home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

«Дредноут» и англо-германское соперничество на море

В августе 1902 г. в Спитхеде прошел очередной крупный морской парад. На сей раз в спокойных водах между крупным английским портом Портсмут и островом Уайт отмечали коронацию нового монарха – Эдуарда VII. Поскольку тем летом король неожиданно слег с аппендицитом, коронация и все связанные с ней торжества были отложены. Из-за этого большая часть иностранных кораблей (за исключением принадлежавших Японии – новому союзнику Великобритании) и представители отдаленных эскадр британского флота вынуждены были вернуться в свои базы. Тем не менее даже уменьшившееся в масштабах представление было, как с гордостью заявляла The Times, впечатляющей демонстрацией британской морской мощи. Все представленные в Спитхеде корабли относились к боевому составу эскадр, назначенных оборонять берега метрополии. «Возможно, парад был не настолько великолепен, как та удивительная демонстрация морского могущества, что состоялась в тех же водах пятью годами ранее. Но он с не меньшей ясностью показывает, каково это могущество – особенно если помнить, что в настоящий момент мы имеем в составе заокеанских эскадр больше кораблей, чем имели тогда. Кроме того, для организации парада не пришлось использовать ни одного корабля из резерва флота». «Некоторые наши соперники, – предупреждала The Times, – провели эти годы в лихорадочной активности и неуклонно наращивают свои усилия». Им-то и следовало показать, что Британия начеку и готова вложить в поддержание своего господства на море любые требующиеся для этого средства[268].

Хотя газета и не называла соперников Британии поименно, ее читатели едва ли могли усомниться в том, что главное место в этом списке вот-вот должна была занять Германия. Хотя англичане все еще рассматривали Францию и Россию в качестве потенциальных противников, британское общество – как правящие классы, так и широкая публика – было сильно озабочено деятельностью своего соседа с берегов Северного моря. В 1896 г. журналист Э. Э. Уильямс выпустил ставшую популярной брошюру «Сделано в Германии», где обрисовал положение в довольно мрачных красках: «Гигантская торговая держава поднимается, чтобы бросить вызов нашему процветанию и состязаться с нами в борьбе за контроль над мировой торговлей»[269]. Автор призывал англичан посмотреть вокруг и понять, что «игрушки, куклы, книги сказок, с которыми возятся ваши дети, – все сделано в Германии: даже бумага, на которой напечатана ваша любимая патриотическая газета, вполне вероятно, имеет то же происхождение. Большая часть вашей домашней обстановки – от фарфоровых безделушек до кочерги – по всей вероятности, произведена в Германии. Хуже того: в полночь ваша супруга возвращается домой с оперы, которая была написана в Германии, исполнена артистами и дирижером оттуда же – да еще и с помощью немецких музыкальных инструментов и партитур»[270].

Тем временем на европейскую политику и международные отношения начал все чувствительнее влиять новый фактор – общественное мнение, которое могло оказать беспрецедентное давление на европейских лидеров и ограничить свободу их действий. В результате распространения грамотности, новых средств массовой информации и демократических институтов народы разных стран не только стали лучше информированными, но и почувствовали укрепившуюся связь друг с другом и со своими государствами. Благодаря Интернету и социальным медиа мы в наши дни переживаем аналогичную революцию в области получения информации и взаимоотношений с миром. Перед Великой войной железные дороги и телеграф (а потом и телефон с радио) помогали передавать внутренние и международные новости с ранее невиданной скоростью. Работающие за границей корреспонденты стали уважаемыми профессионалами, причем газеты все больше предпочитали использовать для этой цели своих соотечественников, а не полагаться на местных жителей. Русские, американцы, англичане и немцы могли прямо за завтраком узнать о последних триумфах и неудачах своих стран. Затем люди формировали свое отношение к происходящему и доносили его до сведения властей. Некоторые люди, особенно из числа представителей господствующих классов, очень сожалели о таких переменах. По выражению главы отдела по работе с прессой в германском министерстве иностранных дел, международные отношения более не могли управляться «узким кругом дипломатичных и хорошо воспитанных лиц»: «Общественное мнение приобрело прежде немыслимое влияние на политические решения»[271]. Сам факт существования в Германии бюро по работе с прессой говорит нам, что правительства отдавали себе отчет в происходящем и стремились манипулировать общественным мнением, используя его во внутренней и внешней политике. Это достигалось за счет того, что журналистам выдавали лишь определенную информацию, а на владельцев газет давили, вынуждая их придерживаться правильной линии… Или просто подкупали их. Германское правительство пыталось таким образом заручиться поддержкой английских газетчиков, но могло позволить себе субсидировать лишь небольшое и незначительное издание, так что в итоге не добилось ничего и лишь еще больше укрепило подозрения англичан[272].

В 1897 г. крупнотиражная газета Daily Mail, созданная лордом Нортклиффом, выпустила серию публикаций, где призывала читателей «в течение ближайших десяти лет хорошенько приглядывать за Германией». Германская угроза, гордость за Британию, воззвания к патриотизму, требования укреплять военный флот – все эти вопросы часто поднимались на страницах газет Нортклиффа, который к 1908 г. владел не только Daily Mirror, но и более утонченным Observer и даже The Times[273]. Другие издания тоже не отставали – например, The Daily Express и выражавшая левые взгляды The Clarion. Их редакторы не столько формировали общественное мнение, сколько просто говорили своим читателям то, что те хотели услышать, но эффект от кампаний в прессе и алармистских материалов типа брошюры Уильямса разжигал страсти и доводил патриотизм до уровня «джингоистского» национализма[274]. Солсбери жаловался, что из-за всего этого казалось, будто «у тебя за спиной огромный сумасшедший дом»[275].

В начале XX в. англо-германские отношения были хуже, чем когда-либо за все время существования Германской империи. Провал переговоров Чемберлена с германским послом, публичные и скрытые вспышки раздражения кайзера Вильгельма, хорошо известные англичанам антибританские и пробурские настроения в германском обществе, даже глупый скандал из-за якобы неуважительных высказываний Чемберлена в адрес прусской армии – все это вместе создавало атмосферу неприязни и недоверия, как в Англии, так и в Германии. Валентин Чайрол, бывший до 1896 г. берлинским корреспондентом The Times, писал в начале 1900 г. своему другу: «По моему мнению, Германия, по сути, более враждебна нам, нежели Россия или Франция, но еще не готова доказать это на деле…[276] Она смотрит на нас, как на колючий артишок, который надо очищать лепесток за лепестком». Более того, британские руководители не без оснований подозревали, что в Берлине были бы счастливы, если бы Англия оказалась втянута в конфликт с Францией и Россией. Предполагалось, что немцы при случае могут и сами приложить к этому руку. Когда в 1898 г. Британия и Франция оказались на грани войны из-за колониальных споров в Африке, Вильгельм II утверждал, что он, как свидетель пожара с ведром воды, делает все возможное, чтобы остудить горячие головы. Однако Томас Сандерсон, тогдашний постоянный заместитель британского министра иностранных дел, отметил, что кайзер больше смахивает на человека, который «бегает вокруг со спичками и чиркает ими о пороховые бочки»[277].

Кое-кто в Англии еще в начале 1890-х гг. беспокоился относительно того, как укрепление Германии изменит соотношение сил на море[278], но, чтобы эта тревога значительно возросла и стала общей, понадобились «морские законы» Тирпица от 1898 и 1900 гг. Хотя их скрытый смысл еще не был очевиден, британский коллега Тирпица – лорд Селборн, первый лорд адмиралтейства, – уже осенью 1902 г. говорил своим коллегам по кабинету: «Германский флот тщательно наращивает свои силы, исходя из соображений будущей войны с нами»[279]. В 1903 г. респектабельный чиновник Эрскин Чайлдерс написал свой единственный роман – захватывающую историю о приключениях и шпионаже, призванную предостеречь британцев относительно опасностей германского вторжения. «Загадке песков» сопутствовал громкий успех, и она переиздается до сих пор. Примечательно, что после Великой войны Чайлдерс присоединился к ирландским повстанцам и был расстрелян англичанами; его сын в 1973 г. стал президентом Ирландии. В британской прессе начали появляться статьи, авторы которых предлагали нанести по германскому флоту превентивный удар.

Благодаря своему географическому положению Англия спокойно воспринимала рост сухопутных армий на континенте. Но на море все было иначе. Британский флот был для страны одновременно щитом, инструментом для демонстрации силы и пуповиной, связывающей метрополию с остальным миром. Каждый школьник знал, как английский флот в XVI в. отразил натиск испанской Непобедимой армады (в чем ему отчасти помогла погода и некомпетентность противника). Точно так же все помнили и о роли флота в победе над Наполеоном в начале XIX столетия. Именно с помощью флота Британии удалось одолеть Францию в Семилетней войне и создать империю, раскинувшуюся от Индии до Квебека. И Британия определенно нуждалась в военном флоте для того, чтобы защитить эту империю и всю свою мировую сеть торговых связей и инвестиций.

Такой взгляд на вещи разделяла не только английская верхушка, но и большая часть общества. Все британцы, независимо от политических взглядов и социального положения, гордились своим флотом и «двухдержавным стандартом». Корабли для зрителей морского парада 1902 г. были арендованы множеством самых разных организаций – начиная от туристического агентства Томаса Кука и заканчивая элитным клубом Оксфорда и Кембриджа, а также Кооперативным обществом государственной службы. Когда в 1909 г. флот организовал в Лондоне недельное представление с бутафорскими сражениями, фейерверками и специальной программой для детей, то его, по различным оценкам, посетило около 4 млн человек[280]. Тирпиц, Вильгельм и прочие сторонники усиления германского флота, который должен был бы бросить вызов Британии, никогда полностью не отдавали себе отчета, до какой степени жизненно важен был Королевский флот для англичан. Это заблуждение обошлось дорого как самим германским лидерам, так и Европе в целом.

«Империя держится на Королевском флоте», – сказал адмирал Джон Фишер – и на этот раз он не преувеличивал[281]. Процветание страны в будущем и стабильность британского общества тоже, как многие полагали, зависели от морского могущества. Сам успех Англии, которая в XIX в. стала первой индустриальной державой мира, одновременно был ее же «ахиллесовой пятой». Устойчивость британской экономики зависела от возможности импортировать из-за океана сырье и экспортировать произведенные товары. Если бы Британия лишилась господства на море – разве не оказалась бы она тогда в зависимости от тех, кто им завладел бы? Кроме того, к 1900 г. Англия уже вынуждена была полагаться на импорт продовольствия, чтобы кормить свое растущее население, – около 58 % калорий, потребляемых британцами, попадали в страну по морю, и – как позже показал опыт Второй мировой – не было уже никакой возможности скомпенсировать эти показатели за счет увеличения сельскохозяйственного производства внутри страны[282].

Еще в 1900 г., задолго до того, как кайзер Вильгельм и адмирал Тирпиц приступили к постройке германского линейного флота, Королевский объединенный институт оборонных исследований организовал дебаты, в ходе которых обнаружился еще один повод для беспокойства. Сможет ли Королевский флот защитить британскую морскую торговлю? Например, имелось ли у него достаточное на случай войны количество быстрых крейсеров для патрулирования ключевых торговых путей, разведки и собственных рейдерских операций? К середине 1890-х гг. только что возникшая Морская лига шумно требовала увеличения военно-морских расходов[283]. В 1902 г. Daily Mail, самая популярная из новых крупнотиражных газет, нашла причины для тревоги даже в посвященном коронации морском параде: «Для поверхностного взгляда этот могучий флот, мирно стоящий на якоре в своей исторической гавани, являет собой великолепнейшее зрелище. Но мудрость требует от нас заглянуть глубже и понять, в какой мере этот флот пригоден к решению тех задач, ради которых он создавался. Невозможно не отметить, что он намного слабее, чем тот, что удалось собрать в 1897 г. для юбилея коронации королевы Виктории. Конечно, наши эскадры в целом сейчас сильнее, чем были тогда… Но нужно также отметить и тот факт, что за это время прямо в Северном море вырос и окреп еще один мощный флот, и это надо учитывать при оценке соотношения сил»[284].

Лорд Селборн, один из самых компетентных руководителей адмиралтейства в предвоенные годы, говорил: «Наши ставки в этой игре выше, чем у любой другой державы. Поражение на море будет означать для нас беспрецедентную историческую катастрофу. Оно может привести к уничтожению нашего торгового флота, остановке наших фабрик, недостатку продуктов, вторжению врага в метрополию и распаду всей империи»[285].

А что случилось бы с населением, если бы поставки продовольствия прекратились? Нехватка всего, возможно даже голод, в первую очередь должны были ударить по бедным. В течение двух десятилетий, предшествовавших 1914 г., многие гражданские и военные представители господствующих классов рисовали себе мрачную картину воюющей Британии, охваченной мятежами, а возможно, даже и революцией. Неужели они считали, что им самим в военное время ничего не будет угрожать? В конце 1890-х гг. этот вопрос занимал одного генерала из Королевского объединенного института: «Массы лондонцев двинутся из Ист-Энда на запад и разграбят наши дома. Они вырвут кусок хлеба у наших детей и скажут: «Если мы должны голодать, то справедливость требует, чтобы мы голодали вместе»[286]. Глава управления военно-морской разведки, Людвиг Баттенберг (дед герцога Эдинбургского, принца Филиппа), писал в 1902 г.: «Расстройство в морской торговле на ранних стадиях войны способно вызвать у населения Соединенного Королевства панику такой силы, что она может смести любое правительство, настроенное продолжать борьбу»[287].

Голод, а точнее – страх перед ним все больше влиял на военно-морское планирование англичан[288]. Одновременно эта мысль просачивалась и в общественное сознание. К концу XIX в. влиятельные личности и группы призывали правительство увеличить и обезопасить запасы продовольствия. В 1902 г. одна из таких групп, напоминавшая ожившую цитату из «Двенадцати дней Рождества»[289] и включавшая в себя 5 маркизов, 7 генералов, 9 герцогов, 28 графов, 46 адмиралов и 106 депутатов парламента, объединилась в ассоциацию, которая добивалась официального расследования ситуации с запасами продовольствия на случай войны. Они добились создания королевской комиссии, которая в итоге согласилась с тем, что проблема существует, но не вынесла никаких радикальных решений.

Примечательно, что в ассоциацию также входили и профсоюзные лидеры, которые, возможно, пытались таким образом привлечь эту важную структуру на свою сторону. Манифест ассоциации гласил, что стойкость рабочего класса не вызывает никаких вопросов, равно как и «его храбрость, патриотизм и выносливость». «Но, – говорилось в нем далее, – если население будет охвачено голодом, то возникнет серьезная опасность, а если подобная ситуация продлится достаточно долго, то общую катастрофу в стране нельзя будет ни предотвратить, ни даже надолго отодвинуть»[290]. Разумеется, на деле британское высшее общество и средний класс совершенно не рассчитывали ни на стойкость трудящихся, ни на их верность. Исследования таких видных британских реформаторов, как Чарльз Бут, открыли правду относительно тех ужасающих условий, в которых приходилось существовать английским беднякам. Эти условия не только отрицательно сказывались на их здоровье, но и, как многие опасались, на их приверженности государственным интересам. Станут ли представители низших слоев общества сражаться, защищая Британию? И смогут ли? Хотя Англия в то время не использовала всеобщей воинской повинности, но еще во время войны с бурами были сделаны некоторые наблюдения относительно числа добровольцев, которых пришлось отправить домой из-за того, что они не соответствовали армейским требованиям по здоровью. Это вызвало у руководства страны еще большее беспокойство насчет того, откуда возьмется потребный личный состав армии и флота в случае серьезного конфликта.

Были налицо и другие признаки того, что расслоение в британском обществе все усиливается. Снова обострился «ирландский вопрос», и местные националисты требовали самоуправления или даже независимости. Росло влияние профсоюзов – к 1900 г. в них состояло около 2 млн человек (а к 1914 г. это число еще удвоилось), причем сильнее всего профсоюзы были именно в ключевых отраслях британской экономики: в горнодобывающей индустрии и в портах. Забастовки становились дольше и часто сопровождались столкновениями. А с расширением избирательного права рабочие и их сторонники из числа представителей среднего класса приблизились и к политической власти. После выборов 1906 г. в палате общин появилась Лейбористская партия, получившая двадцать девять мест. Популярный писатель Уильям ле Кё успешно опубликовал роман «Вторжение 1910 г.», в котором Германия вторгалась в Англию, тогда как социалисты в это время агитировали за мир, а толпы на улицах призывали остановить войну. Daily Mail стала печатать эту книгу по частям и в целях рекламы даже отправила на улицы Лондона специальных людей в германских «пикельхельмах» и прусской военной форме. Кроме того, по настоянию Нортклиффа ле Кё любезно изменил предполагаемый маршрут германского вторжения так, чтобы он прошел через места, где у Daily Mail было больше всего читателей[291].

Правительство, сначала консервативное, а с 1905 г. уже либеральное, обнаружило, что находится в затруднительном, хотя и привычном, положении, требовавшем соизмерять потребности оборонного бюджета с финансовыми возможностями страны. Все были согласны с тем, что Германия представляла собой растущую угрозу, и Королевский флот должен был быть готов противостоять ей, а также и более привычным противникам в лице Франции и России. Отметим, что британская армия получала из бюджета в два раза меньше средств, чем военно-морские силы. Однако новые технологические достижения – более прочная броня, улучшенные силовые установки, более тяжелые орудия – обходились недешево. За пятнадцать лет между 1889 и 1904 гг. стоимость линейных кораблей-тяжеловесов удвоилось, а для более легких и быстрых крейсеров возросла в целых пять раз. Вдобавок широко раскинувшаяся Британская империя требовала размещения военных кораблей на удаленных базах по всему миру. За двадцать лет перед войной затраты на оборону составили приблизительно 40 % от всех расходов британского правительства – наибольшая доля среди всех великих держав. Да и налоги на душу населения в Англии были значительно выше[292].

Одновременно росли и социальные расходы правительства. Подобно своим коллегам на континенте, британское руководство тревожилось из-за возможных внутренних волнений и рассчитывало, что введение страхования от безработицы и пенсий по старости поможет устранить эту опасность. Кроме того, сформированный в 1906 г. либеральный кабинет включал в себя таких радикалов, как Дэвид Ллойд Джордж, для которых эти социальные расходы были не просто мерой предосторожности, а моральным долгом. Могла ли британская экономика одновременно позволить себе и пенсии, и линкоры? Целый ряд канцлеров казначейства высказывал опасения, что это невозможно – если бы правительство попыталось повысить налоги, это могло бы вызвать недовольство, особенно среди беднейших слоев населения. Чарльз Т. Ритчи, который в 1903 г. руководил финансами в составе консервативного правительства, формулировал это так: «Одна из наибольших опасностей состоит в том, что при подоходном налоге в один шиллинг с фунта (то есть при пятипроцентном) безработица и значительное увеличение цен на хлеб могут привести к восстанию»[293].

До самого начала войны сменявшие друг друга правительства пытались найти способ наполнить военный бюджет так, чтобы найти «золотую середину» в отношении налоговой нагрузки. При этом они старались одновременно добиться экономии и повышения эффективности затрат. В 1904 г. был сформирован Комитет обороны империи, призванный координировать задачи военного планирования и, как многие надеялись, военные расходы. После окончания Англо-бурской войны были проведены столь необходимые реформы в армии, а флот был обновлен и начал соответствовать стандартам своего времени. Лорд Селборн, возможно, не был умнейшим из людей – его свояченица (представительница рода Сесилов, так как он был женат на одной из дочерей маркиза Солсбери) говорила о нем: «Вилли наделен простым английским чувством юмора… Его шутки немудрены, душевны и постоянно повторяются»[294]. Однако он был человеком энергичным, преданным своему делу и – что было важнее всего – готовым во всем поддержать реформаторов, особенно адмирала Джона Фишера.

Джона Фишера обычно называли «Джеки», и в истории британского флота (а равно и в истории предвоенных лет в целом) он выделялся, как сорвавшееся с оси огненное колесо, которое рассыпает во все стороны искры и заставляет одну часть зрителей разбегаться в ужасе, тогда как другая замирает в восхищении. Перед Великой войной он перетряс британский флот сверху донизу и бомбардировал свое «гражданское» начальство различными требованиями до тех пор, пока оно не сдавалось. А уж своих оппонентов на флоте он обычно и вовсе раскатывал, как паровой каток. Мысли свои он выражал в своей собственной неподражаемой манере, называя своих противников «скунсами», «ископаемыми», «сутенерами» и «испуганными кроликами». Фишер был человеком суровым, упорным в своих начинаниях и почти неуязвимым для критики, что, пожалуй, было не очень удивительно для того, кто, имея довольно простое происхождение, сделал себе карьеру на флоте, где служил с самого детства. Он также был крайне самоуверен. Король Эдуард VII как-то пожаловался на то, что Фишер не желает смотреть на проблемы с разных сторон. «Почему я должен тратить на это время, – отвечал адмирал, – если я и так знаю, что моя сторона – правильная?»[295]

Фишер мог при желании быть очарователен – он мог заставить рассмеяться даже королеву Викторию, что было непросто. Его частенько приглашали в ее поместье Осборн на острове Уайт. Российская великая княгиня Ольга писала ему: «Надеюсь, дорогой адмирал, я еще окажусь в Англии, чтобы снова станцевать с вами вальс»[296]. Кроме того, Фишер был злопамятен, и ему не стоило переходить дорогу. Известный журналист Альфред Гардинер говорил о нем так: «Он может шутить, смеяться, сердечно разговаривать с вами, но за этими милыми манерами морского волка скрываются его основные принципы ведения войны – «беспощадность, безжалостность и непреклонность»[297] – и его три артиллерийских правила: «Бей первым, бей как следует и продолжай бить». Фишер не искал столкновений ни со своими политическими оппонентами, ни с враждебными нациями, но если уж такие столкновения случались, то тогда он признавал лишь тотальную войну. Его героем, как и многих офицеров британского флота, был Горацио Нельсон, который взял верх в морской войне против Наполеона. Более того, в 1904 г. Фишер отложил свое вступление в должность первого морского лорда[298] до 21 октября, годовщины смерти адмирала Нельсона в битве при Трафальгаре. Он часто цитировал слова Нельсона: «Дураком является тот, кто дерется с противником при соотношении сил десять к одному, если он может сражаться при соотношении сто к одному»[299].

Этот наследник Нельсона родился в 1841 г. на Цейлоне, где его отец сначала служил в чине армейского капитана, а потом безуспешно пытался выращивать чай. По словам самого Фишера, его родители, которых он едва знал, были очень хороши собой: «Почему я такой урод – вот настоящая неразрешимая загадка природы»[300]. И верно, в его лице было нечто странное, дикое и загадочное. Гардинер говорил: «Большая радужка с удивительно крошечными зрачками, широкий рот, полные губы, уголки которых сурово стремились книзу, выдающаяся нижняя челюсть – все это выдавало человека, который не просит и не дает пощады». Много лет ходили слухи о том, что Фишер был отчасти малайцем, что могло бы, с точки зрения германского военно-морского атташе, объяснить его хитрость и неразборчивость в средствах[301].

Ключевыми объектами поклонения Фишера были Бог и страна. Он был убежден в том, что Британия может и должна править миром. Господь защищал его страну так же, как и легендарные потерянные колена Израилевы, которые в свой черед должны будут триумфально возвратиться. «Знаете ли вы, – сказал он однажды, – что ко всему миру есть пять ключей? Пролив Па-де-Кале, Гибралтар, Суэцкий канал, Малаккский пролив и мыс Доброй Надежды. И все эти ключи в наших руках. Разве мы после этого не можем называться потерянными коленами?»[302] Его любимой книгой была Библия – особенно Ветхий Завет, где рассказывалось о множестве сражений. При каждом удобном случае он посещал проповеди. Одним воскресным утром некто позвонил Фишеру домой и ему ответили:

– Капитан ушел в часовню Беркли.

– А днем он будет? – спросил звонивший.

– Нет, он сказал, что собирается послушать каноника Лиддона в соборе Святого Павла.

– Ну а вечером?

– Вечером он будет в церкви баптистов-реформистов[303]. Кроме того, Фишер любил танцы, а также свою жену и родных – но его главной страстью был флот. Во имя благополучия военно-морских сил он боролся с неэффективностью, ленью и другими помехами. Фишер был знаменит тем, что с ходу выгонял со службы некомпетентных работников. Один из них вспоминал: «Никто из нас не мог быть уверен в том, что сохранит работу на следующий день»[304]. Когда Фишер стал первым морским лордом, ему принесли огромную папку с материалами по поводу тяжбы, возникшей между армией и флотом из-за того, кто должен заплатить за гетры шотландских горцев, испорченные морской водой при выгрузке на берег. Он немедленно бросил всю кипу бумаг в камин[305]. Он также решил, что нуждается в собственной станции беспроволочного телеграфа. Это вызвало препоны со стороны почтовый службы, и в итоге однажды полдюжины моряков просто явились в здание адмиралтейства и установили все необходимое оборудование[306].

Личность Фишера неизбежно должна была вызвать различные оценки как внутри флота, так и в среде людей, интересующихся морским делом. Его обвиняли в фаворитизме, а также в том, что он проводит свои реформы слишком быстро и заходит в них слишком далеко. И все же перемены были необходимы. Пусть даже Черчилль на самом деле и не произносил фразы про то, что «плеть, ром и содомия» являются ключевыми традициями британского флота, – эти слова были не так уж далеки от реальности. В течение десятилетий мирного времени британский флот закоснел в своих привычках, цепляясь за старые порядки – ведь они были освящены победами Нельсона. Дисциплинарные взыскания были суровыми – кошка-девятихвостка, как называли используемую на флоте плеть, могла за пару ударов сорвать кожу со спины. Когда в 1854 г. Фишер, которому тогда было тринадцать, стал свидетелем порки восьми моряков, он потерял сознание[307]. (Этот род наказания был упразднен в 1879 г.) Рядовые матросы все еще спали в гамаках и получали рационы из сухарей, которые частенько были изъедены долгоносиком, а также мяса неопределенного происхождения – впрочем, все равно высоко ценившегося. Тренировочные программы также оставляли желать лучшего и должны были быть обновлены – в частности, не было уже никакого смысла тратить так много времени на обучение матросов работе с парусами, ведь практически все корабли уже были оснащены паровыми двигателями. Образование, даже в офицерской среде, воспринималось как необходимое зло и подразумевало лишь передачу самых основных знаний. Молодые офицеры не были должным образом подготовлены, и никто не подталкивал их к тому, чтобы проявить хоть какой-то интерес к материям столь низменным, как даже артиллерийская стрельба, – не говоря уже о тактике и стратегии. Сам адмирал так вспоминал свои ранние годы на службе: «Поло, скачки и развлечения считались более важными, чем обучение стрельбе». Многие старшие офицеры вообще были против учебных стрельб, поскольку осадок от порохового дыма портил вид кораблей[308]. Флот не располагал своим высшим учебным заведением, где можно было бы обучать искусству войны на море, а о международных отношениях и внешней политике офицеры и вовсе не имели понятия. Высшее флотское руководство не тратило время на военное планирование, хотя изрядно преуспело в подготовке своих кораблей к морским парадам и хитроумным маневрам… Хотя в одном скандальном случае адмирал сэр Джордж Трайон и подставил свой флагманский корабль «Виктория» под удар броненосца «Кампердаун», вследствие чего флагман затонул вместе с 358 моряками, включая и самого адмирала. Фишер начал реформировать флот еще до того, как стал первым морским лордом. Будучи командующим средиземноморской эскадрой, а потом и начальником кадровой службы флота, он многое сделал для того, чтобы повысить уровень образования морских офицеров, и заложил основы для создания в будущем высшего военно-морского учебного заведения. Он настоял на проведении постоянных упражнений в артиллерийской стрельбе и помог продвинуться по службе целому ряду талантливых молодых офицеров. Он докладывал руководству, что «увеличивающийся средний возраст наших адмиралов просто пугает»: «Через несколько лет они переоденутся в мягкие тапочки из-за подагры и будут всюду таскать с собой грелки!»[309] Заняв в 1904 г. высший командный пост в ВМС, Фишер положил начало еще более масштабным переменам. «Мы не должны халтурить! – писал он одному из своих соратников. – Не должны поддаваться чувствам! Мы обязаны наступать на больные мозоли и никого не щадить!»[310] Более 150 устаревших кораблей были беспощадно разобраны на металлолом вопреки протестам служивших на них офицеров. Фишер уменьшил и преобразовал верфи, чтобы сократить стоимость их содержания и повысить эффективность. Он также позаботился о том, чтобы корабли морского резерва, которыми прежде пренебрегали, всегда имели на борту ядро будущей команды, что позволило бы им в случае кризиса быстро занять место в строю. Самым смелым шагом в его реформах было решение отозвать большую часть флота с удаленных станций и сконцентрировать в метрополии самые современные боевые корабли. Он также объединил отдельные небольшие эскадры, так что возникло несколько крупных флотов: восточный с базой в Сингапуре, еще один у мыса Доброй Надежды и один в Средиземном море. А два флота: атлантический и флот Канала – находились прямо под рукой. Организованное Фишером перераспределение военно-морских сил Великобритании привело к тому, что три четверти этих сил могли при необходимости быть сосредоточены против Германии. Еще Нельсон указывал на то, что учиться надо там, где предстоит сражаться, – и потому оба ближайших к Британским островам английских флота начали постоянно проводить учения в Северном море.

Заняв пост первого морского лорда, Фишер создал особую группу, которая начала работу над самой важной из внедренных им новинок – новым суперброненосцем. Эта же группа разработала и проект нового линейного крейсера «Инвинсибл». Идея линейного корабля, который совмещал бы скорость, тяжелую броню и мощные дальнобойные орудия, уже носилась в воздухе – отчасти потому, что техника того времени позволяла построить такой линкор. Например, новые паровые турбины давали возможность разгонять тяжелые корабли до сравнительно больших скоростей. В 1904 г. компания Cunard поставила такие турбины на свои лайнеры «Лузитания» и «Мавритания» – крупнейшие пассажирские суда того времени. В 1903 г. один итальянский кораблестроитель опубликовал статью, где описал возможный проект «идеального броненосца для Королевского флота» – да и другие державы, включая Японию, Германию, Америку и Россию, тоже, как было известно, планировали создание броненосца нового поколения[311].

Ошеломляющий успех японского флота, который в мае 1905 г. разгромил русскую эскадру в Цусимском проливе, казалось, подтвердил, что будущее войны на море связано с развитием быстрых линкоров, современных фугасных снарядов и крупнокалиберных орудий, которые доставляли бы их к цели. Японцы использовали 12-дюймовые орудия (305 мм) – это обозначение описывало диаметр канала ствола и означало, что снаряды этих пушек были поистине очень тяжелыми[312]. И пусть Фишера часто критикуют за то, что он вывел гонку морских вооружений на новый уровень, создав корабль, который одним своим появлением сделал все прочие броненосцы устаревшими, – но трудно себе представить, как можно было бы избежать этого рывка.

Комитет Фишера работал в большой спешке, и уже 2 октября был заложен киль будущего «Дредноута». В феврале 1906 г. корабль был официально спущен на воду в присутствии короля и в окружении ликующих толп. К концу года «Дредноут» был полностью готов к службе. Первый представитель принципиально нового класса кораблей был морским эквивалентом Мохаммеда Али – крупным, быстрым и смертоносным. Крупнейшие броненосцы того времени имели водоизмещение порядка 14 тыс. тонн, а у «Дредноута» оно составляло 18 тыс. тонн. Вместо привычных 18 узлов его паровая турбина позволяла разгоняться до 21. Это была турбина конструкции того самого Чарльза Парсонса, который во время празднования бриллиантового юбилея королевы Виктории так шокировал моряков демонстрацией своего судна «Турбиния». Фишер считал, что скорость защищает корабль даже более надежно, чем броня, но и с броней у нового линкора было все в порядке – на нее приходилось около 5 тыс. тонн массы как выше, так и ниже ватерлинии. И – подобно Мохаммеду Али – корабль мог не только порхать как бабочка, но и жалить как пчела. «Дредноут» нес десять 12-дюймовых орудий и батареи пушек поменьше. Поскольку орудия располагались в бронированных башнях, то линкор и все последующие корабли этого типа был способен вести практически круговой обстрел. Справочник Jane's Fighting Ships от 1905 г. сообщал: «Не будет преувеличением сказать, что при такой скорости, огневой мощи, дальности и таком сокрушительном эффекте от концентрации огня тяжелых орудий «Дредноут» по боевой ценности соответствует двум или даже трем современным броненосцам»[313].

Хотя непосредственным стимулом к разработке дредноутов и тяжелых крейсеров был, вероятно, страх перед объединенной силой французского и русского флотов, но постепенно офицеры британских морских штабов начали рассматривать уже Германию в качестве основного вероятного противника в будущем[314]. Отношения с Францией и Россией начинали улучшаться, но с Германией дела шли все хуже. Британские офицеры предполагали, что вопреки любым официальным заявлениям Берлина германский флот предназначался для действий в Северном море. Например, у германских кораблей был ограниченный запас хода, а помещения для экипажа были очень тесными, что также затрудняло дальние путешествия. То, что кайзер в письме своему второму кузену, русскому царю, неблагоразумно назвал себя «адмиралом Атлантики»[315], тоже говорило о многом. Фишер определенно не испытывал никаких сомнений – в 1906 г., когда англо-германская гонка морских вооружений стала набирать обороты, он сказал: «Нашим единственным вероятным противником является Германия. Германия держит весь свой флот сосредоточенным на расстоянии нескольких часов хода от наших берегов. Следовательно, нам нужен в два раза более сильный флот на таком же расстоянии от берегов Германии»[316]. Начиная с 1907 г. военные планы адмиралтейства были посвящены почти исключительно возможности столкновения с германским флотом в водах, омывающих Британские острова. Комитет обороны империи, созданный для координации работы различных ведомств и консультирования премьер-министра, пришел к согласию и в 1910 г. утверждал: «Чтобы не подвергать наши эскадры опасности поражения по частям, военно-морская активность в отдаленных морях должна быть отложена до тех пор, пока обстановка в водах метрополии не прояснится. Лишь тогда можно было бы выделить дополнительные силы»[317].

Для того чтобы облегчить себе финансовую нагрузку, связанную с содержанием флота, британское правительство решило поискать поддержки у колоний. Спускаемые на воду новые боевые корабли сразу получали «колониальный» колорит, а вместе с ним и говорящие названия – например, «Индостан» или «Добрая Надежда»[318]. Самоуправляющиеся «белые» доминионы: Канада, Австралия, Новая Зеландия, а позже и Южная Африка – остались удивительно равнодушны[319]. В 1902 г. они совместно пожертвовали около 150 тыс. фунтов, и даже после серьезного нажима со стороны английского правительства это число удалось в последующие годы увеличить лишь до 328 тыс.[320] Канада, будучи старейшим доминионом, вообще не хотела ничего давать, утверждая, что у нее нет непосредственных противников. Фишер писал: «Это жадные, непатриотичные люди, которые верны нам лишь потому, что рассчитывают на вознаграждение». Для того чтобы переломить такие настроения в империи, понадобилась гонка вооружений с Германией. В 1909 г. Австралия и Новая Зеландия заложили каждая по дредноуту, а в 1910 г. Канада начала предпринимать осторожные шаги по созданию собственного флота, для чего ее правительство приобрело в Англии два крейсера.

В самой Британии другая ключевая часть правительства, а именно – министерство иностранных дел – тоже постепенно начинала разделять мнение моряков насчет того, что Германия является угрозой. Дипломаты старшего поколения, выросшие в годы «блестящей изоляции», все еще надеялись сохранить нормальные (или даже дружеские) отношения со всеми державами – но в рядах молодого поколения крепли антигерманские настроения. Сандерсон, бывший постоянным заместителем министра иностранных дел с 1894 по 1906 г., писал в 1902 г. сэру Фрэнку Лессельсу, британскому послу в Берлине, что среди его коллег распространяется тревожная склонность к негативному восприятию Германии: «Немцы вызывают прочную неприязнь – считается, что они готовы и с нетерпением ждут возможности подложить нам свинью. Такое положение вещей создает неудобства, поскольку доброе согласие между нашими странами необходимо для решения множества вопросов»[321]. Действительно, Германия вызывала глубочайшие подозрения у восходящих звезд британской дипломатии: у Френсиса Берти (посол в Париже в 1905–1918 гг.), Чарльза Хардинга (постоянный заместитель министра с 1906 по 1910 г.) и Артура Николсона (посол в России в те же годы, а потом заместитель министра), который приходился отцом знаменитому Гарольду Николсону. Чиновники, не разделявшие общей антигерманской точки зрения, за десять предвоенных лет ушли в отставку или сделались маргиналами[322]. Финальным аккордом стало то, что в 1908 г. сэр Фрэнк Лессельс, работавший послом в Берлине с 1895 г. и горячо защищавший идею дружбы с Германией, был заменен на сэра Эдварда Гошена, который был убежден во враждебных намерениях немцев.

Странно, но человек, который полностью сформулировал опасения министерства по отношению к Германии, сам был отчасти немцем по происхождению и был женат на немке. В министерстве иностранных дел проще всего было встретить представителя высших классов британского общества, и Айра Кроу заметно выделялся на их фоне своими привычками и интересами. Он восхищался великими германскими историками, ценил музыку, сам отлично играл на рояле и был одаренным композитором-любителем. Добавьте сюда легкий немецкий акцент и огромную трудоспособность – и станет понятно, почему этот человек сразу бросался в глаза. Он был сыном немки и английского консула и вырос в Германии, в среде образованных представителей высшего среднего класса – такой же среде, какая породила и Тирпица. Его родители были знакомы со злосчастным императором Фридрихом-Вильгельмом[323] и его супругой, кронпринцессой Викторией. Они разделяли либеральные воззрения этой пары, а потому, хотя сам Кроу и был глубоко привязан к Германии и германской культуре, он также глубоко сожалел о том, что воспринимал как триумф «пруссачества» с его авторитарными и милитаристскими замашками. Кроу также критически относился к «беспорядочному, заносчивому, а иногда и прямо агрессивному духу», который, по его мнению, пронизывал жизнь германского общества. То, что Германия искала для себя в мире место, сопоставимое с ее новым потенциалом, Кроу понять мог – он даже искренне симпатизировал этому стремлению. Но он решительно осуждал методы, с помощью которых германское руководство шло к достижению этой цели, – например, готовность требовать для себя колонии за счет других держав и склонность угрожать соседям военной силой. Как он писал матери в 1896 г., Германия привыкла считать, что может обращаться с Англией скверно, «как будто пиная дохлого осла»: «Но если животное очнется и внезапно окажется львом, то это может несколько смутить наших охотников»[324]. Кроу увидел свою миссию в том, чтобы подтолкнуть свое начальство к сопротивлению «германскому шантажу».

Незадолго до начала 1907 г. Кроу был назначен руководить тем направлением работы министерства иностранных дел, которое касалось Германии и других стран Западной Европы. 1 января 1907 г. он направил сэру Эдварду Грею, тогдашнему министру, свой самый знаменитый меморандум. По напористости содержавшихся там аргументов, охвату истории вопроса и стремлению понять мотивацию Германии этот меморандум можно сравнить с «Длинной телеграммой» Джорджа Кеннана, которую тот составил в начале холодной войны, чтобы попытаться прояснить причины тех или иных шагов советского правительства и предложить возможные меры сдерживания. Кроу, как впоследствии и Кеннан, утверждал, что его страна имеет дело с противником, который, если ему не препятствовать, все время будет стараться завладеть любым преимуществом, каким сможет. Он писал: «Подчинение шантажисту обогащает последнего, но на опыте давно доказано, что хотя это и может подарить жертве небольшую передышку, но непременно приведет к скорому возобновлению угроз и выдвижению еще больших требований, тогда как периоды отсрочки будут становиться все короче. Но планы шантажистов обычно разрушаются после первого же решительного отпора, когда становится очевидна ваша готовность скорее столкнуться со всеми рисками, которыми чревата конфликтная ситуация, чем и дальше двигаться по пути бесконечных уступок. Но в случае, когда жертве не хватает решимости, отношения между двумя сторонами будут, вероятнее всего, неуклонно ухудшаться»[325].

Кроу также указывал на то, что внешняя и военная политика Великобритании определялась географией: расположением страны на периферии Европы и наличием у нее огромной заокеанской империи. То, что Британия предпочитала поддерживать на континенте баланс сил, который не позволял бы никакой отдельной дер жаве полностью его контролировать, было вполне естественно и являлось едва ли не «законом природы»[326]. Точно так же Британия не могла бы уступить какой-либо державе господство на море – этим она подвергла бы опасности само свое существование. Германская политика военно-морского строительства могла быть проявлением обдуманного стремления подорвать позиции Британии в мире, а могла быть и следствием «неуверенного, путаного и непрактичного подхода к управлению государством, руководство которого не отдавало себе отчета в том, что творит»[327]. Но с точки зрения Британии это не имело никакого значения. В обоих случаях ей пришлось бы принять брошенный Германией вызов, причем делать это надо было решительно и спокойно. Сорок лет спустя Кеннан дал аналогичный совет относительно СССР. «Ничто, – утверждал Кроу, – так не убедит Германию в безнадежности бесконечной гонки военных кораблестроительных программ, как подкрепленная очевидными доказательствами уверенность в том, что в ответ на каждый германский корабль Англия неизбежно заложит два своих, тем самым поддерживая существующее в настоящий момент относительное превосходство»[328].

Когда англичане сделали свой ход и построили первый дредноут, Тирпиц, кайзер и их сторонники встали перед очевидным выбором: отказаться от соперничества и начать налаживать отношения с Британией – или принять вызов и постараться не отставать в постройке дредноутов собственного производства. При выборе второго пути Германия неизбежно столкнулась бы с проблемой существенного роста расходов: использование новых материалов и технологий, удорожание эксплуатации и ремонта, более многочисленные команды – все это вместе вело к тому, что дредноуты обходились в два раза дороже, чем существовавшие тогда броненосцы. Кроме того, для работы над такими кораблями нужно было переоборудовать доки, а также расширить и углубить Кильский канал, который позволял строить корабли в безопасности балтийских верфей, а потом спокойно перебрасывать их в германские порты на побережье Северного моря[329]. Наконец, тех средств, которые теперь требовались флоту, лишалась армия – а ведь она должна была как-то уравновешивать растущую опасность со стороны России. При всем этом принципиальное решение о выборе пути развития нельзя было слишком долго откладывать, ведь англичане просто могли вырваться слишком далеко вперед.

В начале 1905 г., за несколько месяцев до того, как был заложен «Дредноут», германский военно-морской атташе в Лондоне сообщал в Берлин, что англичане планируют построить линейный корабль нового типа, более мощный, чем любой из уже имеющихся[330]. В марте 1905 г. лорд Селборн выступил перед парламентом с докладом о намерениях военно-морского ведомства в наступающем году. Эти планы и правда включали один новый линейный корабль, но Селборн не раскрыл никаких подробностей. Он лишь упомянул о работе комитета Фишера, но добавил, что распространение этой информации не будет полезным для общего дела. Тем летом Тирпиц, как и обычно, уехал к себе домой, в Шварцвальд. Там, среди елей и сосен, он обдумывал ситуацию вместе с рядом своих самых доверенных советников. К осени они приняли решение – Германия будет строить линкоры и линейные крейсеры и ответит на вызов англичан. Хольгер Хервиг, ведущий исследователь германской военно-морской программы, заметил: «Это очень многое говорит о механизмах принятия решений в Германии времен Вильгельма. Британский вызов был принят, но при этом вопрос не обсуждался ни с аппаратом канцлера, ни с министерством иностранных дел, ни с министерством финансов, ни даже с двумя структурами, прямо ответственными за морское стратегическое планирование, – Главным морским штабом и командованием Флота открытого моря!»[331] Тирпиц сформулировал новую итерацию закона о развитии флота и обеспечил рост финансирования на 35 % по сравнению с показателем 1900 г. Это должно было покрыть затраты на постройку новых линкоров, а также и шести новых крейсеров. Предполагалось, что Германия каждый год будет спускать на воду по два дредноута и одному тяжелому крейсеру.

Конечно, не все немцы испытывали страх перед Англией и признавали необходимость иметь большой и дорогостоящий флот. Даже непосредственно на флоте многие ворчали, что желание Тирпица строить все больше и больше кораблей привело к нехватке средств на содержание и обучение экипажей[332]. В рейхстаге растущий бюджетный дефицит подвергался критике и слева, и справа, и из центра – а этот дефицит был вызван раздуванием военно-морских расходов. Канцлер Бюлов и без того отчаянно сражался, затыкая дыры в государственных финансах и уговаривая противящийся рейхстаг повысить налоги, – но, к счастью, начался крупный кризис из-за Марокко и возникла опасность войны, а потому в мае 1906 г. новая морская «новелла» была принята с большим перевесом голосов[333]. Тем не менее Бюлов все больше тревожился из-за надвигающегося на Германию финансового кризиса и трудностей в работе с парламентом. Между тем военно-морским расходам не было видно конца. В 1907 г. канцлер прямо спросил у Тирпица: «Когда вы в достаточной мере продвинетесь с постройкой флота, чтобы… можно было разрядить невыносимую политическую обстановку?»[334] Но планы усиления военно-морских сил, которые позволили бы Германии покинуть «опасную зону», все никак не исполнялись и откладывались на будущее, когда немцы смогли бы скрытно создать флот настолько сильный, чтобы оказывать давление на Британию.

С точки зрения кайзера и Тирпица, ответственность за развертывание гонки морских вооружений на новом уровне следовало возложить на, как выражался Вильгельм, «совершенно безумную «дредноутную» политику сэра Джона Фишера и его величества». Немцы были склонны считать, что Эдуард VII стремился окружить Германию. По мнению Тирпица, англичане совершили ошибку, затеяв постройку дредноутов и линейных крейсеров, но потом осознали ее и были из-за этого сердиты: «Их раздражение еще увеличится, как только они поймут, что мы немедленно последовали их примеру»[335]. Однако германское руководство по-прежнему беспокоилось из-за опасностей ближайшего будущего. «Опасная зона», по Тирпицу, только что стала продолжительней, а англичане пока что не проявляли никакого желания достичь с Германией соглашения. В разговоре с Бюловом Гольштейн сардонически отметил: «Ни одного союзника на горизонте! Кто бы мог сказать, что задумали англичане? Разве история не доказала, что они коварны, лицемерны и беспощадны?»[336] Страх перед «вторым Копенгагеном», перед внезапной британской атакой, с момента начала гонки морских вооружений никогда полностью не покидал мыслей германских политиков. В канун Рождества 1904 г., когда Русско-японская война усилила международную напряженность, Бюлов сказал английскому послу Лессельсу, что Германия опасается нападения со стороны Великобритании. Последняя, заключив союз с Японией, могла нанести удар по Германии, которая оказывала значительную поддержку России. К счастью, отозванный было из Лондона в Берлин германский посол сумел убедить свое руководство, включая и крайне озабоченного Вильгельма, в том, что Англия не собиралась начинать войну[337]. Подобные опасения просачивались в общество и вызывали там вспышки паники. В начале 1907 г. жители балтийского порта Киль не отпускали детей в школу, поскольку прошел слух, что Фишер вот-вот нападет на Германию. Той весной Лессельс также написал британскому министру иностранных дел, сэру Эдварду Грею: «Позавчера Берлин охватило настоящее безумие. Германские ценные бумаги на фондовой бирже упали на шесть пунктов, и, по общему мнению, война между Германией и Великобританией должна была начаться с минуты на минуту»[338]. Кое-кто в Англии действительно подумывал о том, чтобы внезапным ударом уничтожить германский флот. Тот же адмирал Фишер неоднократно это предлагал, но король однажды воскликнул: «Господи, Фишер, да вы, должно быть, сошли с ума!»[339] – и эта идея заглохла.

Военное и гражданское окружение кайзера, однако, все чаще обсуждало перспективы войны с Великобританией и считало такое развитие событий вполне возможным. И раз уж приближалась война, то было необходимо ускорить германские приготовления и заодно разобраться с теми «непатриотичными» немцами – в частности, с социал-демократами, – которые противились повышению военных расходов и выступали за налаживание дружеских отношений с другими европейскими державами. Германская Морская лига стала все более настойчивой в своих предостережениях насчет надвигающейся опасности и требованиях еще больше повысить финансирование флота. За чрезмерную медлительность в этом вопросе они подвергли критике даже своего покровителя Тирпица. Действительно, многие вожди германских правых считали, что в этом деле можно разом убить двух зайцев: правительство должно бросить вызов левым и умеренным либералам, представив в рейхстаге проект значительного увеличения морского бюджета – даже более значительного, чем хотел Тирпиц. Если бы депутаты отклонили этот бюджет, то тем самым предоставили бы Вильгельму отличную возможность распустить рейхстаг вовсе и попробовать добиться националистического большинства на внеочередных выборах. Или же кайзер вообще мог осуществить переворот, о котором часто говорил в прошлом, совершенно избавившись от всех неудобств, связанных со свободой печати, всеобщим избирательным правом (пусть и только для мужчин), выборами и самим существованием рейхстага. Когда в конце 1905 г. Тирпиц готовил свою «новеллу», он все больше тревожился, что его возлюбленное детище будет использовано в качестве «тарана» для политического и конституционного переворота в Германии. Против разгрома левых он не возражал, но сомневался в том, что подобная попытка может достичь успеха без серьезных внутренних волнений, которые, в свою очередь, привлекли бы внимание Великобритании к тому, как быстро усиливался германский флот[340]. В 1908 г. начался боснийский кризис, и напряжение в Европе вновь выросло. Бюлов при этом выказывал все больше скептицизма в отношении стратегической ценности германских ВМС и беспокоился из-за возможной изоляции Германии в Европе. Он добивался от Тирпица ясного ответа на вопрос о том, сможет ли Германия «спокойно и уверенно обеспечить себя от английского нападения?»[341].

Тирпиц (позднее говоривший, что почувствовал себя преданным) отвечал, что едва ли Британия атакует их в ближайшее время, а потому лучшей политикой будет дальнейшее продолжение строительства флота: «Каждый новый корабль в составе наших эскадр означает увеличение риска для англичан, если они все же решат на нас напасть». Адмирал отверг предупреждения графа Пауля Меттерниха, германского посла в Лондоне, который утверждал, что это именно германская кораблестроительная программа вызывает отчуждение в отношениях с Британией[342]. Тирпиц считал, что главной причиной английской враждебности было экономическое соперничество с Германией, а оно никуда не исчезло бы и безо всякого флота.

Отступление в такой момент могло вызвать серьезные политические проблемы дома. «Если мы сейчас откажемся от закона об усилении флота, который и без того в большой опасности из-за трудностей текущей обстановки, – писал он в 1909 г. одному из своих верных помощников, – то кто знает, как далеко это нас в итоге заведет?»[343] Решающий аргумент Тирпица в пользу продолжения гонки вооружений был из тех, что постоянно используются для оправдания подобных программ, – Германия уже вложила в это дело так много ресурсов, что отступление обесценило бы все принесенные жертвы. В 1910 г. Тирпиц писал: «Если британский флот так и останется достаточно сильным, чтобы безо всякого риска атаковать Германию, то это значит, что германская военно-морская программа окажется исторической ошибкой»[344].

В марте 1908 г. Тирпиц провел через рейхстаг «вторую новеллу» – новый вспомогательный морской закон. Согласно ему, срок службы уже имевшихся в строю кораблей укорачивался, а это значило, что темпы их замены на новые корабли возрастали. При этом те из кораблей, что были поменьше, можно было заменить более крупными. Вместо трех новых линейных кораблей в год в следующие четыре года предполагалось строить по четыре за год, после чего этот показатель снова уменьшился бы до трех в год и – как надеялся Тирпиц – остался бы таким навсегда. Рейхстагу снова предстояло одобрить военно-морскую программу, над которой у него в дальнейшем не было бы никакой власти. К 1914 г. Германия должна была располагать эквивалентом двадцати одного дредноута, что значительно уменьшило бы разрыв между ней и Британией – если бы последняя не стала отвечать на этот вызов[345]. Тирпиц уверял кайзера, что германские намерения удастся скрыть: «Я сформулировал «новеллу» именно так, как вы того желали, – и для внешнего, и для внутреннего наблюдателя она выглядит настолько безобидной, насколько это вообще возможно»[346]. Сам Вильгельм написал успокаивающее личное письмо лорду Твидмауту, бывшему тогда первым лордом адмиралтейства: «Германский морской закон не направлен против Англии и не является вызовом британскому господству на морях, которое останется бесспорным на много поколений вперед»[347]. Эдуард VII был недоволен тем, что его племянник обратился с письмом к английскому министру, в чем король, как и многие другие британцы, увидел вмешательство во внутренние дела страны[348].

Бюлов, которому досталась незавидная задача по поиску средств для исполнения новой программы Тирпица, постепенно склонялся к тому, что Германия не могла позволить себе содержать сильнейшую армию и второй по силе флот в Европе. «Мы не можем ослаблять армию, – писал он в 1908 г., – поскольку наша судьба решится на суше»[349]. Его правительство столкнулось с серьезным финансовым кризисом. С 1900 г. германский государственный долг почти удвоился, и изыскивать источники средств становилось все труднее.

Около 90 % всех расходов правительства приходились на армию и флот, а в течение двенадцати лет с 1895 по 1908 г. общие военные расходы удвоились, главным образом за счет роста вложений в военно-морскую программу. В обозримом будущем они должны были продолжить расти. Когда же Бюлов попытался поднять вопрос об ограничении этих трат, один из приближенных Вильгельма попросил его не делать этого, поскольку кайзер от этого лишь становится «очень недовольным»[350].

Бюлов в течение 1908 г. продолжал борьбу, пытаясь протолкнуть через рейхстаг свой план налоговой реформы, но его предложения об увеличении налога на наследство привели в ярость правых, а рост косвенных налогов на товары произвел такой же эффект на левых. В июле 1909 г. Бюлов наконец подал прошение об отставке, не сумев разрешить финансовые проблемы. Тирпиц же взял верх, поскольку в конечном счете кайзер поддержал именно его.

Тем временем англичане обратили внимание на темпы роста германского военного флота. Изначально, как и надеялся Тирпиц, они никак не реагировали на его первую «новеллу» от 1906 г. На самом деле в декабре 1907 г. адмиралтейство предложило сократить скорость постройки линкоров, так что в 1908–1909 гг. флот получил бы лишь один дредноут и один линейный крейсер. Это также соответствовало намерениям либерального кабинета, который обещал увеличить социальные расходы и государственные накопления. Однако в течение лета 1908 г. британское общество и правительственные круги начала охватывать тревога. Германский флот крейсировал в Атлантике – что бы это могло значить? В июле уважаемое издание Quarterly Review опубликовало анонимную статью «Германская опасность», в которой неизвестный автор предостерегал, что, в случае начала конфликта между Англией и Германией, немцы, вероятнее всего, вторгнутся на Британские острова: «[Германские] морские офицеры измерили наши порты и составили их планы, а также изучили каждую деталь нашего побережья». По мысли автора статьи (которым являлся Дж. Л. Гервин, редактор воскресной газеты The Observer), около 50 тыс. переодетых официантами немцев уже находились на английской территории и лишь ждали условного сигнала. Вскоре после публикации этой статьи известный германский авиатор граф Цеппелин прибыл в Швейцарию на своем новом дирижабле. Это событие подтолкнуло Гервина, писавшего теперь в The Observer под собственным именем, к новым предсказаниям относительно сгущавшихся вокруг Британии туч[351].

В августе того же года Эдуард VII навестил своего племянника Вильгельма в милом небольшом городке Кронберг. Хотя у короля и был при себе официальный запрос, в котором британское правительство выражало свои опасения по поводу германских военно-морских расходов, он посчитал неразумным поднимать этот вопрос в беседах с кайзером. По мнению Эдуарда, это могло «испортить благоприятный эффект от беседы». После ланча кайзер, пребывавший в добром расположении духа, предложил сэру Чарльзу Хардингу, постоянному заместителю министра иностранных дел[352], выкурить с ним сигару. Двое мужчин устроились рядом у бильярдного стола, и Вильгельм сказал, что, по его мнению, отношения между их странами можно считать вполне дружественными. В своих заметках об этой беседе Хардинг писал, что вынужден был не согласиться с императором: «Невозможно скрыть тот факт, что в Англии существуют большие опасения по поводу причин и намерений, лежащих в основе постройки германского флота». Хардинг предостерегал, что если германская кораблестроительная программа продолжится, то английское правительство будет вынуждено обратиться к парламенту с просьбой одобрить собственную расширенную программу того же рода, и у него нет сомнений в том, что такая просьба была бы удовлетворена. С точки зрения Хардинга, такое развитие событий было бы крайне нежелательным: «Не может быть сомнений в том, что подобное морское соперничество двух стран настроит их друг против друга и сможет в течение нескольких лет довести до того, что любой серьезный (или даже незначительный) спор будет иметь критические последствия».

На это Вильгельм резко – и ошибочно – ответил, что для британских опасений нет никаких причин. По его словам, германская программа была не нова, а соотношение сил между английским и германским флотами оставалось неизменным. Согласно мелодраматичному описанию этого разговора, которое кайзер отправил Бюлову, Вильгельм сказал Хардингу: «Это же явный идиотизм. Вас кто-то разыграл!» Кроме того, германский император сказал, что завершение кораблестроительной программы стало для Германии вопросом национальной чести: «Тут нет места для дискуссий с иностранными правительствами – само это предложение [прекратить усиление флота] несовместимо с достоинством нации, и если бы германское правительство решилось его принять, то это могло бы вызвать внутренние волнения. Он бы скорее решился на войну, нежели подчинился бы подобному диктату». Хардинг не уступал и заметил, что он лишь предложил бы двум правительствам обсудить этот вопрос в дружественной обстановке и вовсе не имел в виду никакого диктата.

Он также оспорил утверждение Вильгельма насчет того, что к 1909 г. у Великобритании будет в три раза больше линкоров, чем у Германии: «Я сказал, что не могу понять, как его величество пришли к таким оценкам относительно могущества двух флотов на 1909 г. Я мог лишь предполагать, что в состав «шестидесяти двух британских линейных кораблей первого класса» он включил все устаревшие суда, которые можно было бы найти на плаву в британских портах и которые еще не были проданы на металл». В своей версии пересказа этой беседы Вильгельм утверждал, что поставил Хардинга на место: «Я ведь тоже адмирал британского флота[353] и куда лучше вашего знаю, что говорю, – ведь вы человек гражданский и совсем не разбираетесь в этом». В этот момент кайзер послал адъютанта за списком боевого состава флотов, который публиковался германским адмиралтейством каждый год, – он хотел доказать, что его расчеты были верны. Хардинг же сухо заметил, что Вильгельм дал ему копию списка «для того, чтобы наставить и убедить». Английский дипломат отвечал, что ему очень хотелось бы верить в точность предоставленных данных.

Что характерно, версия Вильгельма и в этом совершенно отличается от английской – Хардинг будто бы «застыл в безмолвном удивлении», а Лессельс, который, по словам кайзера, был полностью согласен с германскими расчетами, «с трудом сдерживал смех». Далее Вильгельм писал Бюлову, что в конце разговора Хардинг лишь жалобно спросил: «Нельзя ли все же прекратить постройку кораблей? Или хотя бы строить их меньше?» – на что Вильгельм ответил: «В таком случае мы будем сражаться, поскольку это вопрос нашей чести и достоинства». Он якобы посмотрел Хардингу прямо в глаза, после чего последний залился краской, низко поклонился и попросил прощения за свои «необдуманные слова». Кайзер был доволен собой: «Разве я не дал достойный ответ сэру Чарльзу?» Бюлов с трудом мог поверить этому рассказу, и его подозрения были подтверждены коллегами, присутствовав шими при этом разговоре, который, по их словам, был вполне дружественным. Хардинг говорил откровенно, но с уважением – да и кайзер тоже сохранил хорошее настроение.

Тот факт, что эта беседа не привела к росту взаимопонимания между Англией и Германией, печален, но не удивителен. Предупреждения Хардинга насчет того, что в ответ на рост темпов строительства германских боевых кораблей общественное мнение вынудит кабинет принять собственную контрпрограмму расширения ВМС, – были проигнорированы. На самом деле, по словам Бюлова, Вильгельм покинул Кронберг в убеждении, что ему удалось доказать английским гостям правоту германской позиции. Кроме того, Мольтке[354] – начальник Генерального штаба германской армии – уверил Вильгельма в том, что Германия в военном отношении была полностью готова к конфликту. Таким образом, у немцев не было причин осторожничать или ограничивать размах своих кораблестроительных программ. Вильгельм уверял Бюлова: «С англичанами работает только откровенность. Беспощадная, даже жестокая прямота – вот лучший способ вести себя с ними!»[355]

На деле же британцы только укреплялись в своих подозрениях. В том же году их еще больше встревожил один шаг, который на самом деле был совершенно невинной попыткой германского флота поддержать национальное кораблестроение. Данцигская верфь Schichau осенью обратилась с просьбой заранее заключить контракт на постройку одного из крупных боевых кораблей, запланированных на следующий год. Руководство компании опасалось, что в ином случае ему пришлось бы уволить многих опытных рабочих, – да и вся городская экономика в этом случае неизбежно пострадала бы. Примечательно, что Данциг, уже будучи Гданьском, вошел после 1945 г. в состав Польши, а Schichau стала частью крупной судоверфи имени Ленина, где в 1980-х гг. развернуло свою деятельность движение «Солидарность». Руководство флота согласилось на это, и, хотя дата, назначенная для спуска корабля на воду, осталась прежней, такое решение сильно встревожило Британию. Той осенью английский военно-морской атташе в Берлине сообщил своему руководству, что немцы приступили к постройке дополнительного линкора, и англичане пришли к верному по существу, но основанному на ложных данных заключению, что немцы ускорили темпы усиления своего флота[356].


В это время и произошел один из тех неприятных инцидентов, которые, казалось, определяли все развитие англо-германских отношений до 1914 г. 28 октября The Daily Telegraph опубликовала материал, который был подан как интервью с кайзером. На самом деле это была журналистская обработка бесед Вильгельма с английским землевладельцем полковником Эдвардом Стюартом-Уортли, у которого кайзер годом ранее частным образом останавливался. Эти двое несколько раз беседовали, но кажется, что это скорее Вильгельм старался выговориться насчет того, как он всегда стремился к хорошим отношениям между Германией и Англией и как англичане никогда не ценили его усилий. Вильгельм также критиковал сближение Британии с Францией. Союз с Японией он тоже считал крупной ошибкой, намекая на «желтую опасность»: «Пусть вы даже и не понимаете меня, но на деле я строю свой флот вам же в поддержку». Стюарт-Уортли принял эти слова на веру и решил, что если бы только англичане перестали слушать злопыхательства антигерманской прессы, а обратили бы внимание на истинные мотивы Вильгельма, то отношения между двумя странами смогли бы улучшиться в мгновение ока. В сентябре 1908 г. он передал сделанные им в ходе бесед заметки журналисту из The Daily Telegraph, и тот переписал их в форме интервью, после чего получившийся результат был отослан Вильгельму для одобрения.

Что удивительно, Вильгельм в тот раз повел себя разумно и передал текст «интервью» своему канцлеру. Бюлов позже утверждал, что был занят, тогда как его враги говорили, что он просто был слишком раболепен и не посмел править слова своего повелителя. Во всяком случае, он просто просмотрел документ и переслал его в министерство иностранных дел для оценки. И снова это «интервью» проскользнуло дальше без должного изучения, что отлично иллюстрирует хаотичную манеру работы германского правительства. Неосмотрительность кайзера была известна, и многим людям по должности следовало бы позаботиться о надлежащей редакции текста. Германскому правительству в прошлом неоднократно приходилось использовать все свое влияние и платить немалую цену за то, чтобы сгладить эффект потенциально вредных излияний Вильгельма[357]. Но в итоге «интервью» попало на страницы The Daily Telegraph неисправленным и содержащим в себе все романтические надежды кайзера снискать любовь англичан[358].

Для человека, который слишком часто говорил своим чиновникам, что он знает англичан лучше их, Вильгельм допустил слишком большие ошибки как в тоне (одновременно жалобном и обличительном), так и в содержании своих речей. Он жаловался, что англичане «безумны, безумны, безумны – как мартовские зайцы». Как могут они не видеть, что германский император – их друг и желает лишь жить с ними в мире и согласии? «Мои действия, кажется, должны говорить сами за себя, но вы игнорируете их и вместо этого прислушиваетесь к тем, кто извращает и искажает их смысл. Это глубоко оскорбляет меня»[359]. Повозмущавшись еще в том же духе, кайзер обратился к вопросу о жизненно важной поддержке, которую он оказал Британии во время Англо-бурской войны. Он не без оснований указывал на то, что Германия помешала другим европейским державам напасть на Англию в ходе этого конфликта. Более того, он своими собственными руками подготовил для англичан план кампании, который после проверки офицерами германского Генерального штаба был отправлен в Лондон. Было удивительно, продолжал он, что британцы всерьез считали, будто германский флот строится для войны с Англией, тогда как на самом деле было вполне очевидно, что он нужен Германии для поддержания ее собственной империи и морской торговли. Однажды Британии предстоит обрадоваться тому, что германский флот существует, – и случится это тогда, когда в Лондоне поймут, что Япония, в отличие от Германии, отнюдь не является верным другом.

В любой другой момент англичане могли бы и не обратить внимания на слова Вильгельма, но они появились в печати как раз тогда, когда гонка вооружений на море вошла в новую зловещую фазу, а все предыдущее лето прошло в ожидании германского нападения. Кроме того, на Балканах как раз возник серьезный кризис вокруг Боснии – да и трения между Германией и Францией по поводу Марокко тоже могли, как многим казалось, привести к войне. Хотя многие просто восприняли интервью как еще одно свидетельство неуравновешенности кайзера, Айра Кроу немедленно подготовил для министерства иностранных дел свой анализ этой публикации, где заключал, что она – лишь часть общих усилий Германии, нацеленных на усыпление бдительности британского общества. Сторонники усиления флота также призывали увеличить расходы. Министр иностранных дел сэр Эдвард Грей делал все от него зависящее, чтобы успокоить умы, и в частном письме другу сокрушался: «Из-за германского кайзера я постарею до срока; он похож на линкор с работающими машинами, но без руля – рано или поздно он во что-нибудь врежется, и это будет катастрофа»[360].

В тот раз дело едва не кончилось как раз такой катастрофой, но произошла она в Германии и едва не покончила с кайзером. Один человек из его ближнего круга писал: «Все общество сначала было охвачено замешательством, а потом – негодованием и отчаянием»[361]. Немцы были в ужасе и в ярости оттого, что их правитель выставил себя таким дураком – да еще и не в первый раз. Консерваторам и националистам пришлись не по нраву его заверения в дружбе с англичанами, а левые и либералы пришли к выводу, что самое время поставить и самого кайзера, и его режим под контроль парламента. Довольно удручающим было то, что одним из немногих, кто выразил поддержку Вильгельму, был прусский военный министр. Генерал Карл фон Эйнем сообщил кайзеру, что армия верна ему и в случае необходимости сможет разобраться с рейхстагом. Бюлов довольно неуверенно выступил перед депутатами в защиту своего государя, и Вильгельм, который, как обычно, совершал свои осенние визиты и охотился, внезапно впал в глубокую депрессию[362]. Его гостям тяжело было наблюдать внезапные переходы императора от рыданий к вспышкам ярости. Один из них говорил: «Я чувствовал, что обнаружил в лице Вильгельма II человека, который впервые с изумлением увидел реальный мир вокруг себя»[363]. Фон Эйнем, в частности, считал, что в государе что-то надломилось и после этого случая он больше уже не мог быть таким уверенным в себе правителем, как прежде. Хотя гроза миновала и кайзер сохранил свой трон, он сам и весь институт монархии были серьезно ослаблены[364]. Вильгельм никогда не простил Бюлову его, как думал кайзер, предательского поведения – и этот эпизод стал еще одной причиной для отставки канцлера.

В Англии история с The Daily Telegraph стала одним из предметов яростных дебатов внутри правящей Либеральной партии. Эта партия сформировала правительство, обещая сократить государственные расходы и провести социальные реформы – в частности, ввести пенсии по возрасту. И вот, благодаря гонке вооружений, они оказались в таком положении, которое вынуждало их тратить не меньше своих предшественников, а больше. Тем не менее они не могли игнорировать угрозу со стороны Германии и растущую общественную озабоченность этим вопросом. Адмиралтейство отказалось от своей скромной программы 1907 г. и пришло к заключению, что нуждается как минимум в шести дредноутах. В декабре 1908 г. первый лорд адмиралтейства Реджинальд Маккенна представил кабинету свои предложения. Новому премьер-министру Асквиту они понравились, но он вынужден был иметь дело с глубоким расколом в самом правительстве[365].

Резкому увеличению военно-морского бюджета противились, главным образом, так называемые экономисты под предводительством двух самых, пожалуй, интересных и противоречивых британских политиков того времени. Дэвид Ллойд Джордж, радикал из простой валлийской семьи, объединил усилия с Уинстоном Черчиллем, своего рода диссидентом от аристократии. Вместе они противостояли тому, что считали ненужными тратами, подвергающими опасности те социальные реформы, которых оба добивались. Если бы заказ новых дредноутов был одобрен, то, как министр финансов, Ллойд Джордж должен был бы изыскать 38 млн фунтов для их постройки. Он сообщил Асквиту, что либералы потеряют поддержку в стране, если не смогут разобраться с «гигантскими военными расходами, оставшимися нам в наследство от наших безрассудных предшественников». Ллойд Джордж предупреждал главу кабинета о возможных последствиях: «Когда мы объявим о 38 млн фунтов ожидающих нас военных расходов, недовольство членов Либеральной партии перерастет в открытый мятеж и полезность нашего парламентского большинства будет исчерпана».

Между тем консервативная оппозиция, большая часть прессы и общественные организации вроде британской Морской лиги и Комитета обороны при Лондонской торговой палате оказывали давление на правительство, в чем им помогали производители оружия, пострадавшие от депрессии 1908 г. Действительно, кораблестроительным компаниям приходилось даже увольнять рабочих и инженеров. Одна листовка Консервативной партии гласила: «Наш флот и наших безработных могут уморить голодом – и если вы не изгоните это правительство, то вскоре такая же судьба ожидает и вас»[366]. Король со своей стороны дал понять, что желает заказа восьми дредноутов, – и тут он шел в ногу с общественным мнением. Некий депутат-консерватор в то время сочинил лозунг: «Нам нужно восемь, мы требовать не бросим».

К февралю 1909 г. Асквит сумел сформулировать компромиссное решение, которое оказалось приемлемым для кабинета, – в наступающем финансовом году предполагалось начать строительство четырех дредноутов, а к весне 1910 г. к ним должны были добавиться еще четыре – но лишь в случае, если такая необходимость в тот момент стала бы очевидной. В итоге эти корабли и правда были построены, поскольку Италия и Австро-Венгрия – союзники Германии – начали собственные «дредноутные» программы. Либералы сплотили ряды, и правительство легко отразило нападки консерваторов, заявлявших, что оно якобы не обеспечивает безопасность империи. Кампания в прессе постепенно затихла, и внимание общественности сосредоточилось на проекте бюджета, который Ллойд Джордж предложил в конце апреля 1909 г. В посвященной этому бюджету речи этот политик все еще выступал с радикальных позиций, однако уделил внимание и положению Британии на мировой арене. Бюджет был сформирован так, чтобы направить средства на изменение жизни английских бедняков и борьбу «против нищеты и грязи». Однако Ллойд Джордж и не думал пренебрегать национальной обороной: «В настоящих внешнеполитических условиях такая громадная глупость была бы проявлением не либерализма, а безумия. Мы не намереваемся ставить под угрозу господство на море, которое, по нашему мнению, необходимо и для существования британской нации, и для защиты жизненных интересов западной цивилизации в целом». Для того чтобы найти средства одновременно на оборону и на социальные программы, он предлагал поднять старые налоги – такие, как налог на спиртное и на наследство. Сверх того, предполагалось ввести новые налоги – на землю. Богачи, включая земельную аристократию, резко возражали против этих новшеств. Бюджет, который назвали «народным», привносил в британское общество революционные изменения. Землевладельцы угрожали уволить работников в своих поместьях, а герцог Баклю объявил, что вынужден будет перестать жертвовать местному футбольному клубу свою ежегодную гинею. Любивший хорошую драку Ллойд Джордж и не думал сдаваться. Дредноуты нужны богатым, говорил он, а теперь они отказываются за них платить? И какой, в конце концов, тогда прок от аристократии? «Содержание полностью обеспеченного герцога обходится нам так же дорого, как два дредноута, но при этом последние внушают не меньший страх и служат куда дольше»[367]. В ноябре 1909 г. палата лордов отвергла этот бюджетный проект, что, вполне возможно, изначально входило в планы Ллойд Джорджа. Для верхней палаты такой поступок был беспрецедентным. Премьер-министр Асквит распустил парламент и в январе 1910 г. снова пошел на выборы, используя предложения Ллойд Джорджа в качестве программы. Его линия взяла верх, пусть на этот раз и с меньшим количеством сторонников, а потому в апреле палата лордов все же благоразумно одобрила новый бюджет. На следующий год, после продолжительной политической борьбы, палата лордов одобрила и парламентский акт, который навсегда положил конец ее господству. В отличие от Германии Британия сумела одновременно и преодолеть финансовый кризис, и сохранить прочный парламентский контроль над происходящим в стране. Англичане победили и в гонке вооружений – когда началась Великая война, Британия располагала двадцатью дредноутами против тринадцати немецких, а также имела решающее преимущество по всем остальным категориям боевых кораблей.

Военно-морская гонка является ключевым фактором, который позволяет понять причины напряженности, возраставшей тогда между Британией и Германией. Соперничество в торговле, борьба за колонии, националистически настроенное общественное мнение – все эти вещи сыграли свою роль, но они также частично или в полной мере присутствовали и в отношениях между Британией и Францией, Россией и США. Однако ни в одном из этих случаев все это не вызвало таких подозрений и страхов, которыми в предвоенные годы были отмечены отношения Англии с Германией. А ведь все могло быть совсем иначе. В 1914 г. эти две страны являлись друг для друга крупнейшими торговыми партнерами, о чем предпочитают не вспоминать сторонники теории, согласно которой государства тем менее склонны воевать друг с другом, чем прочнее они экономически связаны. Их стратегические интересы могли отлично совпасть, оставив Германии господство на суше, а Британии – лидерство на морях.

Но как только Германия приступила к постройке сильного флота, Британия неизбежно должна была встревожиться. Возможно, немцы говорили правду и на самом деле хотели обзавестись океанским флотом лишь для защиты своих колоний и заморской торговли – а еще потому, что наличие могущественных ВМС в те времена считалось признаком великой державы, как ядерное оружие в наши дни. Англичане могли бы с этим смириться, как они смирились с ростом флотов таких держав, как Россия, Америка или Япония. Но вот географическим фактором они пренебречь не могли. Не важно, пребывал ли германский флот на Балтике или в своих базах на побережье Северного моря, – он находился слишком близко от британской метрополии. А в июне 1914 г., после расширения Кильского канала, немецкие корабли получили возможность избегать рискованных маршрутов через проливы, ведущих в Северное море мимо Дании, Норвегии и Швеции.

«Дредноутная гонка» вовсе не подтолкнула Британию к дружбе с Германией, как на это надеялся Тирпиц, – напротив, она создала между двумя странами пропасть и ожесточила общественное мнение с обеих сторон. Не менее важно и то, что Британия окончательно пришла к выводу о необходимости искать себе новых союзников, чтобы уравновесить угрозу со стороны Германии. Бюлов был прав, когда после мировой войны писал Тирпицу, утверждая, что пусть Германия и оказалась втянута в конфликт из-за «нашей неуклюжей политики на Балканах… Но остается вопрос – стали бы Франция с Россией (особенно – последняя) доводить дело до войны, если бы английское общество не было так раздражено постройкой наших мощных боевых кораблей»[368].

А что, если бы часть средств, направленных на создание флота, была бы использована для укрепления армии? Это бы усилило ее численно и технически – так что в 1914 г. Германия на суше была бы могущественнее, чем это было в реальности. Наступление на Францию в августе 1914 г. и без того едва не увенчалось успехом, а окажись немцы сильнее? Как бы это повлияло на ход войны в Европе? Обстоятельства военно-морской гонки также поднимают вопрос о роли личности в истории. Да, она не смогла бы состояться, если бы экономический, производственный и научный потенциал Британии и Германии оказался недостаточен для ее поддержания. Да, ее нельзя было бы вести без широкой общественной поддержки. Но в первую очередь она не началась бы, если бы не решимость и напор Тирпица, которого кайзер Вильгельм захотел и смог полностью поддержать, используя несовершенство германской конституции. Когда Тирпиц стал морским министром, в руководстве Германии еще не существовало влиятельной партии сторонников увеличения военного флота, да и в обществе эта тема еще не была популярна. Все это пришло со временем, по мере роста военно-морских сил.

По вине «дредноутной гонки» возможность сохранения длительного мира в Европе уменьшилась, а путь к войне обозначился более отчетливо. Первый британский дипломатический шаг, вызванный усилением германского флота, заключался в попытке сблизиться с Францией, и сам по себе этот шаг был оборонительной мерой. Однако в ретроспективе можно легко заметить, что даже эта оборонительная мера увеличила вероятность войны. Следует также отметить, что в течение десяти лет, предшествовавших 1914 г., возможность такой войны – даже всеобщей войны – очень часто и легкомысленно обсуждалась по всей Европе.


Глава 4 Weltpolitik. Место Германии на мировой арене | Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую | Глава 6 Нечаянные друзья: «Сердечное согласие» между Францией и Англией