитый брат называл агрономом. Чувствуется, что этот малоизвестный деятель сельского хозяйства всерьёз заинтересовал скромного советского картографа. Во всяком случае, биографию Рериха-младшего отец постарался восстановить до мельчайших деталей.

Владимир Константинович Рерих учился в Санкт-Петербургском факультете на физико-математическом факультете, изучал естественные науки, к частности минералогию и геологию. Курс не окончил и работал в сельском хозяйстве. Отец отметил, что, видимо, Рерих изучал почвоведение, которое тогда было очень хорошо поставлено в данном университете. Служил на сахарном заводе графа Орлова-Давыдова. Пометка: «известного масона». 1917–1918 годы в симбирской губернии, где у Орловых-Давыдовых было имение в селе Усолье. В гражданскую войну воевал на стороне белых. Отступал с ними до Монголии. Потом служил в Азиатской дивизии барона Унгерна, командовал обозами. С 1923 года и до смерти в 1951 году жил в Харбине. Сотрудник Земельного отдела КВЖД, заведующий маслодельно-сыроваренным заводом в Харбине, служащий Торгового Дома «Н. Я. Чурин и К». В начале 1934 г. занимался делами Трёхреченских сельскохозяйственных артелей в Манчжурии.

Знаток Монголии и Дальнего Востока. В конце жизни учительствовал. Ближайшими его друзьями в Харбине были два ученика старшего Рериха — Пётр Чистяков, начальник коммерческой части КВЖД, автор «Краткого исторического очерка правового положения бывшей русской концессии в Маньчжурии» и Алексей Грызов (Ачаир) (1896–1960), поэт и педагог, секретарь Христианского союза молодых людей в Харбине.

Советскую власть не принял и ненавидел. Принимал участие во втором этапе Центрально-азиатской экспедиции Рериха с сентября 1926 по апрель 1927 года. Жил в Улан-Баторе в доме советника монгольского правительства Петра Всехсвятского.

— Как видишь, этот Рерих интересовал твоего отца, гораздо больше, чем его знаменитый брат. И немудрено. Человек с такими связями среди контрреволюционной эмиграцией, да ещё и знаток Монголии и Дальнего Востока был просто обречён на пристальное внимание. Учитывая, что после войны полковник Малышев был частым гостем в Харбине, он, наверняка был знаком с этим почвоведом.

Нас же интересует не это, а симбирский период жизни нашего героя. Теперь мы можем с большой долей уверенности сказать, что он был хорошо знаком с госпожой Перси-Френч, по крайней мере, в эмиграции. Да и чекисту Крайнову, я думаю, был небезынтересен бывший начальник обоза Азиатской дивизии барона Унгерна. Кстати, я где-то читал, что казна этой дивизии бесследно пропала, но это уже другая история.

Мы можем смело оставлять в покое нашего искателя Беловодья, так, кажется в русских староверских легендах именовалась Шамбала. Для себя же можем чётко определить начало нашей истории — 1917 год. Но, что послужило началом, мы по-прежнему не знаем.

— Символом магии часто считают змею, кусающую свой хвост, — Алексей был неисправим, — эту же эмблему любили масоны. Мне кажется, что начало этой истории должно сомкнутся с её концом. Истина откроется тому, кто доберётся до тайны усадьбы. Помните, как говорилось в гадании? Ты уже подошел к познанию Истины; лишь страх мешает тебе переступить ее порог.


XV.  Маги чёрного ордена | Неверное сокровище масонов | XVII.  Покровитель кладоискателей