home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Почему скончался СССР?

Этот вопрос звучит очень часто. Можно смело предположить, что большинство россиян, да и значительная часть жителей бывших республик Советского Союза, испытывают ностальгию по великому государству, которое прекратило свое существование.

Между 17 марта 1991 года, когда более 76 процентов принявших участие во всесоюзном референдуме высказались за сохранение Советского Союза, и объявлением 8 декабря в Беловежской Пуще о прекращении существования СССР прошло менее 9 месяцев. На референдуме состоялось всенародное голосование — в нем приняли участие почти 149 млн человек из 12 республик (всех, кроме Прибалтийских). В «голосовании» в Беловежской Пуще участвовали два президента — РСФСР Б.Н. Ельцин, Украины Л.К. Кравчук и председатель Верховного Совета Белоруссии С.С. Шушкевич, подбадривавшие себя, как говорят свидетели, большим количеством выпитого. Заговор в смеси с экспромтом породил государственный переворот.

Для понимания того, что произошло, интересен эпизод, рассказанный мне в 2009 году президентом Казахстана Н.А. Назарбаевым. По его словам, Ельцин перед отъездом на «встречу трех» сказал Назарбаеву, что едет туда, чтобы привезти Кравчука, который упрямится, для подписания договора об общем государстве. К тому времени договор был подготовлен. Судя по этому рассказу, либо идея подписания документа о ликвидации СССР возникла уже на месте (но в это мало верится), либо заговорщики побаивались утечки о задуманном, понимая, что существуют сильные сторонники сохранения Советского Союза в преобразованном виде, которые будут готовы им решительно противостоять. Не противостояли. На том этапе решающее слово принадлежало Верховному главнокомандующему Горбачеву, который мог дать команду Белорусскому военному округу окружить Беловежскую Пущу и даже не арестовывать, а отобрать у трех руководителей республик наспех подготовленные документы и «развезти их по домам». Судя по воспоминаниям тех, кто был в Беловежской Пуще, «подписанты» сами опасались такого поворота событий. Но после ГКЧП и особенно после унизительного общения с Ельциным по возвращении в Москву Горбачев, никогда не отличавшийся сильными волевыми качествами, был сломлен, подавлен.

В тот момент было немало тех, кто хотел бы снова ответить положительно на вопрос, заданный на всесоюзном референдуме: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» Такая формулировка, принятая в результате обсуждения на Верховном Совете СССР, объединяла необходимость сохранения государства, в котором мы прожили 70 лет, с его серьезным реформированием. И все-таки через 13 дней после беловежского сговора на встрече в Алма-Ате главы 11 бывших республик СССР подписали Декларацию в поддержку Беловежских соглашений и заявили о создании Содружества Независимых Государств (СНГ) без каких-либо совместных органов — законодательных, исполнительных, судебных.

Почему это произошло так быстро и так безболезненно? Целый ряд историков и публицистов ссылаются на напугавшие очень и очень многих августовские события — попытку взять власть в стране в руки ГКЧП. Такое объяснение имеет основание. Настрой преобладающей части общества был очевиден: в гэкачепистах видели тех, кто мог вернуть страну к тоталитарным порядкам, справедливо полагали, что для сохранения СССР лидеры ГКЧП и не подумают выдвинуть конструктивные реформы.

Прыжок к власти руководителей КГБ, армии, военнопромышленного комплекса, несколько разбавленный другими представителями, безусловно, способствовал краху Советского Союза. Ссылаются на президента Киргизии А. Акаева, который сказал: «Какой может быть суверенитет, когда по команде заговорщиков из Москвы в гарнизоне под Бишкеком разогревают танковые моторы!»[26] Во время путча в украинский парламент был внесен Акт о независимости Украины, принятый 24 августа. Акт начинался со слов: «Исходя из смертельной опасности, которая нависла над Украиной в связи с государственным переворотом в СССР 19 августа 1991 года…»

Но путч, как представляется, сыграл, скорее, роль детонатора: заложило мину под Советский Союз предшествовавшее развитие.

Однако, раз пишу о ГКЧП, хочу опровергнуть тех, кто считает, будто заговорщики разыграли нечто вроде спектакля совместно с Горбачевым. Это определенно не соответствует тому, что произошло. Когда к нему в Форос прибыла группа некогда близких его соратников, потребовав присоединиться к ним и объявить чрезвычайное положение в стране, Горбачев отказался. Конечно, он мог настаивать на своем возвращении с ними в Москву, созвать Верховный Совет, но на этот рискованный шаг Горбачев не пошел. Может быть, верх взяла осторожность, потому что он опасался физической над собой расправы.

Поделюсь кое-какими личными впечатлениями, так как мне довелось участвовать в дальнейших событиях. Мы с В.В. Бакатиным были в абсолютном меньшинстве членов Совета безопасности СССР, которые выступили против гэкачепистов. 21 августа нам по звонил председатель Совмина РСФСР И.С. Силаев с предложением лететь в Форос к Горбачеву на российском самолете. Танки начали выводиться с улиц Москвы — было ясно, что путч выдохся. Чуть раньше российского самолета, на котором летели мы вместе с А.В. Руцким, Н.В. Федоровым,[27] офицерами-автоматчиками, в Форосе приземлилась группа руководителей ГКЧП, решивших, очевидно, просить прощения у Горбачева, — иначе трудно объяснить мотивы их полета. С аэродрома подъехали к даче Горбачева почти одновременно с пассажирами другого самолета. К этому моменту ГКЧП уже окончательно провалился. Президенту восстановили все виды связи, и он сразу же начал отдавать приказы по усилению охраны Кремля, другим мерам безопасности в Москве.

Горбачев обрадованно принял нас и категорически отказался встречаться с заговорщиками. Исключение было им сделано только для А.И. Лукьянова, беседа с которым проходила в моем присутствии, — хотел выйти, но Михаил Сергеевич меня удержал. Я до этого никогда не видел Горбачева таким разъяренным: «Почему не собрал незамедлительно Верховный Совет СССР? Как мог ты, человек, которому я доверял (с уст Горбачева сорвалось ругательство), примкнуть к путчистам? Разговор окончен. Выйди и жди своей участи». Там же в Форосе М.С. Горбачев дал команду арестовать В.А. Крючкова, который возвращался в Москву в нашем самолете, уже конвоируемый офицерами.

В момент нашей встречи с Горбачевым со второго этажа дачи медленно спускалась, держась за поручни лестницы, его супруга Раиса Максимовна. Дни насильственной изоляции отразились на ее лице — осунувшемся, с мешками под глазами.

Летели с Горбачевым в Москву и все два часа говорили. Не мог он играть. Да и я не из тех, кто легко поддается мистификации…

Августовский путч сыграл злую роль в истории нашей страны. До путча лишь Литва и Грузия провозгласили независимость. После событий ГКЧП к ним присоединились остальные республики — большинство сразу. Могли ли даже решительные меры остановить эту стихию? Провал путча воочию продемонстрировал, что у тех, кто, по сути дела, выступал за сохранение в неизменном виде Союза Советских Социалистических Республик, нет перспективы. Но оставалась ли возможность сохранения общего государства, в котором продолжали бы в ином качестве находиться 12 бывших советских республик (о Прибалтийских уже речь не шла — Верховный Совет СССР официально признал их выход из Советского Союза)?

Я уверен, что М.С. Горбачев при всех своих ошибках хотел через подписание союзного договора добиться этой цели. Но время было упущено для того, чтобы предложить республикам подписать не общеполитический, а договор о сохранении единого экономического пространства. Я понимаю, что при ретроспективном рассмотрении исторического процесса неуместна формула «если бы случилось что-то». Но если бы после референдума, высказавшегося за сохранение общего государства, не взяли бы курс на создание Союза Суверенных Государств, а приступили бы к поэтапному созданию «мягкой» федерации, вначале ограничившись лишь предложением подписать договор об общем экономическом пространстве, сепаратисты могли бы проиграть.

Такая идея, как говорится, витала в воздухе. В моем архиве сохранились записи совещания 16 апреля 1991 го да у М.С. Горбачева. Влиятельный в балтийских депутатских группах эстонский экономист М.Л. Бронштейн сказал, что в условиях резкого противостояния Центра и республик нужно разграничить во времени подписание экономического и политического договоров. Хорошо помню и наше «сидение» на Волынской даче, в нем принимали участие С.С. Ша талин, А.Н. Яковлев, В.А. Медведев, А.С. Черняев, Г.Х. Шахназаров, Е.Г. Ясин и др. Группа готовила доклад президента на Четвертом съезде народных депутатов. Мне был поручен раздел о власти, и я предложил М.С. Горбачеву свести на данном этапе дело к договору с республиками о едином экономическом пространстве. Многие из присутствовавших при этом разговоре придерживались такой идеи. Не отвергнув это предложение сразу, Горбачев на следующий день сказал: «Не пойдет».

«Почему?» — спросил я. «Тогда республики остановятся на экономическом договоре и не захотят подписывать союзный, который уже готов, и все заявили о своем с ним согласии», — сказал Горбачев. В расчет не были взяты ни реальная позиция республик, ни тот факт, что при сохранении единого экономического пространства неизбежно появление наднациональных структур: при общей валюте — единого Центрального банка, при общей таможенной политике и практике — единого таможенного органа и т. д.

Решить по частям проблему сохранения общего государства на пространстве СССР не удалось, и все больше начали сказываться заложенные под Советский Союз взрывоопасные заряды — экономические, политические, идеологические, внутренние и внешние, стратегического и конъюнктурного действия.

Существует стремление ряда авторов сводить причины краха СССР к неудачам перестроечного периода. Приводится, в частности, такой довод: до того как пришел к власти Горбачев, по размерам ВВП СССР уступал только США. Но при этом не упоминается, что наш ВВП, по официальным данным, был почти в 2 раза меньшим, чем в США. Более того, профессор В.М. Кудров — отличный экономист, с которым я проработал ряд лет в ИМЭМО, — утверждал, что даже по официальной статистике соотношение между СССР и США по национальному доходу, промышленному производству, капитальным вложениям оказалось в начале 80-х годов хуже, чем прежде. Более того, Кудров писал: «Во-первых, ЦСУ СССР сознательно завышало практически в два раза соотношение СССР и США по объемам произведенного национального дохода и промышленного производства. На деле в 70 — 80-е гг. прошлого века оно было равно соответственно 30 и 40 %… Вовторых, сознательно завышались — также практически в два раза — темпы экономического роста СССР… В-третьих, в публикациях ЦСУ СССР резко занижались данные о военных расходах и резко завышались — о реальных доходах населения, урожаях зерновых, потреблении мяса на душу населения и т. д.»[28]

Глубинные экономические причины краха Советского Союза проявились в структурном кризисе административно-командной системы. В советский период было достигнуто очень многое — СССР стал индустриальной державой, освоены богатейшие нефтяные месторождения в Западной Сибири (и сегодня вся добыча нефти России осуществляется с этих месторождений), совершен прорыв в космос, установлен ракетно-ядерный паритет с США. Все это было достигнуто при административно-командной экономической модели, которая сделала возможной концентрацию мобилизационных усилий и всего потенциала страны на этих важных прорывных участках. Большие достижения обозначились у советского высшего образования, возведено в закон получение среднего образования для всех детей, развивалась система профессиональнотехнической подготовки. Страна читала и училась. Но одновременно в упадок приходили целые отрасли, предназначенные для удовлетворения повседневных потребностей человека. Куда ни глянь, образовывались дефициты, пустели полки магазинов. И все это происходило уже тогда, когда, казалось бы, трудности должны были быть преодолены: позади остались годы разорения села ради такой важной цели, как индустриализация страны, бесправного положения колхозников, которые, не имея паспортов, не могли покинуть предписанное им место работы. Уже позади было и поистине героическое восстановление страны, пережившей страшные жертвы и разрушения во время Второй мировой войны. Народ все это вынес, пережил, уповая на то, что такой трудный путь ведет к счастливому будущему. А оно не наступало…

Согласно марксизму, производительные силы развиваются быстрее и эффективнее, если их характеру соответствуют производственные отношения. По идее, такие «социалистические» производственные отношения были установлены в Советском Союзе. Однако с этим марксистским положением пришла в явное противоречие нарастающая отсталость Советского Союза от развитых капиталистических стран в использовании в невоенной области высоких технико-технологических достижений, в росте производительности труда и, что сказывалось наиболее болезненно, в жизненном уровне населения.

Хотели ли реформировать экономическую модель, чтобы преодолеть динамику такого отставания? На таких мерах было сосредоточено внимание во время перестройки. В 1987 году был принят Закон СССР «О государственном предприятии (объединении)», который прокладывал путь к самостоятельности, самоокупаемости и самофинансированию субъектов хозяйственной деятельности в сфере государственной собственности.

Особое значение придавалось закону «О кооперации в СССР», принятому в 1988 году. Сыграл положительную роль тот факт, что один из лучших советских экономистов С.А. Ситарян был руководителем комиссии по подготовке этого закона и докладывал его на политбюро. «Открыто не говорилось, что нужна частная собственность, но высказывалась идея наряду с государственной собственностью начать развитие кооперативной собственности, что уже было серьезной попыткой размыть государственную собственность как единственную форму владения ресурсами в стране» — так описал Ситарян настроения у прогрессивной части советских экономистов.[29] Другая предлагаемая модификация во время перестройки заключалась в переходе от показателя валового продукта к показателю реализации продукции, к учету прибыли как движущей силы производства.

Исходя из неприемлемости догматического подхода к марксистскому учению и с учетом того, что в СССР в то время проявился целый ряд противников развития кооперации именно по «теоретическим» соображениям, я писал в статье, опубликованной в газете «Правда»: «В условиях административно-командной экономической модели эта роль (кооперации. — Е. П.) либо практически отрицалась, либо низводилась до сугубо второстепенной, подсобной. При этом даже делался теоретический вывод о необходимости постепенного свертывания кооперативной собственности, утверждения единообразия в виде собственности государственной, которая якобы в единственном числе определяет лицо социализма… Даже такая производственная кооперация, как колхоз, во многом утрачивала хозяйственную самостоятельность, лишалась кооперативного характера, трансформировалась в разновидность государственного предприятия».[30]

Напомню, что «Правда» была органом ЦК КПСС, и публикуемые в ней материалы отражали официальную линию. А она заключалась в тот период в использовании закона о кооперации для перестройки хозяйственного механизма СССР.

Многие рассчитывали на то, что вовлечение в реформирование экономики крупных ученых будет способствовать прорывному успеху, но их ждало разочарование. Были созданы группы под руководством академика Л.И. Абалкина и академика С.С. Шаталина, которые предложили ряд интересных идей реформирования экономики. Но принципы, декларированные в законах, и серьезные предложения, поступившие от групп Абалкина и Шаталина, не были претворены в жизнь. Их осуществление должно было вести к рыночной конкуренции, рыночным, наряду с государственным, механизмам регулирования, экономической свободе. Горбачев колебался, находясь под огнем обвинений справа — за «недостаточную реформистскую деятельность» и слева — «за сдачу социалистических позиций».

Между тем жизнь требовала быстрых решений, призванных ускорить экономический рост и создать условия для улучшения благосостояния населения через активизацию сельскохозяйственного производства, торговли, услуг. Эти задачи не были решены. Усилия по реформированию экономики зашли в тупик: если и были поколеблены директивные регуляторы промышленности, то это не сопровождалось радикальными изменениями, которые могли бы привести к государственно-частному партнерству в крупной и средней промышленности и особенно — к рыночной конкуренции.

Ухудшению экономического положения способствовали огромные вычеты из государственного бюджета, к чему привела бездарная антиалкогольная кампания, а также объективные причины — чернобыльская трагедия, страшное землетрясение в Армении и выпавшее на время перестройки резкое падение цен на нефть, а начиная с 70-х годов Советский Союз уже садился на «нефтяную иглу».

Нельзя замалчивать, что после смерти Сталина не только в перестроечный период, но и до этого предпринимались попытки найти выход из кризиса административно-командной экономической модели. Но каждый раз неудачные. Ушла в небытие реформа 1965 года, связанная с именем председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина. В 1968 году фактически отказались от выдвижения на первый план экономического стимулирования предприятий, заинтересованности работников в росте эффективности производства, определения прибыли в качестве важнейшего экономического критерия.

Косыгинская реформа появилась на свет в результате объективных обстоятельств — неудачи предыдущего реформирования экономики при Н.С. Хрущеве. Уже в последние годы пребывания у власти Никиты Сергеевича «наверху» начиналась борьба за отход от волюнтаристской экономической политики, вершиной которой стали создание совнархозов, огосударствление колхозов, раздел партийных органов на местах на те, которые руководят промышленностью, и те, которые руководят сельским хозяйством. 9 сентября 1962 года в «Правде» появилась статья профессора Харьковского государственного университета Е.Г. Либермана с характерным заголовком «План, прибыль, премия». На статью сразу же обратили внимание и у нас, и за границей. Более того, за рубежом Либермана называли истинным автором последовавшей в 1965 году косыгинской реформы, в иностранной литературе даже был пущен в ход термин «либерманизация» советской экономики.

Во время появления этой статьи я работал в редакции «Правды» и хорошо помню, какую большую работу над либермановской запиской в Центральный комитет КПСС, направленной из ЦК с указанием развернуть ее в статью, провели до опубликования. Можно смело утверждать, что эта статья появилась в «Правде» потому, что часть политбюро ЦК — высшего органа руководства страны — придерживалась взглядов о необходимости дополнить централизованное планирование использованием методов стимулирования предприятий и работников. Подтвердил это и сам Либерман, с которым я встретился через несколько лет в Каире, будучи там корреспондентом «Правды».[31]

С реформированием советской экономики нам явно не везло. К свертыванию реформ приводили главным образом субъективные моменты, связанные с внутренней политической борьбой за усиление личной власти тех, кто стоял у ее руля. Косыгинскую реформу в штыки встретила консервативная часть членов политбюро, и прежде всего Н.В. Подгорный и Н.А. Тихонов. Подлили масла в огонь и чехословацкие события.

Н.Н. Иноземцев, который в то время был близок к Л.И. Брежневу, рассказывал мне, как генеральный секретарь изменился, опасаясь влияния на нашу страну Пражской весны. До ввода советских танков в Прагу Брежнев говорил Иноземцеву: «Мы с тобой, Николай, фронтовики — нужно решительно снимать оковы с нашей экономики». Впоследствии беседы, по словам Николая Николаевича, принимали совершенно другой характер. Известна фраза Брежнева при назначении Тихонова вместо Косыгина председателем Совмина: «Теперь я спокоен за нашу экономику».

А для спокойствия было мало причин. После свертывания косыгинской реформы в СССР замедлился научно-технический прогресс, нарастало изнашивание — и физическое, и моральное — оборудования на предприятиях, желала лучшего трудовая и технологическая дисциплина, гасли темпы роста экономики.

Об этом мало известно, но на пороге принятия мер по экономической реформе стоял и Ю.В. Андропов. После избрания его генеральным секретарем ЦК КПСС Андропов пригласил к себе секретарей ЦК Н.И. Рыжкова, М.С. Горбачева и В.И. Долгих, поручив им подготовить предложения по реформированию хозяйственного механизма страны. К работе привлекли ученых-экономистов. Комплексные предложения рабочей группы включали в себя рекомендации по максимальному развитию хозяйственной самостоятельности предприятий, меры по развитию кооперативного сектора экономики не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности, по перенесению акцента в органах хозяйственного управления с производственной на экономическую деятельность. Итоговый документ Ю.В. Андропов одобрил, находясь уже в больнице, и высказал пожелание встретиться с рабочей группой. Но встреча не состоялась — Ю.В. Андропов скончался. «Я сейчас убежден, — писал С.А. Ситарян, — что если бы уже тогда начали реализовывать наши предложения по реформе экономики, то судьба страны могла бы сложиться по-иному. Но, увы, история не знает сослагательного наклонения».[32]

Естественно, каждая реформа при ее осуществлении выявляла и свои недостатки, так было и до, и во время перестройки. Но поступательного отхода от административно-командной модели путем целенаправленной нейтрализации этих недостатков и издержек не происходило.

Не хотел бы восприниматься как человек, не только не видящий достижения советского периода нашей истории (таких людей мало, в основном акцент делается на ту цену, которую пришлось платить за это нашему народу), но и отрицающий положительные стороны советской экономической модели, в первую очередь планирование, промышленную политику, способность государства контролировать экономические механизмы. Все это (без всяких попыток адаптировать к рыночным условиям) было преступно выброшено за борт неолибералами в первой половине 90-х годов.

Понимаю также пределы возможностей, заложенных в построение той или иной модели экономики СССР. Страна развивалась во враждебном окружении — это факт, и не думаю, что мы стали сами основной причиной такой враждебности, хотя кое-что добавили к ней и сами. В результате значительная часть мощностей производства, научного потенциала, бюджетных инвестиций использовалась для оснащения армии и флота. В итоге страдали в своем развитии те производства и услуги, которые призваны обеспечивать жизнедеятельность людей. Вместе с тем экономика страны была практически изолирована, развивалась на основе автаркии — торговля со странами Запада была минимальной, что резко сокращало получение через конкуренцию результатов технико-технологического прогресса. Лишь после Второй мировой войны экономика СССР полуоткрылась, но за счет внешнеэкономических связей с социалистическими и развивающимися странами.

Сказался и чисто человеческий фактор, особенно после того, как пал «железный занавес», люди стали больше ездить за рубеж, общаться с теми, кто приезжал к нам, возрастало недовольство от вечных дефицитов, в том числе на товары первой необходимости. Расширялась теневая экономика. Блестяще проиллюстрировал «дефицитную» тему выдающийся сатирик Аркадий Райкин, который в одной своей репризе показал «самого уважаемого человека в обществе» — директора магазина, знакомство, а тем более дружба с которым приобретала неимоверно высокую значимость.

Недовольство экономическим положением советских граждан было на руку сепаратистам — многие им верили, что ухудшающаяся ситуация объясняется тем, что Российская Федерация использует в своих интересах природные богатства национальных республик. Особенно эта тема была на слуху на Украине и в Грузии. После получения независимости союзными республиками жизнь показала, как далеки от истины такие оценки, — экономическое положение в России по всем основным показателям оказалось намного лучше, чем в новых суверенных государствах. ВВП в расчете на душу населения в России в 2008 году был в 3 раза выше, чем на Украине, в 6,6 — чем в Молдавии, в 11–16 раз — чем в Узбекистане, Киргизии и Таджикистане.

В 1990 году у меня взяло интервью грузинское телевидение, и после его показа многие мои тбилисские знакомые выражали искреннее недоумение и даже осуждали меня за слова: «Знаю, что у вас есть превосходные экономисты, пусть они спрогнозируют торговый и платежный баланс “суверенной” Грузии, подытожат ее потребности в основных видах энергоносителей, сырья, металлов, продовольствия, посмотрят, насколько эти потребности покрываются за счет внутренних ресурсов и сколько будет необходимо затратить на их приобретение по мировым ценам. А если к этому добавить средства на содержание вооруженных сил, чиновничьего аппарата, заграничных учреждений, наконец, необходимые затраты на образование, культуру, развитие социальной сферы?»

Пусть не упрекнут меня в том, что я был или в настоящее время выступаю против самостоятельности Грузии. Речь шла лишь о трезвой оценке плюсов ее существования в едином экономическом пространстве, на котором центральную роль могла играть Россия.

Несомненно, что одной из наиболее значимых причин распада Союза был кризис отношений по линии Центр — республики. На постоянной основе его создавало отсутствие федерализма в построении государства. В.И. Ленин не с самого начала, но в последние годы перед своей смертельной болезнью явно находился на стороне тех, кто противился созданию унитарного государства. Это видно по его письмам, в которых не просто содержались обвинения ряда руководящих работников Центра (причем, как правило, нерусских) в шовинистических настроениях в отношении «националов», но и был сделан явный акцент в пользу федерализма.

В дальнейшем победила линия на «показной», «витринный» федерализм, отражаемый в сменявших друг друга Конституциях. Однако, по сути, было создано абсолютно централизованное, унитарное государство. Союзные республики лишь провозглашались суверенными, самоуправляемыми. На самом деле все или почти все в главном предписывалось Москвой.

Нельзя отрицать того, что создавались условия для развития национальных литературы, искусства, кинематографа, театра, образования, здравоохранения. Самым положительным образом сказывалось необходимое для этого тесное общение интеллигенции различных республик. На местах развивалась наука, промышленность. Но всем руководили из Центра. Даже вопросы строительства тех или иных предприятий в республиках часто решались не на основе экономической целесообразности, а по политическим мотивам. Характерно в этом плане сооружение металлургического комбината в Рустави (Грузия), куда пришлось издалека поставлять и руду, и коксующийся уголь. Но зато комбинат должен был способствовать созданию и укреплению настоящего рабочего класса в преимущественно «мелкобуржуазной» республике.

Из Центра диктовалась для неукоснительного выполнения и кадровая политика. Если во главе республики стоял представитель, как сейчас говорят, «титульной национальности», то вторым секретарем ЦК республиканской компартии направляли «наместника» из Москвы. Из Центра подчас направлялись и первые секретари ЦК — Каганович, а затем Мельников на Украину, Брежнев в Молдавию, а затем в Казахстан и т. д. Лица «титульной национальности» обычно не занимали постов руководителей республиканских КГБ. Между тем понятно, что парторганы и КГБ были фактическими хозяевами в республиках. Да что и говорить, без Москвы не назначались не только председатели, но и члены республиканских правительств, руководители крупных предприятий, расположенных на территории республик. Практически согласовывались с Центром все мало-мальски важные назначения.

Такая практика продолжалась и во время перестройки. В конце 1986 года, например, на пост первого секретаря ЦК Компартии Казахстана был выдвинут Г.В. Колбин — секретарь Ульяновского обкома партии, не имевший никакого отношения к республике. Из воспоминаний Н.А. Назарбаева: «Обсуждать, собственно говоря, было нечего, — никто из нас его толком не знал. Все впали в какое-то загипнотизированное состояние. В такой завороженной обстановке и прошел Пленум ЦК Компартии, вся процедура которого заняла 18 минут. Все подняли руки, и первым секретарем ЦК стал Колбин. Вновь восторжествовал синдром бездумного послушания Центру, синдром казарменной психологии: “Мы — лишь солдаты партии”. Никто не задумывался о последствиях, а они не заставили себя ждать».[33] В ответ на назначение Колбина прошли массовые демонстрации и митинги местного населения. Против них были введены войска.

А как на деле осуществлялась «федеральная вертикаль» по парламентской линии? Каждая республика имела разнарядку из отдела оргпартработы ЦК КПСС на замещение работниками из Москвы целого ряда мест кандидатов от республик в депутаты Верховного Совета СССР (считай, депутатов, так как назначение кандидатов было идентично выборам в депутаты, которые происходили чисто формально). Когда, например, решили, что директор Института мировой экономики и международных отношений Академии наук должен стать депутатом Верховного Совета СССР, то меня выбрали от Киргизии. Вполне понятно, что альтернативных кандидатур не было.

Закономерно, что «в парад суверенитетов» начала втягиваться и Россия. Настроения в пользу самостоятельности, против растворения в Союзе подпитывались стремлением консолидироваться на своей территории под руководством своих собственных управленческих структур. В немалой степени сказывалось и недовольство тем, что Россия оставалась донором в то время, когда приходили к экономическому запустению, упадку огромные ее территории — Нечерноземье, Зауралье, Дальний Восток.

Помню обсуждение этих вопросов в политбюро.

В первую очередь звучала тревога по поводу того, что обособление России приведет к ослаблению, а возможно, и сломает тот «российский стержень», на котором держался Советский Союз. Это была реальная угроза. Но реальными были и те настроения, которые, подстегиваемые «суверенизацией» национальных республик, небывало быстро распространялись в РСФСР. Одним из центральных стал вопрос о создании компартии России. Все союзные республики, кроме РСФСР, хоть формально, имели свои компартии, входящие в КПСС. Россия была лишена этого, так как союзные партийные руководители всегда опасались — и не без основания — создания российского партийного центра, который, несомненно, мог бы выступать на равных или вообще отодвинуть ЦК КПСС на второй план.

В советское время одним из страшных партийных обвинений стало создание в РСФСР именно такого параллельного с ЦК КПСС центра. Такое обвинение было предъявлено фигурантам сфабрикованного в 1949–1950 годах «ленинградского дела» — партийным и советским руководителям Ленинграда. До этого подобное обвинение было связано с судебным процессом над Зиновьевым и Каменевым. В прошлом такие обвинения были лживыми, а на этот раз движение в пользу создания компартии Российской Федерации стало реальностью — оно на глазах ширилось и начало приобретать организационные формы. Что было делать в таких условиях? Противодействовать этому и бесполезно, и контрпродуктивно. На заседании политбюро значительная часть его членов, кандидатов и секретарей ЦК, в том числе и я (об этом позже писал избранный первым секретарем ЦК Компартии Российской Федерации И.К. Полозков), выступили за то, чтобы официально поддержать эту идею. Были и те, кто с этим не согласился, но линия на поддержку создания КП РФ победила. Политбюро ЦК не пошло против воли значительной части партийных масс, но объективно это усилило центробежные тенденции в Советском Союзе. Однако иного решения на тот период попросту не было.

В это время возник другой российский центр — во главе с Б.Н. Ельциным, который нацелился на приход к власти через суверенитет России сначала в рамках становящегося все более аморфным СССР, а потом уже без Советского Союза. Ельцин выиграл борьбу за Верховный Совет РСФСР, а затем стал первым президентом России. 12 июля 1990 года Первый съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР, в которой был утвержден приоритет законов Российской Федерации над законами Советского Союза.

С этого момента, с учетом истинного места России в экономике и политике СССР, можно было реально говорить о двоецентрии в стране. Могу привести такой пример. После возвращения из Фороса в ночь на 22 августа 1991 года прямо на аэродроме Горбачев назвал нескольких человек, в том числе и меня, сказав, что ждет нас в Кремле в девять утра. Срочно собравшись, мы были вовлечены в обсуждение тех лиц, которые должны были занять высшие посты в первую очередь в Министерстве обороны и Комитете государственной безопасности. Выбор пал на начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР М.А. Моисеева и заместителя председателя КГБ Л.В. Шебаршина. Ни тот ни другой не были связаны с ГКЧП и не принимали участия в конфронтации Горбачев — Ельцин. Шебаршин руководил разведкой и славился своими глубокими знаниями, опытом, умом. В общем, кандидатуры были подходящими, и Горбачев их утвердил. Но, как выяснилось, только на одни сутки, так как Ельцин, не имея, казалось бы, для этого никаких полномочий, назначил других. Горбачев согласился.

Личные отношения Горбачева и Ельцина, слегка сглаженные отдельными «доверительными контактами», оказывали все более негативное влияние. Неприязнь подогревалась влиятельными людьми из их окружения.

И все это развивалось на фоне сокращающейся роли партии как силы, сплачивающей Советский Союз в единое целое. Смею утверждать, что КПСС могла бы играть такую роль и после отмены 14 марта 1990 года 6-й статьи Конституции СССР, которая гласила: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза». Однако непременным условием сохранения КПСС как механизма, обеспечивающего единство Советского Союза, была демократизация самой партии. Такая демократизация могла бы открыть путь к плюрализму мнений и к многопартийной системе.

КПСС при демократизации могла бы остаться основной силой на многопартийном поле, охватывающем пространство Союза. Для этого были серьезные основания. Во время перестройки требование демократизации КПСС фигурировало в партийных документах, в частности, в резолюции XIX партконференции. Но для осуществления этого не на словах, а на деле нужно было разжать тиски, в которых находилась основная масса членов партии, решительно ликвидировать существовавшую десятилетиями систему, опиравшуюся на всесилие партийного аппарата, трактовку партийной дисциплины как запрет на высказывание идей, не «освященных» в партийных документах или лидерами партии.

Главной силой, сдерживающей демократизацию партии, был партаппарат, который при Сталине на практике стоял выше, чем избранные парторганы. Прекрасный знаток партийной жизни Л.А. Оников, проработавший в ЦК партии более 30 лет, рассказывал, что избранных членов парторганов подчас не знакомили с секретными документами, в то время как они оказывались доступными аппаратчикам. Такое верховенство партаппарата складывалось не только в райкомах, горкомах, обкомах партии, но затрагивало и членов Центрального комитета. Когда, например, главный редактор «Правды» А.М. Румянцев направил в ЦК проект своей статьи, посвященной Дню печати (по уставу, как член ЦК, имел несомненное право на публикацию в органе Центрального комитета, каким была «Правда»), он получил в ответ фельдсвязью серьезную смысловую правку от помощника генерального секретаря ЦК. Румянцев снял статью, стоявшую уже на полосе, и написал по этому поводу гневное письмо в ЦК. Вскоре он был переведен из «Правды» в Академию наук.

Отдел оргпартработы ЦК уже во время перестройки пытался навязать мне, члену ЦК, список для выдвижения руководителей комитетов Верховного Совета СССР (я тогда был председателем Совета Союза Верховного Совета). Такова была практика.

Когда стали возможными опросы общественного мнения по внутрипартийным делам, Академия общественных наук при ЦК КПСС в мае 1989 года провела анкетирование трудящихся. Более трети опрошенных выразили сомнение в способности партии перестроиться. А 73 процента коммунистов (!) считали, что в партаппарате преобладают работники средних и низких качеств и способностей.[34] И они заправляли делами партии.

Аппаратчики всех уровней боялись, что демократизация партии лишит их не только возможности командовать, но и привилегий, которыми они пользовались. Поэтому они были против демократизации партии и вообще против реформирования общества. А Горбачев опасался тронуть сложившийся партийный механизм. Единственным «новаторством» стал новый принцип создания политбюро ЦК КПСС, осуществленный на XXVIII съезде. Основную часть членов политбюро составили руководители компартий союзных республик. Очевидно, децентрализация партийного руководства рассматривалась как дань времени, характерной чертой которого стала большая самостоятельность республик. Однако создание высшего органа партии по принципу занимаемой должности ослабляло ее роль объединителя страны.

В январе 1990 года создается «Демократическая платформа в КПСС», выступавшая за серьезные преобразования в партии. Но оказалось, что эта платформа не имела корней не только в партаппарате (что понятно), но и в партийных массах, которым было далеко до самоорганизации. Просуществовав чуть более полугода, «Демократическая платформа» вышла из КПСС, так и не добившись провозглашенных целей.

После потери конституционно гарантированной ведущей роли в обществе партия не смогла завоевать эту роль демократическим путем. КПСС оказалась неготовой согласиться с существованием в ней разномыслящих, но тоже стремящихся к перестройке сил, с политическим плюрализмом за пределами партии. Негативно сказалось и отсутствие новой идеологической основы деятельности, которую не могли заменить сентенции типа «социализма с демократическим лицом».

Ряды партии, особенно после ее последнего, XXVIII съезда, начали таять. Позднее Горбачев признал ошибкой то, что не была решительно проведена демократизация КПСС. Отказался он также от раздела партии, выделив из нее «перестроечную» часть — 2–3 млн человек.

Какую роль в распаде СССР играли внешние силы? Мне, как и многим другим, приходилось сталкиваться в жизни со стремлением США ослабить, расшатать Советский Союз. Аналогичные цели вынашивались и рядом других стран. Но навряд ли их мог бы устроить коллапс великой ядерной державы, угрожающей дестабилизацией или сохранением ядерного оружия на территории нескольких отделяющихся от Советского Союза республик. А ведь все это могло произойти при распаде СССР. Представляется, что опасение такой перспективы сдерживало многих недругов нашей страны.

Вместе с тем Запад не ударил палец о палец, чтобы помочь Советскому Союзу выйти из тяжелейшего экономического положения, которое во многом предопределило его развал. В июле 1991 года я в качестве «шерпы»[35] находился на заседании «Большой семерки» в Лондоне. Главы государств со своими «шерпами» были отделены от всех остальных членов делегации, и запись происходящего обсуждения пришлось вести мне и моим коллегам. Думаю, что обсуждение со стороны глав «семерки» было запрограммировано заранее. Доброжелательность несомненная. Восторги в связи с завершением работы над Договором по СНВ и поздравления в этой связи Горбачеву и Бушу. Сопереживания трудностям СССР. Не было недостатка в хвалебных эпитетах в отношении Горбачева. Но отсутствовал серьезный разговор о широкой экономической поддержке СССР, да такое обсуждение, очевидно, не предусматривалось со стороны США и их партнеров. А ведь какие надежды с этим связывались у многих…

Закончить эту главу о кончине СССР хочу словами замечательного русского писателя Александра Исаевича Солженицына, которого, естественно, трудно заподозрить в симпатиях к коммунизму и к советской тоталитарной практике: «Казалось всегда: развалятся Советы — какая радость будет! А вот до такого жуткого развала довели — что и радости нет. Так уж тоскливо на экран смотреть».


Конвергенция — миф или реальность? | Мысли вслух | Содружество с нелегкой судьбой