home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 1

Йоркшир, Англия, наши дни


— Хоп!.. Хоп!.. Хэй!.. — Подхваченный пронизывающим мартовским ветром, ее голос далеко разносился по долине, будоража унылый серый ландшафт. Брин поежилась, ощутив, как холодная капля дождя скатилась по шее за воротник, и, сложив руки рупором, закричала еще громче:

— Хо-оп!.. Хо-оп!.. Хэ-эй!..

Она была еще ребенком, когда впервые спросила у отца, почему он пользуется словом «хоп» вместо «хэй», как было принято в их краях, и он объяснил со своим всегдашним добродушным терпением, что тугое, резко звучащее «оп» слышится овцам лучше: чем мягкое «эй». И словно в подтверждение тому, что отец, как всегда, прав, из мглистой завесы, окутавшей долину, начали возникать расплывчатые силуэты овец. Мелкой трусцой, с блеянием, подбежала первая, а за ней и другие, с толстыми раздутыми животами, которые мешали им передвигаться быстрее.

Обойдя свой прицеп, Брин откинула задний борт и сдернула первую кипу сена. Тонкая веревка глубоко врезалась в ладони, защищенные холщовыми рукавицами, но она едва заметила это. Напрягшись, она подхватила тяжелую кипу и, опустив ее на землю, тут же взялась за вторую.

К тому времени, когда она выгрузила все десять кип, спина ее была в испарине, но Брин даже не остановилась, чтобы перевести дух. Поднеся первый тюк к ближайшей кормушке, она мягко, но решительно отодвинула локтем собравшихся овец и, достав из кармана перочинный нож, осторожно разрезала веревку возле узла. Веревку она смотала и сунула в карман, чтобы какая-нибудь овца не запуталась в ней, когда, толкаясь, животные набросятся на сено. Слегка разбросав его вдоль кормушки, она вернулась назад за следующей кипой.

Двигалась она неторопливо, с какой-то своеобразной, чуть угловатой грацией, которая обнаруживала в ней недюжинную силу. Покончив с сеном, Брин немного передохнула и не спеша почистила высокие сапоги о край колеса трактора. Затем встала носком на подножку и одним махом оказалась в кабине. Поправив очки на переносице, она запустила стрекочущий двигатель и двинулась к шоссе, крутя баранку своей неуклюжей машины.

Выехав на дорогу, Брин взглянула на часы. Управилась в самое время. Она приветливо помахала рукой старому мистеру Корнуэллу и его шести терьерам, которые попались ей навстречу, и усмехнулась, видя, как маленькие собачки возбужденно залаяли, оборачиваясь ей вслед.

Хмурое небо, покрытое свинцовыми низкими облаками, не обещало хорошей погоды, и это было очень досадно. Брин всегда гордилась тем, что живет в самой красивой из йоркширских долин, и не любила пасмурных дней. Зато в погожие дни не уставала любоваться ее зелеными лугами, посреди которых возвышались столетние дубы, рекой, словно серебристая нить опоясывающей окрестности, черепичными крышами и яблоневыми садами расположенных по соседству деревушек. Она была счастлива на ферме, которой они с отцом владели. До тех пор, по крайней мере, пока могли еще содержать ее…

Легкая дрожь пробежала вдруг по спине, заставив Брин закусить губу по старой привычке, которая возвращалась, если она бывала чем-то расстроена. Из дому она уехала сразу же после завтрака, когда почта еще не пришла, и было неизвестно, какие ее ждут дома известия…

Глубоко вздохнув, она свернула с шоссе на вымощенную булыжником грязную проселочную дорогу, которая вела домой, в Равенхайтс. Прежде она всегда с нетерпением ожидала почты — на одинокой заброшенной ферме это было единственным важным событием дня, — но с некоторых пор стала страшиться ее. А все из-за этого проклятого Джермейна. Кристофер М. Джермейн. Как ненавистно звучало для нее это имя.

Прилепившийся к склону пологого холма, впереди уже неясно вырисовывался Равенхайтс, его низкие приземистые строения; дом, в котором она родилась и жила. Тонкий дым из печной трубы поднимался к промозглому холодному небу. Как только трактор с грохотом вкатил во двор, Вайлет, их старая дряхлая овчарка, поднялась со своего любимого места возле сарая и заковыляла навстречу Брин, пока та, заглушив мотор, вылезала из кабины.

— Привет, старушка. Хочешь войти внутрь? — Брин ласково потрепала шелковистые собачьи уши и двинулась в дом, не обращая внимания на цыплят, искавших случайные зерна кукурузы в дворовой грязи.

В отделанной пластиком и застеленной линолеумом прихожей она сняла сапоги и повесила куртку на крючок, стараясь не глядеть на свое отражение в зеркале, висевшем напротив. Она и так знала, что ничего хорошего не увидит, — зачем же расстраивать себя еще больше?

Овчарка проковыляла за ней и направилась прямиком к очагу, возле которого и свернулась клубком с довольным вздохом. Ее многочисленные отпрыски охраняли овец на пастбищах на десятки миль окрест, а сама Вайлет уже заслужила отдых. Подумав об этом, Брин улыбнулась старой овчарке и бросила ей из вазы печенье.

Кухня была теплая и уютная. Стены бледно-желтые; их красила еще мать много лет назад, а Брин только слегка подновила недавно. Пол был покрыт пушистым ковром, который приятно согревал ее босые ноги, а дубовый стол в центре являл собой прочнейший образец старинной работы. На нем стояла вазочка с ранними нарциссами, которые Фрэд Джакомб выращивал в своей теплице и которыми он снабжал Брин в обмен на домашний хлеб ее выпечки. На окнах висели занавески с яркими маками, и такая же веселенькая льняная скатерть покрывала стол. Аромат тепла и съестного наполнял воздух, напоминая Брин о том времени, когда была жива мать, а сама она еще девочкой возвращалась домой на школьном автобусе и врывалась в кухню так бурно и радостно, что дрожал весь дом.

Она тряхнула головой и сняла зеленую вязаную шапочку, которую всегда надевала во время работы. Каскад густых каштановых волос обрушился на ее широкие плечи, и она небрежно откинула их за спину. Следовало бы пойти в холл и посмотреть почту, но у нее не хватило духу. Вместо этого она достала большую миску, набрала в чулане под лестницей картошки и, отнеся ее в раковину, принялась чистить, вздрагивая от холодных брызг льющейся из крана воды. Потом вымыла капусту и проверила, не готов ли большой кусок мяса с фасолью, который она поставила тушить, перед тем как уехать из дому.

Мелкий дождь назойливо барабанил в окна, и Брин вздохнула, подумав, что мужчины в такой холод вернутся замерзшие и надо бы в доме протопить. Разведя огонь в камине, она подбросила в печку на кухне еще несколько поленьев, а потом достала из стенного шкафа пылесос и принялась за уборку. Когда час спустя со двора донесся рокот возвращающихся с поля тракторов, еда была уже готова, а в доме царил полный порядок.

Отец вошел первым, как всегда.

— Привет! Как вкусно у тебя пахнет! — сказал он с порога, и Брин улыбнулась в ответ. Каждый день, всю свою жизнь он говорил эти слова — сначала своей матери, потом жене, а теперь вот ей, дочери.

— Я разожгла камин в гостиной, пап. Может, сначала согреешься?

Джон Виттейкер быстро взглянул на нее, нисколько не обманываясь ее небрежным тоном. Он знал, что у дочери, как и у него самого, тревожно сейчас на душе, хотя она и не подает виду. Тяжело ступая, он прошел через кухню и с кряхтеньем опустился в свое любимое кресло у огня. Никогда прежде он не ощущал себя таким стариком. Вошедшие вслед за ним Билл и Сэм, два его старших работника, уселись на диван и тоже вытянули ноги к огню. Их довольные лица выражали блаженство.

Посмотрев на них, Джон тут же отвел взгляд. Он чувствовал себя виноватым. Они имели право знать о нависшей над ними угрозе, но у Джона все не хватало духу сказать им об этом. Давным-давно его отец нанял их отцов, и Джон знал, как трудно будет им (ведь и тому и другому пошел уже пятый десяток) найти себе другую работу. Особенно здесь в округе, где безработица — привычный бич.

Черт бы побрал это правительство! И ЕЭС тоже. На кой черт сдался йоркширским фермерам этот Общий рынок? Они, Виттейкеры, жили здесь и управлялись со своей фермой больше четырехсот лет, и все у них шло как надо, слава Богу. А теперь… Внезапно Джон выпрямился в кресле и невольно приложил руку к груди. Резкая боль пронзила его, отдавая в левую руку. Он быстро взглянул на обоих мужчин, но, углубившись в свои мысли, они ничего не заметили.

После двух-трех глубоких вздохов боль понемногу отступила. Может, и обойдется. Джон легонько потер у локтя левую руку, словно прогоняя эту все чаще посещавшую его боль, и со вздохом перевел взгляд на огонь, пляшущий в камине.

В кухне Брин заварила чай и налила по кружке Робби и Ронни Петерсам, близнецам двадцати одного года, которые вместе с Сэмом и Биллом составляли штат Равенхайтса, а остальным принесла на подносе в гостиную. Беря свою кружку, Джон слегка улыбнулся дочери, отчего в уголках его добрых голубых глаз появились морщинки. Но тут же вновь помрачнел, и мысли его приняли прежний невеселый оборот. Что станет с ней, младшей из двух его дочерей, когда он умрет, а ферма будет потеряна? А это рано или поздно произойдет, тут уж ничего не поделаешь. Как тогда сложится ее судьба?

День, когда Брин родилась, он помнил так ясно, словно это случилось вчера. Бесконечно вышагивая по этой же самой комнате, пока акушерка кипятила чайники и собирала по всему дому полотенца, он молил Бога, чтобы все обошлось. А когда все наконец кончилось и акушерка позвала его наверх, к Марте, он с радостью и облегчением увидел ее сидящей на постели с ребенком на руках.

— Извини, Джон, — сказала она с бледной улыбкой, — но это опять девочка.

Чего ради Марта надумала извиняться, что произвела на свет девочку, которую они назвали Брайони Роуз, он так и не мог понять. Ведь дочурка стала его светом и радостью с того самого момента, как пришла в этот мир. Не то чтобы старшую, Кэти, он не любил, но все же Кэти была… не совсем то. А Брайони… С тех пор как она начала ходить и говорить, все стали замечать, что между ними какая-то особая связь, что Брайони Роуз и он, ее отец, родственные души.

— Все в порядке, папа?

Нежный голос дочери вернул его к действительности, и Джон привычно улыбнулся ей:

— Конечно, девочка.

Когда вновь прояснившимся взглядом он посмотрел на нее, беспокойные мысли опять овладели им. Если придется устраиваться в жизни самой, как же трудно ей будет. Найдет ли она себе мужа среди местных фермеров? В городе ей не жить, она там просто зачахнет. Да и не создана она, чтобы в городе преуспеть, ведь она у него не красавица.

Даже он, слепо любящий дочь, не мог отрицать, что фигура у нее не такая субтильная, как у тех девушек, которые нравятся мужчинам в наши дни. Хотя волосы великолепные, а кожа такая, что Кэти вечно досадовала, как это несправедливо, что такая прекрасная кожа не у нее. А уж глаза…

Джон ясно помнил тот момент, когда увидел их в первый раз. Подойдя к постели Марты, он взволнованно склонился над маленьким свертком, который та держала в руках, а когда малышка взглянула на него своими близорукими глазками, которые еще не осознавали окружающего, он был поражен. Ее глаза, которые смотрели на него тогда, были теми же, что и сейчас, двадцать два года спустя, но если бы его попросили, Джон так и не смог бы их точно описать. Они были карие, но в то же время и желтоватые, какого-то глубокого золотистого оттенка. Очень ласковые, но по-кошачьи пристальные, очень женственные, но способные быть и свирепыми. Он часто видел, как люди невольно обращали внимание на дочь, стараясь получше рассмотреть ее глаза, как удивленно поднимали брови, отметив их особенную, чарующую красоту.

Если бы только она не была такой крупной, его младшая дочь. Марта тоже была солидная женщина и, без сомнения, Брайони унаследовала фигуру от нее, но ростом дочь значительно выше, чем мать, около ста восьмидесяти сантиметров, и двигалась с какой-то величавой медлительной грацией, которой позавидовала бы Юнона. Но в наше время мужчины предпочитают женщин, похожих на худощавых мальчишек, и тут уж ничего не поделаешь. Возможно, и есть где-то мужчина для нее, но здесь ей трудно найти жениха, а покинуть свой дом и своего отца — на это Брин никогда не пойдет.

— Обед готов!

Заслышав призыв с кухни, Сэм и Билл, сидевшие в полном молчании, тут же вскочили. Типичные йоркширцы, подумал Джон, осторожно вставая с кресла и направляясь вслед за ними. В свои шестьдесят два года он чувствовал себя лет на двадцать старше — болезнь сильно донимала его. Заняв свое место во главе стола, он вспомнил о письме, хрустящем в кармане рубашки, но ничего не сказал о нем дочери, оттягивая неизбежный момент.

Работники нетерпеливо ждали, пока Брин доставала дымящееся мясо из огромной кастрюли на плите и выкладывала его на блюдо. Без долгих церемоний она разрезала мясо на шесть равных кусков и разложила их по тарелкам. Добавила вареную картошку с капустой, и все принялись за еду. Жевали молча, полностью сосредоточившись на еде и смакуя каждый кусочек. В особенности близнецы набросились на тушеное мясо, как голодные волки, под одобрительными взглядами других мужчин и самой хозяйки. Как и ее мать, Брин всегда старалась хорошенько накормить мужчин, ей нравилось смотреть, как они с аппетитом едят. В мире, где большинство людей гоняются за чем-то большим, она довольствовалась тем, что имела, — уютным домом, где сытно и тепло, своим простым, но надежным счастьем.

— Твоя Брин готовит не хуже, чем ее мать, — сказал Сэм, отодвинув пустую тарелку, и девушка, довольная, порозовела.

Поев, мужчины встали и гурьбой двинулись во двор к своим тракторам, а Брайони принялась мыть посуду. Погода к полудню начала наконец проясняться — первый робкий луч солнца проник в кухню сквозь окно. Вздохнув, Джон медленно достал из кармана рубашки письмо и положил его на край стола.

Брин взглянула на письмо и сразу же узнала знакомый штамп на конверте «Джермейн корпорейшн». Как по-американски звучит, передернула плечами она, и как отвратительно…

— Еще одно, — произнесла она подчеркнуто спокойно, и Джон понуро кивнул головой.

— Да. Еще одно. Я думаю, тебе лучше самой прочесть.

Губы Брин, похожие своими загнутыми уголками на лук Купидона, мрачновато скривились.

— Я прочту его потом, папа.

Джон снова кивнул и, застегивая молнию меховой куртки, вышел во двор. Брин видела в окно, как трактора выкатили за ворота, и, слушая тишину, установившуюся после этого, вдруг ощутила, что слезы наворачиваются ей на глаза. Вот еще! «Слезами горю не поможешь», — часто повторяла мать, и Брин навсегда запомнила эти слова. Сама она никогда не видела мать плачущей, даже в тот день, когда та узнала, что у нее рак. За все пять месяцев до самой смерти мать так и не проронила ни слезинки. Виттейкеры вылеплены из крепкого теста, и всегда были такими. Такими и останутся.

Она заставила себя вычистить всю кухню снизу доверху, прежде чем села за стол и ножом вскрыла письмо. Оно было адресовано мистеру Брину Виттейкеру. Поскольку отец чувствовал себя куда уверенней с тракторами и овцами, чем с письмами, Брайони вела за него всю переписку, а по стилю, сухому и ясному, в «Джермейн корпорейшн» ее приняли за сына, а не за дочь.

С отвращением, казалось пронизавшим ее до костей, она быстро пробежала глазами письмо. То же самое, что и раньше. Не считая того, что цена за покупку фермы поднялась еще на тысячу фунтов, плюс мистер Джермейн предлагал купить у них все стадо овец. «В целях достижения компромисса», — прочитала она последнюю фразу. И подпись: Кристофер Джермейн. Это имя, написанное смелым и решительным почерком, будто смотрело на нее с низа листа.

Брин гневно скомкала письмо в маленький шарик и бросила в печку. Но оно отскочило и упало на спину Вайлет. Старая собака подняла голову и словно бы с упреком взглянула на нее. Потом снова улеглась с долгим страдальческим вздохом.

Брин наклонилась вперед и обхватила голову руками. Как долго они еще смогут продержаться? Банк… ах, этот чертов банк. Там, конечно, хотят, чтобы долг был погашен, и потому быстренько прознают о предложении «Джермейн корпорейшн». Ну еще бы! Мистер Кристофер Джермейн ждет не дождется, чтобы обделать это дельце, и здесь их интересы сходятся.

В какой-то момент ей показалось, что отец сдался и готов уже все бросить, ведь ферма приносила одни убытки. Пять лет назад он был еще уверен, что они смогут выпутаться, но с резким сокращением субсидий, недавно установленным парламентом, и с нарастающей конкуренцией Европы дела их пошли совсем плохо. Брин знала все, но никогда не позволила бы себе сказать об этом отцу прямо.

Нет, она никогда не продаст ферму этому проклятому мистеру Джермейну!

Чтобы успокоиться, она заварила себе чашку крепкого горячего чая и, грея о нее пальцы, села за стол. Хорошо, что Кэти, по крайней мере, избавлена от этих проблем там, в Лондоне. Кэти всегда была умницей, хотя и училась в школе кое-как. А потом вообще бросила школу и уехала в Лондон, решив искать свое счастье там. А почему бы и нет? Что ни говори, она ведь красавица.

Подумав о сестре, Брин взглянула на ее фотографию, которая занимала почетное место на комоде в гостиной, и еще раз восхитилась, до чего же Кэти хороша. Это был отличный студийный снимок, сделанный очень хорошим фотографом. Кэти работала тогда регистратором в отеле, и один из постояльцев, стремясь познакомиться с ней поближе, предложил ее сфотографировать. Кэти, конечно, заслуживала это, подумала Брин о сестре с улыбкой. Мужчины всегда охотно болтали с ней и готовы были ради нее на многое. А этот к тому же был еще и честный — он и вправду оказался фотографом, а в доказательство сделал снимок. В отличие от Брин, сестра унаследовала от отца голубые глаза и светлые волосы, да к тому же имела гибкую фигуру, придававшую ей изящный вид феи. Когда в детстве Брин читали сказку о Спящей красавице, она всегда представляла ее похожей на Кэти, такой нежной, изящной, словно тростинка, и с тонкими чертами лица, как у принцессы.

Поэтому, когда в девятнадцать лет сестра решила уехать в Лондон и попытаться стать фотомоделью в столице, Брин нисколько не удивилась. Ведь Кэти настолько же терпеть не могла жизнь на ферме, насколько сама Брин любила ее. Отец спорил, возражал, особенно боясь, что и младшая дочь, вслед за старшей, может уехать в столицу, но Кэти всегда поступала как хотела. Она могла быть очень решительной и в конце концов настояла на своем.

Кэти жила в Лондоне уже шесть лет, и хотя никогда не писала, но изредка звонила, и тогда Брин подолгу выслушивала рассказы о последних похождениях сестры. Временами ее просто распирало от гордости за Кэти. Это же фантастика, иметь сестру, работающую профессиональной моделью, портреты которой можно найти в журналах на газетных лотках! Красавицу, особенно в сравнении с ней самой, такой непривлекательной!

Брин отбросила от себя эту мысль и поставила фотографию на место. Хорошо, что хотя бы у Кэти все в порядке. Ее собственный мир готов был вот-вот рухнуть или взорваться, но Кэти в безопасности. Как и Хэдриан, их кузен в Йорке. У всех, казалось, все хорошо, кроме нее самой.

Внезапно она ощутила, что плачет. Помимо воли слезы так и лились из глаз. Она оплакивала отца, который был болен и разорен, хотя и старался не показывать этого, оплакивала Равенхайтс, который вскоре будет снесен, если этому ужасному Джермейну и в самом деле удастся выгнать их отсюда, построив здесь какое-нибудь казино, оплакивала и саму себя, такую неуклюжую, толстую и… пропащую, каковой давно уже считала себя.

Овчарка, встревоженная ее горестными всхлипываниями, подошла и положила серую морду ей на колени, с беспокойством вглядываясь в лицо хозяйки. Всхлипнув еще пару раз, Брин взяла себя в руки и постаралась обдумать проблемы более спокойно. У отца есть она, чтобы всегда за ним ухаживать, и поэтому у него все в порядке. Должно быть в порядке. А до тех пор пока Равенхайтс не продан, из-за фермы тоже не стоит переживать. Ну а что касается ее самой… ее неуклюжести и толщины, что с этим теперь можно сделать?..

Вздохнув, она подошла к стеклянной вазочке, стоящей на комоде, и взяла из нее конфету. Сунув в рот сладкую сочную тянучку, она, как в детстве, почувствовала себя утешенной и способной приниматься за дела.

— Пойдем-ка, старушка, покормим лучше цыплят. А заодно и посмотрим, будут ли у папы свежие яйца на ужин.

Вайлет глухо заворчала, и Брин улыбнулась, видя, что собака не хочет следовать за ней во двор в этот холодный, сумрачный и дождливый полдень.


Лондон


Взяв со стола большую темного стекла бутылку, Кэти Виттейкер налила себе виски в опустевший бокал. Она много пила последнее время, с тех пор как ее карьера в качестве фотомодели привела в конце концов в никуда.

Все рухнуло, и ничего не оставалось больше, как только покинуть Лондон. Но этого она даже представить себе не могла. Вернуться в Йоркшир, на унылую ферму, к пустой и однообразной жизни в деревне?.. Нет, ни за что! Никогда!.. В конце концов она поступила так, как многие и до нее поступали в подобных обстоятельствах, — нашла себе богатого мужчину. Правда, сэр Лайонел Ставендиш женат и вдвое старше ее, но какое это имеет значение — ведь денег у него хватает.

И вот сегодня он приехал к ней на квартиру — на ту квартиру, которую снимал для нее, — и сказал, что все кончено. Вот так просто: было и кончилось — и прости, дорогая, прощай…

Оставалось всего два дня до внесения квартирной платы, а платить нечем. Отныне Кэти предоставлена самой себе. И она знала, почему так случилось. Не только потому, что Кэти всего лишь сельская девчонка, так и не сумевшая устроиться в Лондоне. Нет, просто этот ублюдок нашел себе кого-то еще. Помоложе и посвежее.

Она медленно выпила виски из бокала и заплакала, погруженная в хмельную глубокую жалость к себе. Ничего не попишешь, придется все-таки уехать домой. Вернуться на ферму, на круги своя… Жгучие слезы катились у нее по щекам, смывая тушь с ресниц и декоративную косметику с лица.

Утирая их, она достала из ящика стола свой дневник и излила на его страницах все жалобы и горести. Какой же подлец этот Лайонел Ставендиш! Какая же она дура, что польстилась на него!..

Охваченная отчаянием, Кэти резко поднялась и, уронив на пол забытый дневник, принялась неистово метаться по комнате, открывая рывком дверцы и ящики и как попало запихивая вещи в чемодан. Стены комнаты кружились и выгибались, точно бумажные, пол под ней ходил ходуном — она едва держалась на ногах.

В ванной она похватала кремы и шампуни, многочисленные баночки и тюбики, швыряя в большую хозяйственную сумку все без разбора. С мрачным заплаканным лицом она обошла квартиру, собирая мало-мальски пригодные вещи, не забыла даже стоптанные комнатные тапочки, которые еще вчера собиралась выбросить. Забыла лишь про дневник, валявшийся под столом.

Закрыв чемоданы и окинув взглядом разоренную квартиру, Кэти хотела было попрощаться со своей соседкой и единственной подругой Лорой Вэй, но вспомнила, что та сейчас на работе и вернется лишь вечером. К тому же Лора никогда не жаловала сэра Лайонела и теперь не преминула бы язвительно напомнить об этом. Нет, уж лучше уехать прямо сейчас, уехать, ни с кем не прощаясь!..

О Господи, как она несчастна! Как одинока!.. И Кэти снова заплакала навзрыд.

Она пила и рыдала, пила и рыдала. А выплакавшись, позвонила сестре и сообщила, что едет домой.


ПРОЛОГ | Лёд и пламень | ГЛАВА 2