home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

Мистер Райт выслушал мой рассказ о визите Эмилио. Уронила ли я себя в его глазах? Миссис Влюбленная Секретарша спешит подать ему кофе. Фарфоровая чашка, на блюдце — печенье в шоколадной глазури. Соприкасаясь с горячей стенкой чашки, шоколад тает и растекается по белому фарфору. Мне достается пластиковый стаканчик, а печенья не положено. Мистер Райт смущен такой предвзятостью. Когда секретарша удаляется, он кладет одно печеньице рядом с моим стаканчиком.

— Вы говорите, на похоронах у вас появилось две зацепки?

Зацепки? Так и сказала? Я уже не в первый раз слышу от себя новые слова, и на короткий миг мне кажется, что нелепость всего происходящего превращает мою жизнь в фарс.


— Доктора Блэка убил лейтенант Мастард. На кухне, подсвечником.

— Какая ты глупенькая, Би! Не лейтенант Мастард, а профессор Плам. Задушил веревкой в библиотеке.


Мистер Райт терпеливо ждет.

— Да. Вторая зацепка — профессор Розен.

Хотя горе и дождь застлали лица почти всех пришедших на похороны, профессора Розена я заметила — возможно, потому, что его часто показывали по телевизору. Он стоял среди тех, кто не попал в церковь, и держал над головой зонт — зонт ученого, с клапаном, пропускавшим воздух при сильных порывах ветра, тогда как у остальных зонтики выгибались наизнанку, грозя сломаться. Позже он подошел ко мне и неловко протянул руку для приветствия, но затем уронил ее, словно смутившись.

— Альфред Розен. Я хотел бы извиниться за бестактное письмо, которое отправила вам моя ассистентка. — Он протер платком запотевшие стекла очков. — Я отослал вам мои контактные данные, на случай если у вас возникнут дополнительные вопросы. Буду рад ответить.

Чопорный язык профессора и скованность — вот и все, на что я обратила внимание, потому что мои мысли были заняты тобой.


— Примерно через неделю после похорон я позвонила по номеру, который дал профессор Розен.

Я обхожу молчанием эту неделю, когда в полном смятении не могла думать, есть и даже разговаривала с трудом.

— Профессор сказал, что ему предстоит длительная поездка с лекциями, — поспешно добавляю я, стараясь выбросить из головы воспоминания о тех ужасных днях, — и предложил встретиться до его отъезда.

— Он входил в круг подозреваемых? — осведомляется мистер Райт.

— Нет. У меня не было оснований предполагать, что персонал его клиники или он лично связан со смертью Тесс. К тому времени я согласилась с мнением врачей из больницы Святой Анны, что в выплатах участницам эксперимента нет ничего криминального, но все-таки хотела напрямую спросить профессора, уверенная в том, что подозревать следует всех.

Я не могла позволить себе распутывать только одну ниточку. Я должна была отследить все направления, чтобы в конце концов добраться до центра лабиринта и найти твоего убийцу.

— Профессор назначил мне встречу на десять утра, но, узнав, что в девять тридцать «Хром-Мед» ежедневно проводит открытый информационный семинар, я сразу туда записалась.

Мистер Райт удивленно приподнимает брови.

— Это чем-то похоже на ситуацию с атомной энергетикой в прежние годы, — поясняю я. — Все должно было выглядеть максимально открыто и гладко. Что-то вроде «Приезжайте в Селлафилд и берите с собой корзинку для пикника!»[11].

Мистер Райт улыбается, а я понимаю, что произошло нечто очень странное. Произнеся последнюю фразу, я поймала себя на том, что выражаюсь точь-в-точь как ты.


Понедельник, обычный утренний час пик, переполненное метро. Тесно зажатая между другими пассажирами вагона, я вдруг с ужасом вспомнила про записку, которую оставила на доске объявлений в колледже и в которой просила твоих друзей собраться в кафе. В тоске после твоих похорон я совсем забыла о встрече, назначенной на полдень того самого дня, и теперь предчувствовала, что она окажется гораздо важнее разговора с профессором Розеном.

Почти ровно в половине десятого я подошла к зданию компании «Хром-Мед» — десятиэтажной высотке из стекла и бетона с прозрачными лифтами, что плыли вверх, будто искрящиеся пузырьки газа в минеральной воде. В верхней части по кругу бежали лиловые и голубые огоньки, которые складывались в девиз: «Научная фантастика становится научным фактом».

Эффектное зрелище подпортила толпа примерно из десяти пикетчиков с плакатами. Надписи на плакатах гласили: «Нет искусственным детям!» и «Оставьте роль Бога Богу!» Демонстранты не выкрикивали лозунгов, хмуро стояли, позевывая, точно развивать бурную деятельность было еще рано. Я предположила, что эти люди стоят здесь ради того, чтобы попасть на телеэкраны, хотя за последние недели внимание журналистов к эксперименту заметно ослабло, а для сюжетов использовались съемки, сделанные ранее. С другой стороны, в тот день впервые за долгое время с неба не сыпал дождь или снег, и они просто могли счесть погоду подходящей для сбора.

Подойдя ближе, я расслышала голос одной из демонстранток, женщины с обильным пирсингом и сердито торчащими рыжими вихрами. Она обращалась к журналисту:

— …и только богатые смогут позволить себе встроить нужные гены, чтобы сделать своих детей красивее и здоровее. Только богатые будут иметь возможность избавить собственное потомство от рака или сердечных болезней!

Видеокамер не было, журналист со скучающим видом записывал речь на диктофон, но вихрастая демонстрантка не смущалась и горячо продолжала:

— Со временем это приведет к возникновению класса генетических сверхлюдей, члены которого будут вступать в брак только друг с другом. Кому захочется иметь супруга уродливее или глупее себя, более слабого и склонного к болезням? Через несколько поколений на Земле будет два вида людей: генетически-обеспеченные и генетически-обделенные.

Я подошла к рыжеволосой и спросила:

— Вы когда-нибудь видели больного муковисцидозом, мышечной дистрофией или хореей Гентингтона?

Она свирепо уставилась на меня, недовольная тем, что прервали ее тираду.

— Вы просто не имеете представления, как это — жить с муковисцидозом, знать, что болезнь убивает тебя, захлебываться собственной мокротой. Вы далеки от этого, не так ли?

Женщина отошла в сторону.

— Вам повезло! — крикнула я ей в спину. — Природа создала вас генетически-обеспеченной.

У центрального входа я нажала кнопку охранной системы и назвала себя. Дверь открылась, я вошла. На стойке службы безопасности оставила роспись в журнале и предъявила паспорт, как того требовала инструкция. Автоматическая камера сделала мое фото, мне выдали пропуск и впустили внутрь. Не знаю, к чему такие тщательные проверки, однако все электронные устройства выглядели гораздо более сложными, чем те, что установлены в терминалах аэропорта. Меня и еще четырнадцать человек пригласили в помещение для семинаров, где сразу бросался в глаза огромный экран. Нас приветствовала бойкая женщина-координатор, представившаяся как Нэнси.

После вводного курса в генетику Нэнси показала короткий фильм о мышах, которым на эмбриональной стадии развития ввели ген медузы. Свет на экране погас, и — вуаля! — мыши засветились в темноте зеленым. Со всех сторон послышались охи и ахи. Помимо меня, лишь один человек не впечатлился увиденным — мужчина средних лет с седоватыми волосами, собранными в конский хвост.

Бойкая Нэнси показала следующий фильм, на этот раз о мышах в лабиринте.

— А это Эйнштейн и его друзья, — весело сказала она. — Эти милые зверушки получили дополнительный ген памяти, который делает их значительно умнее.

«Эйнштейн и его друзья» с фантастической скоростью находили выход из лабиринта, затмевая своих скромных соплеменников, чьи гены не подверглись модификации.

Мужчина с конским хвостом поднял руку.

— Скажите, ваш «интеллектуальный» ген входит в зародышевую линию? — резко спросил он.

Нэнси улыбнулась остальной аудитории.

— То есть передается ли этот ген следующим поколениям? — Не переставая улыбаться, она повернулась к Хвостатому: — Да. Первые мыши подверглись генетическому воздействию почти десять лет назад, а эти приходятся им прапрапра… в общем, очень далекими потомками. Если говорить серьезно, то уже доказано, что данный ген присутствовал во всех промежуточных поколениях.

— Когда вы намерены проводить испытания на людях? — с той же агрессивностью во взгляде и голосе осведомился Хвостатый. — Эксперимент произведет эффект разорвавшейся бомбы, верно?

Бойкая Нэнси не повела и бровью.

— Закон запрещает усовершенствование людей. Вмешательство на генетическом уровне допускается только для лечения болезней.

— Коль скоро вмешательство разрешено в принципе, вам остается лишь немного подождать и…

— Научные разработки проводятся исключительно для расширения познаний. Мы не преследуем каких-либо корыстных и тем более преступных целей, — невозмутимо ответила Бойкая Нэнси. Возможно, у нее имелись заготовленные ответы на подобные вопросы.

— Ваша компания собирается провести выпуск акций на рынок?

— Простите, я не уполномочена обсуждать финансовые аспекты деятельности компании.

— А у вас есть акции? Как и у всех сотрудников, да? — не унимался Хвостатый.

— Как я уже сказала… — начала Нэнси, однако он ее перебил:

— Значит, вы будете покрывать свою фирму, если что-то пойдет не так? Не захотите, чтобы все выплыло наружу?

Тон Бойкой Нэнси по-прежнему оставался любезным, однако под дорогим льняным костюмом чувствовался стальной характер.

— Уверяю вас, мы гарантируем полную открытость проектов, и до настоящего времени случаев, когда что-то пошло «не так», у нас не было.

Нэнси нажала кнопку и показала следующий отрывок: ассистент опускал в клетку с мышами линейку, после чего становились понятны их размеры — не столько по линейке, сколько в сравнении с ладонью ассистента. Мыши были просто великанами.

— Эти крошки получили ген, ускоряющий рост мышечной массы, — защебетала Бойкая Нэнси. — Однако в ходе эксперимента выявился неожиданный побочный эффект. Ген не только способствовал росту мышей, но и делал их необыкновенно кроткими. Мы рассчитывали получить Арнольда Шварценеггера, а вырастили гигантского Бемби.

Зрители за исключением меня и Хвостатого дружно рассмеялись. Словно бы сдерживая собственный восторг, Нэнси продолжила:

— Следует отметить, что данное исследование позволило прийти к важному открытию. Как выяснилось, один и тот же ген оказывает два вида воздействия, совершенно различных и не связанных между собой.

Именно об этом я тебе и говорила. Видишь, не такая уж я и паникерша.


После того как Бойкая Нэнси вывела нас из зала, я увидела, что мужчину с конским хвостом задержал охранник. Они о чем-то спорили, а затем охранник решительно взял Хвостатого за плечо и куда-то увел.

Группа под предводительством Нэнси двинулась в противоположном направлении. Мы пришли в просторное помещение, целиком посвященное экспериментальному методу лечения муковисцидоза. Стены пестрели фотографиями выздоровевших детишек и газетными заголовками ведущих мировых изданий. Бойкая Нэнси очень кратко и поверхностно объяснила непосвященным, что представляет собой муковисцидоз. Экран за ее спиной показал больного ребенка. Аудитория не отрывала глаз от экрана, и только я смотрела на Бойкую Нэнси, чьи щеки раскраснелись, а голос звенел от возбуждения.

— История создания лекарства, способного побороть муковисцидоз, началась в 1989 году, когда международная группа ученых открыла ген, отвечающий за возникновение заболевания. Звучит просто, но не забывайте, что каждая клетка человеческого организма содержит сорок шесть хромосом, а каждая хромосома, в свою очередь, несет в себе более тридцати тысяч генов. Выявление того самого единственного гена стало научным прорывом. И вот поиски лекарства начались!

Не хватало только бодрой музыки, как в начале фильма «Звездные войны». Бойкая Нэнси вдохновенно продолжала:

— Ученые установили, что дефектный ген вызывает выработку избыточного количества соли и недостаточного количества воды в клетках, выстилающих легкие и стенки кишечника, в результате чего образуется вязкая слизь.

Она повернулась к экрану, где в кадре был задыхающийся ребенок, и голос ее слегка дрогнул. Возможно, это происходило всякий раз при демонстрации фильма.

— Проблема заключалась в том, как перенести здоровый ген в организм пациента. Существующий метод с использованием вирусов был далек от совершенства, заключал в себе много рисков и часто оказывался неэффективным. Профессор Розен при поддержке компании «Хром-Мед» создал искусственную хромосому, новый и абсолютно безопасный способ доставки здорового гена в клетку.

Молодой человек, одетый в свитер с эмблемой Оксфордского университета, озабоченно спросил:

— Правильно ли я понял, что в каждую клетку вводится дополнительная хромосома?

— Да, — сияя, подтвердила Бойкая Нэнси. — У пациентов, получивших лечение, в каждой клетке содержится сорок семь, а не сорок шесть хромосом. Однако это всего лишь микрохромосома, она…

Когда молодой человек в оксфордском свитере опять перебил ее, группа напряглась. Он что, решил сменить Хвостатого в роли грубияна?

— Дополнительная хромосома входит в зародышевую линию?

— Да, она передается по наследственной линии.

— И вас это не беспокоит?

— Честно говоря, нет, — ослепительно улыбнулась Нэнси, и ее утешительный ответ развеял всю враждебность, которая еще оставалась у оксфордца, или же его лицо просто погрузилось в темноту, потому что Бойкая Нэнси потушила свет.

На широком экране начался новый фильм, в котором показывали двойную спираль ДНК, перекрученную миллионы раз. Мне и еще тринадцати членам группы продемонстрировали два дефектных гена, а затем удивительную замену их на здоровые.

Для стороннего наблюдателя видеть чудо научного открытия, наблюдать, как расширяются границы изведанного, — зрелище потрясающее. Это все равно что смотреть в телескоп вместе с Гершелем в тот момент, когда он открыл спутник Урана, или стоять рядом с Христофором Колумбом, когда вдали появился берег Нового Света. Думаешь, я преувеличиваю? Я видела лекарство от муковисцидоза, Тесс, видела своими глазами! С его помощью можно было бы отменить смертный приговор Лео. Наш брат сейчас был бы жив, вот о чем я думала, пока Нэнси рассказывала о теломерах, ДНК-чипах и стволовых клетках. Лео мог бы жить…

Когда на экране появились младенцы, рожденные уже здоровыми, счастливые матери и смущенные наплывом чувств отцы, я вспомнила про мальчика, которому уже полагалось вырасти из детских штанишек и открыток с Экшнменом. Сейчас он был бы выше меня.

Фильм закончился, а я осознала, что на короткое время забыла о событиях последнего месяца, ну или по крайней мере отложила мысли о них в дальний угол. Потом, конечно, вспомнила и порадовалась тому, что нет причин проводить параллели между изобретением нового лекарства и смертью, твоей или Ксавье. Мне хотелось, чтобы генетический метод лечения муковисцидоза стал нашим Новым Светом, ради открытия которого не пришлось приносить страшные жертвы.

Я ошиблась, решив, что фильм окончен. В завершение на экране появился профессор Розен со своей речью. Я читала текст его выступления и в Сети, и в газетах, однако сейчас эта речь зазвучала по-новому.

«Большинство полагают, что ученые не вкладывают душу в свое дело. Музыканты, художники, поэты — люди творческие, а мы якобы черствы и бесстрастны. Практически для всех слова «клиника», «клинический» дышат холодом, тогда как в действительности они напрямую связаны с оказанием медицинской помощи, то есть несут в себе добро, благо. Мы, ученые, равно как поэты и музыканты, должны делать свое дело с открытым сердцем, вдохновенно и страстно».


Десять минут спустя секретарь профессора Розена, поднявшись вместе со мной на стеклянном лифте, препроводила меня на верхний этаж, где уже ждал сам автор открытия. Профессор выглядел так же, как на телеэкране и на похоронах: карикатурные очки в проволочной оправе, сутулые плечи, угловатость движений — классический образ изобретателя. Мы поздоровались, я поблагодарила его за то, что пришел на твои похороны, в ответ он коротко кивнул — на мой взгляд, немного суховато. Пока мы шли по коридору, я решилась прервать паузу:

— Мой брат страдал муковисцидозом. Если бы вы сделали свое чудесное открытие на несколько лет раньше…

Профессор слегка отвернул лицо, а я вспомнила по телевизионным интервью, какой дискомфорт доставляют ему похвалы. Он сменил тему, и мне понравилось это проявление скромности.

— Ну как, семинар оказался полезным? — спросил он.

— Да, очень. И удивительным.

Я открыла рот, чтобы продолжить, но профессор перебил меня, сам того не сознавая.

— Больше всего меня беспокоят мыши с высоким коэффициентом интеллекта. Я участвовал в самом первом эксперименте. Молодой ученый из Имперского колледжа сравнивал сверхумных и обычных мышей, искал различия или еще какую-то чепуху. Давно это было.

— Сюжет об этих мышах включен в фильм о компании «Хром-Мед», разве не так?

— Так, так. «Хром-Мед» выкупил научную разработку, то есть, в сущности, сам ген ради всего того ценного, что с ним связано. К счастью, генная инженерия у нас запрещена, во всяком случае, применительно к людям, иначе по улицам давно бы разгуливали светящиеся человечки и великаны, пускающие пузыри.

Эта фраза показалась мне позаимствованной или по меньшей мере зазубренной, поскольку профессор мало напоминал человека, способного блеснуть остроумием.

— Но ведь лекарство от муковисцидоза — совсем другое дело.

Профессор Розен резко остановился и посмотрел на меня.

— Вы правы. Нет ничего общего между изобретением лекарства от страшного заболевания и баловством с генами ради каких-то усовершенствований или просто ради создания паноптикума. Нечего даже и сравнивать!

Профессор произнес это с неожиданным жаром, и я впервые увидела в нем живого человека.

Мы вошли в его кабинет. Просторное помещение, с трех сторон заключенное в стекло, через которое открывалась роскошная панорама Лондона, соответствовало общему горделивому облику здания. Профессорский стол, однако, выглядел маленьким и облезлым. Видимо, хозяин переносил его из кабинета в кабинет, начиная с комнаты в студенческом общежитии, пока стол не очутился здесь, нелепо выделяясь на фоне элегантной обстановки.

Профессор закрыл дверь.

— У вас есть ко мне вопросы?

На миг я забыла о своих подозрениях, а когда вновь вспомнила, мне показалось глупым расспрашивать о выплатах (жалкие триста фунтов, капля в море по сравнению с колоссальными вложениями в эксперимент), а в свете недавнего семинара — еще и невежливым. Тем не менее с определенного времени я перестала руководствоваться понятиями вежливости и приличий.

— Вам известно, за что участницам вашего проекта платили деньги? — спросила я.

На лице профессора не дрогнула ни одна черточка.

— Моя пресс-секретарь выразилась в письме бестактно по форме, однако по смыслу правильно. Я не знаю, кто заплатил вашей сестре и прочим женщинам, но, уверяю, это был не я и никто из моих коллег, проводивших эксперимент. Специально для вас я подготовил отчеты членов комитета по этике с фамилиями ответственных лиц. Можете сами убедиться, что мы не производили и не предлагали никаких выплат. Это было бы неправомерно. — Профессор вручил мне стопку документов и продолжил: — На самом деле, если бы вставал вопрос денег, скорее мамочки платили бы нам, нежели наоборот. Будущие родители чуть не на коленях умоляют нас включить их в проект.

Повисла неловкая тишина. Я получила исчерпывающий ответ, хотя провела в кабинете профессора не более трех минут.

— Вы еще сотрудничаете с Имперским колледжем? — спросила я, чтобы выиграть немного времени.

Как ни странно, вопрос задел профессора за живое. Он сразу ушел в глухую оборону, в голосе зазвенела напряженность.

— Нет. Я работаю на полную ставку здесь, и только здесь. «Хром-Мед» гораздо лучше оснащен. Кроме того, меня отпускают на выездные лекции.

В интонациях профессора я уловила странную горечь.

— От приглашений, наверное, нет отбоя? — проговорила я, стараясь быть любезной.

— Да, интерес к проекту ошеломляющий. Самые престижные университеты Европы обратились ко мне с просьбой о лекциях. Кроме того, все восемь университетов «Лиги плюща» пригласили меня выступить с программной речью, а четыре из них предложили почетную профессорскую степень. Завтра я улетаю в лекционный тур по Штатам. Какое счастье — подробно излагать материал подготовленной аудитории, а не давать дурацкие трехминутные интервью!

Это признание профессора стало для меня джинном, вырвавшимся из бутылки. Оказывается, я поняла его совсем неправильно. Он все-таки грезил о славе, но только о той, лучи которой освещали бы его за лекционной кафедрой уважаемых университетов, а не перед объективами телекамер. Профессор Розен жаждал похвал, но исключительно от коллег.

Я сидела на некотором расстоянии от него, однако в разговоре он все равно откидывался назад, как будто находился в ограниченном пространстве.

— В ответе, присланном мне по электронной почте, вы, кажется, намекали на некую связь между смертью вашей сестры и моим экспериментом.

Профессор назвал эксперимент «своим», и я вспомнила, что в телеинтервью он говорил «моя хромосома». Прежде я не догадывалась, как сильно он отождествляет себя с проведением эксперимента.

Профессор повернул голову и теперь смотрел не на меня, а на собственное полупрозрачное отражение в стеклянной стене.

— Поиски лекарства от муковисцидоза — дело всей моей жизни. Ради него я в буквальном смысле пожертвовал всем, чем дорожил, — временем, силами, даже любовью. Сами понимаете, я сделал свое открытие не для того, чтобы кто-то пострадал.

— Что побудило вас к действию?

— Умирая, я хочу знать, что сделал этот мир лучше. — Профессор посмотрел мне в глаза. — Я верю, что мое изобретение станет переломной вехой для наших потомков и приведет к тому времени, когда мы сможем вырастить поколение людей, избавленных от всех недугов. Не будет ни муковисцидоза, ни синдрома Альцгеймера, ни заболеваний двигательных нейронов, ни рака, — с жаром говорил профессор. — Мы не только уничтожим эти болезни, но и добьемся того, чтобы здоровые гены передавались из поколения в поколение. За миллионы лет эволюции природа не справилась даже с банальной простудой, не говоря уже о более серьезных хворях, а мы сможем победить их все за какие-то сто лет!

Почему ораторский пыл профессора вызывал у меня смутное беспокойство? Вероятно, потому, что любой фанатик, чем бы он ни занимался, заставляет нас отшатнуться. Я вспомнила, как профессор Розен сравнивал ученых с музыкантами, художниками и поэтами, и увидела в этом сравнении угрозу, ведь в распоряжении генетиков не слова, не краски и ноты, но клетки человеческого организма. Должно быть, профессор Розен уловил мою тревогу, хотя интерпретировал ее по-своему.

— Думаете, я преувеличиваю, мисс Хемминг? Моя хромосома уже вошла в генофонд. За свою жизнь я перескочил через миллионы лет человеческой эволюции!


* * * | Разгадай мою смерть | * * *