home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 17

Подготовка к войне или миру: последние мирные месяцы Европы

В мае 1913 г. во время краткого перерыва между двумя Балканскими войнами двоюродные братья – король Великобритании Георг V, царь России Николай II и кайзер Германии Вильгельм II встретились в Берлине на церемонии бракосочетания единственной дочери кайзера с герцогом Брауншвейгским (который тоже доводился им всем родственником). И хотя мать невесты, по имеющимся сообщениям, плакала всю ночь перед свадьбой от огорчения перед расставанием со своим ребенком, это мероприятие, как сказал английский посол сэр Эдвард Гошен Грею, прошло «с блистательным успехом». Немцы были чрезвычайно гостеприимны, и король с королевой неплохо повеселились. «Его величество сказал мне, что не знает такого королевского визита, на котором столь свободно и подробно обсуждалась бы политика, и он был рад сообщить мне, что он, король и император России достигли полного согласия по всем обсуждаемым вопросам». Особенно совпали точки зрения двоюродных братьев на то, что короля Болгарии Фердинанда по прозвищу Лисицата – «которого его величество назвал крепким словом» – следует держать под контролем. «У меня сложилось впечатление, – закончил Гошен, – что визит принес большую пользу, а его последствия будут, возможно, более долговременными, чем обычно бывает после визитов иностранных монархов»[1451].

Его король лично не испытывал такого воодушевления. Когда он попытался поговорить с Николаем с глазу на глаз, тот посетовал, что «ухо Вильгельма приклеено к замочной скважине». Кайзер также разглагольствовал с Георгом о помощи Великобритании Франции: «Вы вступаете с союзы с таким упадническим государством, как Франция, и таким полуварварским государством, как Россия, противодействуя нам, истинным поборникам прогресса и свободы…»[1452] Вильгельм, очевидно, полагал, что произвел глубокое впечатление и тем самым ослабил союз между Великобританией и Францией[1453]. Двоюродные братья тогда встречались в последний раз. Через год их страны будут уже воевать друг с другом.

У Европы все же еще оставался выбор в тот последний мирный период. Да, в 1913 г. многое тревожило ее народы: страх потерять землю, боязнь того, что соседи будут превосходить их как численно, так и по огневой мощи, опасение грядущих беспорядков или революции на родине, ужас перед последствиями самой войны. Такие страхи могли действовать двояко: сделать страны более осмотрительными или готовыми поставить на войну. И все же в то время, когда европейским лидерам не нужно было выбирать войну, возрастала вероятность того, что они ее выберут. Военно-морская гонка между Великобританией и Германией, соперничество между Австро-Венгрией и Россией на Балканах, разлад между Россией и Германией, тревоги Франции в отношении Германии отдалили друг от друга государства, которые могли многого достичь, действуя вместе. А за предыдущие десять или чуть более лет накопились подозрения, и воспоминания тяжелым бременем легли на умы тех, кто принимал решения, и их общества. Будь то поражение от Германии и изоляция Франции, Бурская война для Великобритании, марокканский кризис для Германии, Русско-японская война и боснийский кризис для России или Балканские войны для Австро-Венгрии – каждая держава имела свою долю горького опыта, который надеялась не повторить. Демонстрация того, что ты великая держава, и стремление избежать унижения – мощные силы в международных отношениях, хоть для Соединенных Штатов, России, Китая в наши дни или для европейских стран век назад. Если Германия и Италия хотели занять свое место под солнцем, то Великобритания надеялась избежать упадка и держалась за свою огромную империю. Россия и Франция стремились вернуть себе то, что они считали своим по праву, тогда как Австро-Венгрия боролась за выживание. Военная сила была вариантом, использование которого все рассматривали, но, несмотря на трения, Европе удавалось всегда вовремя остановиться. В 1905, 1908, 1911, 1912 и 1913 гг. Священный союз, уже ослабленный, устоял. Но опасные тенденции нарастали, и в 1914 г. в мире, который стал опасно привыкать к кризисам, европейские лидеры снова оказались перед выбором – война или мир.

И снова им пришлось столкнуться с приступами страха и усилившегося национализма, которые охватывали их общества, а группы, лоббирующие определенные интересы, все более умело раскачивали общественное мнение. В Германии, например, генерал-майор Август Кайм, игравший заметную роль в Военно-морской лиге Германии, основал аналогичную организацию в начале 1912 г. для агитации за увеличение армии. К маю в Wehrverein было 40 тыс. членов и 300 тыс. к следующему лету, а финансирование шло от таких крупных промышленников, как Альфред Крупп. Кайм поддерживал каждый военный законопроект, который шел в рейхстаг, но неизменно говорил, что таких проектов совершенно недостаточно[1454]. В Великобритании в массовой печати продолжали циркулировать статьи о германских планах вторжения и немецких официантах, которые на самом деле кадровые офицеры. Между государствами вспыхивали внезапные информационные войны в печати. В 1913 г. в немецкой прессе поднялся шум, когда французские актеры появились в немецкой военной форме в спектакле под названием «Фриц-улан», в то время как в Берлине следующим летом театр под подходящим названием «Валгалла» планировал поставить мелодраму «Ужас перед Иностранным легионом, или Преисподняя Ад Сиди-бель-Аббеса»[1455]. В начале 1914 г. в одной немецкой газете была опубликована статья ее корреспондента в Санкт-Петербурге, в которой говорилось, что враждебность к Германии в официальных кругах России растет. Российская пресса ответила обвинением немцев в подготовке превентивной войны с Россией. Военный министр Сухомлинов дал воинственное интервью ведущей газете, в котором сказал, что Россия к ней готова[1456].

В начале лета 1914 г. генерал Алексей Брусилов, которому суждено было возглавить одно из немногих успешных наступлений русских в Великой войне, находился на водах на курорте Бад-Киссинген, что на юге Германии, где он и его супруга были поражены увиденным на местном празднике. «На центральной площади, окруженной массой цветов, была выстроена превосходная декорация, изображающая Московский Кремль с его церквями, бастионами и башнями и собором Василия Блаженного на переднем плане». Прозвучал оружейный салют, и великолепный фейерверк осветил ночное небо, а пока оркестр играл государственные гимны России и Германии, а затем увертюру «1812 год» Чайковского, макет Кремля был сожжен дотла. Толпа немцев приветствовала это действо радостными криками, а Брусилов, его жена и небольшая группка их соотечественников стояли молча, огорченные и возмущенные[1457].

И хотя правящие классы по всей Европе часто разделяли националистические настроения своих народов, они также беспокоились об их надежности. Росло число левых политических партий, а в некоторых странах их лидеры открыто придерживались теперь революционных взглядов. В Италии изначальная воодушевленная поддержка войны в Северной Африке быстро сошла на нет среди социалистов и их сторонников; молодой радикал Бенито Муссолини организовывал демонстрации протеста, когда войска уходили на войну, а умеренные лидеры Социалистической партии были изгнаны и заменены более радикальными. На парламентских выборах в Германии в 1912 г. социал-демократы получили 67 новых мест, что вызвало чуть ли не панику среди правых. Лидер консервативного и националистического Аграрного союза опубликовал статью «Если бы я был кайзером», в ней он привел доводы в пользу хорошей победоносной войны, которая даст правительству предлог избавиться от всеобщего избирательного права[1458]. А рабочие были теперь и лучше организованы, и более воинственны. В больших и маленьких городах и в сельской местности Северной Италии пришлось вызывать войска для подавления забастовок и разгона демонстраций. В Великобритании число бастующих рабочих резко возросло с 138 тыс. в 1899 г. до 1 млн 200 тыс. в 1912 г. В то время как эти цифры уменьшились в 1913 г., в первые семь месяцев 1914 г. прошла почти тысяча забастовок зачастую по явно тривиальным поводам. Более того, подобно рабочим на континенте британский рабочий класс оказался все более восприимчивым к революционным идеям и готовым использовать прямые действия, вроде забастовок и саботажа, для достижения политических целей. В начале 1914 г. три самых воинственных профсоюза, представлявшие железнодорожных и транспортных рабочих и горняков, объединили свои силы в тройственный союз. Так как этот союз мог, если бы захотел, закрыть угольные шахты, остановить поезда и парализовать все доки, он стал угрозой британской промышленности и, в конечном счете, мощи Великобритании, что посеяло немалую тревогу среди правящих классов.

На другом конце Европы Россия продолжала предпринимать судорожные шаги, продвигаясь к остальному современному европейскому миру. С убийством Столыпина осенью 1911 г. с политической арены был убран человек, который мог бы втянуть царский режим, несмотря на возражения Николая и его двора, в проведение реформ, пока не стало слишком поздно. Царь, который все больше и больше поддавался влиянию реакционеров при дворе, делал все возможное, чтобы остановить движение России к конституционному правлению. Он назначал покладистых министров правого толка и игнорировал Думу, насколько мог. В начале 1914 г. он привел в смятение умеренных, внезапно уволив премьер-министра Коковцова – «как слугу», сказал один из великих князей, – таким образом убрав одного из немногих оставшихся компетентных министров, нацеленных на проведение реформ[1459]. Преемником Коковцова стал пожилой царский фаворит Иван Горемыкин, милый, реакционно мыслящий государственный деятель, совершенно неспособными руководить Россией в такое неспокойное время и тем более в грядущие времена. Министр иностранных дел Сазонов сказал о нем: «Старик, который давно уже утратил не только способность интересоваться чем-либо, кроме своего собственного спокойствия и благополучия, но и способность принимать в расчет то, что происходит вокруг него»[1460]. У самого Горемыкина не было иллюзий в отношении своих способностей для новой должности. «Совершенно не понимаю, зачем я понадобился, – сказал он ведущему либеральному политику. – Я похож на старую енотовую шубу, которую давным-давно упаковали в сундук и побрызгали камфарой»[1461].

Вдобавок ко всему скандал вокруг Распутина приобретал все более широкий общественный резонанс. В российском обществе бурлили слухи о том, что этот человек оказывал нездоровое влияние на императорскую семью и был в слишком близких отношениях с царицей и ее дочерями. Мать царя рыдала, когда говорила Коковцову: «Моя бедная невестка не сознает, что ведет к гибели и династию, и себя. Она искренне верит в святость этого авантюриста, а мы бессильны отвратить несчастье, которое неизбежно случится»[1462]. Трехсотая годовщина правления династии Романовых выпала на 1913 г., и Николай с Александрой поехали той весной по России, чтобы показаться народу. И хотя императорская чета и их придворные все еще полагали, что простые русские, особенно крестьяне, любят и почитают Романовых, Коковцов, сопровождавший своего царя, был поражен малочисленностью толп людей и заметным отсутствием у них воодушевления. Мартовские ветры были еще холодными, и царь не всегда выходил на остановках. В Москве толпы тоже собрались небольшие, и поползли шепотки о болезненном виде наследника престола, которого нес на руках его казак-телохранитель[1463].

В Думе раскол между консерваторами и радикалами углубился, что привело лишь к бесконечным дебатам и взаимным обвинениям, в то время как демократические партии центра все больше вытеснялись экстремистскими правыми и левыми. Государственный совет, который должен был функционировать как верхняя палата парламента, контролировался старыми реакционерами, видевшими свою роль в создании препятствий любым либеральным мерам, которые предлагала Дума[1464]. Правые говорили о государственном перевороте с целью восстановления неограниченной монархии, в то время как для большинства левых революция казалась единственным способом осуществить перемены. В городах рабочие попадали под влияние крайне левых, включая большевиков. За последние два года перед войной резко возросло число забастовок, которые сопровождались насилием. В сельской местности настроения среди крестьян делались все более зловещими. В 1905 и 1906 гг. во многих регионах России они пытались захватывать усадьбы помещиков. Тогда им это не удалось, но они ни о чем не забыли. Российские национальные меньшинства, будь то Прибалтика, Украина или Кавказ, пришли в движение и самоорганизовывались отчасти в ответ на государственную политику русификации, которая приводила к таким абсурдным ситуациям, когда, например, польские студенты были вынуждены читать свою собственную литературу в русском переводе, и заставляла людей испытывать все большее возмущение.

Реакцией властей на волнения в России было обвинение агитаторов – революционеров или масонов и евреев, между которыми не видели большой разницы. В 1913 г. реакционные министры внутренних дел и юстиции получили одобрение царя, когда в угоду русскому антисемитизму позволили провести суд над киевским евреем Менделем Бейлисом, который якобы осуществил ритуальное убийство христианского мальчика. Доказательства были не только шаткими, но и, как стало очевидно, сфабрикованными. Даже царь и его министры ко времени суда уже знали, что Бейлис невиновен, но решили не останавливаться на том основании, что евреи, как было известно, проводили ритуальные убийства, пусть не в этом случае. Суд вызвал возмущение в либеральных кругах России и за границей, и неуклюжие усилия правительства обеспечить признание Бейлиса виновным – включая арест свидетелей защиты – подорвали доверие к нему еще больше. Бейлис был оправдан и эмигрировал в Соединенные Штаты, откуда и увидел крах старого режима в 1917 г., находясь в безопасности[1465].

К 1914 г. русские и иностранцы описывали Россию как страну, находящуюся на вершине огнедышащего вулкана, который извергся после войны с Японией в 1905–1906 гг., а теперь подспудно снова собирался с силами. «Неумелая рука, – сказал граф Отто фон Чернин – дипломат австро-венгерского посольства в Санкт-Петербурге, – может раздуть пламя и начать большой пожар, если националисты – горячие головы вместе с крайне правыми заключат союз с угнетенными нациями и пролетариатом»[1466]. Русская интеллигенция жаловалась на чувство беспомощности и отчаяния при виде того, как рушится старое общество, в то время как новое было еще не готово родиться[1467]. В войне все чаще видели выход из российской дилеммы, способ сплотить русское общество. Русская аристократия и средние классы сходились друг с другом и правительством только в одном: славном прошлом России и необходимости заново утвердиться в роли великой державы. Поражение, нанесенное Японией, было страшным унижением, и явная слабость России в боснийском кризисе 1908 г., а совсем недавно и в Балканских войнах сплотила либеральную оппозицию с самыми ярыми реакционерами в стремлении способствовать перестройке военной и агрессивной внешней политики[1468]. В прессе и Думе много говорилось об исторической миссии России на Балканах и ее правах на черноморские проливы, даже если это означало войну с Германией и Австро-Венгрией или, как выражались самые горячие националисты, неизбежную борьбу славянской и тевтонской рас[1469]. И хотя депутаты Думы большую часть времени занимались тем, что критиковали правительство, Дума всегда поддерживала военные расходы. «Следует извлекать выгоду из всеобщего воодушевления, – сказал спикер Думы царю весной 1913 г. – Проливы должны принадлежать нам. Война будет принята с радостью, и она послужит лишь повышению авторитета императорской власти»[1470].

Австро-Венгрия – соперник России на Балканах – была в лучшей форме. Ее экономика, по которой сильный удар нанесли неопределенность ситуации и расходы на Балканские войны, в начале 1914 г. начала восстанавливаться, но нарастающая индустриализация привела с собой более многочисленный и более воинственно настроенный рабочий класс. В венгерской половине Дуалистической монархии требования социал-демократов всеобщего избирательного права встретили сопротивление у венгерской аристократии, которая была не готова делиться властью. Весной 1912 г. массовые рабочие демонстрации в Будапеште привели к ожесточенным столкновениям с правительственными силами. В обеих половинах Дуалистической монархии тлели национальные проблемы, как лесной пожар, прорываясь наружу там и сям открытым пламенем. В австрийской части империи русины, которые говорили на языке близком к украинскому и принадлежали к своей собственной церкви, требовали больших политических и языковых прав от своих польских владык, в то время как чехи и немцы схватились в кажущейся нескончаемой битве за власть. Парламент в Вене стал таким непослушным, что австрийское правительство приостановило его деятельность весной 1914 г.; он собрался вновь лишь в 1916 г. В Венгрии Румынская национальная партия требовала уступок, включая большую автономию для преимущественно румынских регионов, с которыми парламент, где главенствовали венгерские националисты, был не согласен. Под влиянием Тисы венгры были, по крайней мере, согласны оставаться под крылом Дуалистической монархии, но все должно было стать иначе, когда Франц-Фердинанд, известный своей антивенгерской позицией, стал бы преемником своего дяди. Весной 1914 г., когда старый император тяжело заболел, будущее монархии выглядело мрачно. Она, по словам посла Германии Генриха фон Чиршки, склонного к пессимизму, «расползалась по швам»[1471]. А с учетом роста власти Сербии Австро-Венгрия должна была направлять больше своих военных ресурсов на юг, что тревожило в Германии разработчиков военных планов, рассчитывавших на свою союзницу в войне против России.

И хотя Германия по многим показателям (например, промышленность и торговля) развивалась хорошо, а население продолжало расти, ее руководство и большая часть народа ощущали необычную неуверенность в последние мирные годы. Страх перед враждебным окружением, рост силы России, активизация Франции, отказ Великобритании уступить в военно-морской гонке, ненадежность собственных союзников, заметное увеличение числа голосов, поданных за Социал-демократическую партию Германии, – все это вызывало большой пессимизм в отношении будущего Германии. Войну все больше считали вероятной, если не неизбежной; Францию – самым реальным противником, но ее партнеры по Антанте, возможно, придут к ней на помощь (хотя Бетман все еще надеялся на улучшение отношений с Великобританией и Россией)[1472]. «Обиду на Германию, – сказал бывший канцлер Бюлов в начале 1914 г., – вполне можно назвать сутью политики Франции». Когда во Франции появилась открытка со словами «merde pour le roi de Prusse» («дерьмо для короля Пруссии» – фр.), написанными в обратном порядке, немецкие дипломаты сочли свои подозрения подтвержденными. Военный атташе Франции в Берлине сообщал о растущем воинственном настроении в обществе, способном породить «взрыв гнева и национальной гордости, который однажды заставит кайзера поднять руку и повести массы на войну»[1473]. Даже мягкий по характеру композитор Рихард Штраус поддался ан тифранцузским чувствам. Он сказал Кесслеру летом 1912 г., что пойдет на войну, когда она начнется. Что, по его мнению, он сможет там делать, спросила его жена. Наверное, неуверенно сказал Штраус, он мог бы служить медбратом. «О, ты, Рихард?! – выпалила его жена. – Ты же не выносишь вида крови!» Штраус выглядел смущенным, но настаивал: «Я буду стараться изо всех сил. Но если французы получат порку, я хочу быть там»[1474].

Среди высшего гражданского руководства Германии Бетман и – что удивительно – кайзер все еще очень хотели избежать войны. (У кайзера появилась новая страсть – археология, и каждую весну он проводил на раскопках на острове Корфу, что несколько облегчало жизнь Бетмана.) Министр иностранных дел Кидерлен, несмотря на свою любовь к воинственным разговорам, тоже был сторонником сдержанности, но в конце 1912 г. он внезапно умер от сердечного приступа. Его преемник Готлиб фон Ягов оказался слишком слаб, чтобы противостоять генералам. «Этот маленький выскочка», как его называл кайзер, был невыразительным человеком маленького роста, выходцем из семьи прусских аристократов. Его главной целью было, по-видимому, защищать интересы Германии любыми доступными ему способами[1475]. Опасно было то, что военные все больше считали войну неизбежной и даже желательной. Многие из них не простили Вильгельму то, что он отступил в марокканском кризисе 1911 г. или не так давно в 1-й Балканской войне. «Они упрекают его, – докладывала имевшая широкие связи баронесса Шпитцемберг, – в «слишком большой любви к миру» и считают, что Германия упустила свой шанс, когда могла бы победить Францию, пока Россия была занята на Балканах»[1476].

Генеральный штаб счел само собой разумеющимся, что в будущем ему придется воевать на суше на два фронта. Шлифен умер в январе 1913 г., и его последними словами были «только укрепляйте правый фланг», но его стратегические идеи все еще влияли на военное планирование Германии. Его преемник на посту начальника Генерального штаба Мольтке, верный своей пессимистичной натуре, был полон сомнений относительно того, сможет ли Германия одолеть в войне своих врагов, особенно если ей придется воевать одной, без союзников. Несмотря на свои изначальные опасения в отношении призыва на военную службу представителей рабочих классов, Мольтке теперь выступал за рост численности армии, и к нему присоединилось растущее поколение офицеров, среди которых был Эрих фон Людендорф – один из честолюбивых и умных представителей среднего класса, которые теперь прокладывали себе дорогу в Генеральный штаб. В то время как один военный законопроект прошел в рейхстаге летом 1912 г., осенний кризис 1-й Балканской войны, который показал слабость Австро-Венгрии, равно как и готовность России провести мобилизацию, выдвинул новые требования к правительству, сформулированные для Мольтке Людендорфом: быстрое увеличение численности армии и количества боевой техники и формирование специальных пулеметных подразделений. Язык требований был паникерским; в них сухо говорилось о «надвигающейся мировой войне»[1477].

8 декабря 1912 г. когда ситуация на Балканах оставалась напряженной, произошло то, что с тех пор стало одним из самых спорных инцидентов на пути к Великой войне: военный совет кайзера в его дворце в Потсдаме. В то утро Вильгельм прочел депешу от своего посла в Лондоне, который сообщал, что Грей и военный министр Великобритании Холдейн предупредили, что в случае начала всеобщей войны на континенте Великобритания почти наверняка вмешается, чтобы помешать Германии уничтожить Францию. В то время как такая вероятность никак не могла быть новостью для кайзера, он пришел в ярость от дерзости Великобритании. Он также испытывал чувство, будто его предали: в окончательной грядущей войне между тевтонцами и славянами британцы будут не на стороне тевтонцев, а вместе с галлами. Он поспешно созвал нескольких из своих самых доверенных советников – все военные, включая Мольтке, Тирпица и его помощника адмирала Георга фон Мюллера. Согласно записям в дневнике Мюллера, который является самым лучшим документом, кайзер довольно долго разглагольствовал. Он полагал, что хорошо бы получить разъяснения по позиции Великобритании; с настоящего момента Германии придется воевать с Великобританией и Францией вместе. «Флот, естественно, должен подготовиться к войне против Англии». Австро-Венгрия, продолжил он, должна будет заняться сербами, что почти наверняка вовлечет в конфликт Россию, и Германия не сможет избежать войны и на этом фронте. Поэтому Германии следует собрать вокруг себя каких только можно союзников – он надеялся на Румынию и Болгарию и, возможно, Османскую империю. Мольтке согласился с тем, что войны избежать не удастся (и ни один из присутствовавших на это не возразил), но сказал, что немецкую прессу следует использовать для того, чтобы создать в обществе правильный настрой. Тирпиц, который, видимо, никогда не хотел, чтобы его любимый флот использовали в военных действиях, сказал, что он предпочел бы, чтобы войну можно было отложить на полтора года. Мольтке язвительно ответил, что «флот не будет готов даже тогда», и предупредил, что положение армии станет ослабевать со временем по мере усиления ее врагов. «Война – чем скорее, тем лучше». И хотя слишком многое можно понять из факта поспешного созыва военного совета в момент кризиса, ужасает то, насколько быстро и легко присутствовавшие на нем согласились с тем, что надвигается война[1478].

В памятной записке, которую Мольтке написал Бетману вскоре после этого совета, он также предупредил, что важно убедить общественное мнение в Германии в том, что война справедливая и она необходима.

«Если война произойдет, то не может быть никаких сомнений в том, что основной груз ответственности ляжет на плечи Германии, за которую с трех сторон ухватятся ее противники. Тем не менее мы можем в нынешних условиях с уверенностью смотреть в лицо даже еще более трудным задачам, если сумеем сформулировать повод для объявления войны таким образом, чтобы народ сообща и с воодушевлением взял в руки оружие»[1479].

В кризис 1914 г. все правительства должны были прикладывать максимум усилий к тому, чтобы их народы выглядели невиновной стороной конфликта.

Полный воодушевления после совета, кайзер приказал подготовить новые законопроекты об армии и флоте. Бетман был в ужасе отчасти потому, что он не знал, как он будет обеспечивать их финансирование. «Кайзер собрал военный совет, на котором присутствовали его верные паладины из армии и флота, разумеется за спиной Кидерлена и моей, и приказал готовиться к новому увеличению численности армии и флота». Он сумел убедить Вильгельма не идти навстречу требованию Тирпица строить еще три новых крейсера в год. В 1913 г. в своем новогоднем обращении к армейским военачальникам кайзер с гордостью сказал: «Флот уступит армии главную долю имеющихся финансов»[1480]. Армия сумела набрать в свои ряды еще 136 тыс. человек, и к 1914 г. регулярная армия Германии составляла 890 тыс. человек. (На востоке, однако, простиралась Россия, у которой уже была армия численностью 1,3 млн человек, а так как ее население было в три раза больше населения Германии, то и резерв потенциальных солдат был гораздо больше.) По мнению кайзера, Бетман теперь уже согласился с мыслью о войне, и, как Жюль Камбон сообщал осенью 1913 г. в Париж: «Кайзер пришел к тому, что стал верить в неизбежность и даже необходимость войны с Францией»[1481].

Рост численности солдат Германии, безусловно, беспокоил ее врагов. Россия уже увеличивала численность своей армии, задерживая призывников еще на несколько дополнительных месяцев, и проводила пробные мобилизации наряду с расширением сети железных дорог. В 1913 г. в ответ на шаги Германии с одобрения и благодаря крупному займу от Франции царь утвердил новую десятилетнюю «Большую программу», которая должна была сразу увеличить численность армии в мирное время более чем на 200 тыс. человек, а в дальнейшем ожидались еще повышения ее численности и появление новых формирований. Окончательный вариант программы был утвержден 7 июля 1914 г.[1482]

Французы приняли свои собственные меры как ответ на вызов Германии. Планы Жоффра были рассчитаны на достаточное количество войск, готовых к началу военных действий как для отражения любого нападения Германии, так и осуществления своего собственного вторжения в Германию. Так как к 1914 г. Германия могла выставить на поле боя более многочисленную армию, Франция должна была либо изменить свои планы и вести оборонительную войну, которая противоречила стратегической доктрине армии, либо увеличить численность солдат в собственной армии. Для военных и их сторонников второй вариант был предпочтительнее, но он сталкивался с демографической проблемой Франции. В армию могло быть призвано больше новобранцев каждый год – что и происходило до этого момента, – но, имея население 39 млн человек, Франция имела гораздо меньший потенциал для набора рекрутов, чем Германия с ее 68-миллионным населением. Поэтому военное министерство выступило с предложением увеличить численность армии, удлинив срок службы призывников с двух до трех лет. «Трехлетний закон» снова вызвал разногласия в республике по поводу характера и роли военных. В то время как правые и сами военные поддерживали более многочисленную армию, социалисты и многие радикалы выступили с нападками на закон как попытку военных создать профессиональную армию со скорее реакционными, нежели правильными республиканскими ценностями. Жорес выступал со страстными речами в поддержку народного ополчения. Военные и правые указывали на угрозу со стороны Германии и отмечали, что французская армия уже испытывает опасный недостаток войск на родине в Европе, потому что была вынуждена послать войска для усмирения Марокко, где местные жители оказывают сопротивление французской власти[1483]. По мнению Жоффра, закон поможет увеличить численность французских солдат до 700 тыс. человек. У Германии по-прежнему будут в наличии 870 тыс. солдат, но достаточное их количество будет находиться на Восточном фронте лицом к лицу с русскими, и равновесие сил на западе качнется в пользу Франции[1484]. Более долгий срок службы также давал возможность улучшить подготовку солдат, которая давно уже вызывала озабоченность[1485]. И хотя закон был принят в июле, дебаты продолжались и в 1914 г. и во французском парламенте, и в прессе.

Во Франции также разгорелся один из тех сложных скандалов, которые были столь типичны для Третьей республики. То, что в 1911 г. началось как постыдная история о финансовой коррупции среди министров правительства, развилось в согласованную кампанию против Жозефа Кайо, которого националисты всегда подозревали в том, что он готов идти на компромисс с Германией и, быть может, даже подкуплен ею. Ходили слухи, что редактор консервативной «Фигаро» заполучил компрометирующие документы о сложной личной жизни Кайо, а также доказательства того, что он использовал свое положение министра юстиции для создания препятствий в расследованиях коррупционных дел.

Тем не менее Франция с учетом ее недавней истории казалась относительно спокойной и стабильной в последние два мирных года. Страна, как считали и иностранцы, и сами французы, переживала возрождение национального самосознания и чувства уверенности. Марокканский кризис 1911 г. убедил французское общественное мнение – и левых, и правых – в том, что Германия – это непримиримый враг, который никогда не перестанет грозить Франции. (То, что Франция сделала многое, чтобы спровоцировать этот кризис, просто не принималось в расчет; французские комментаторы неизменно предполагали, что их страна – невиновная сторона конфликта.) В летние месяцы 1911 г., когда кризис достиг пика, военное министерство получало сотни заявлений от солдат с просьбой восстановить их на действующей службе. «Мне сказали, что я слишком стар для того, чтобы командовать, – написал один генерал. – Я просто прошу, чтобы меня послали на границу как кавалериста, чтобы показать молодым солдатам Франции старого дивизионного командира, кавалера grand»-croix de la Legion d'Honneur (большой крест Почетного легиона – фр.), который знает, как надо умирать»[1486]. Студенты, которые десятью годами ранее могли быть циничными, уставшими от жизни, подозрительными к чувству гордости за народ и прошлое Франции, теперь говорили о том, что готовы пожертвовать ради нее жизнью. В Латинском квартале 3 тыс. студентов вышли на демонстрацию, скандируя «Vive l'Alsace! Vive la Lorraine!» («Да здравствует Эльзас! Да здравствует Лотарингия!» – фр.), а в парижских театрах стали популярны патриотические пьесы. В сельской местности наблюдатели отмечали новый воинственный настрой среди крестьян[1487]. Жанна д'Арк, которую превозносили в 1909 г., снова стала популярна. Однако на этот раз врагом были не англичане. «Вильма говорит, что в ее окружении все помешаны на войне, – сообщал в 1913 г. Гарри Кесслер о своей сестре, которая жила в Париже. – Все убеждены, что победят нас»[1488]. Когда Герману Цеппелину пришлось совершить вынужденную посадку во французском городке весной 1913 г., толпы местных жителей забросали его команду камнями. Правительство Франции принесло свои извинения за «плохое» поведение. Вильгельм в гневе написал: «Поистине мягко сказано! Это просто по-плебейски нецивилизованное поведение, как в стране варваров! Все это происходит благодаря антигерманской пропаганде!»[1489] Дело Заберна несколькими месяцами позже, когда немецкие офицеры презрительно отнеслись к жителям Эльзаса, получило широкое освещение во французской прессе, которая увидела в нем еще один пример прусского милитаризма[1490]. (Мольтке счел воинственность французской прессы полезной для дальнейшего оправдания увеличения численности армии Германии.)[1491]

Новые настроения во Франции особенно ярко выражал один человек – Раймон Пуанкаре, ведущий консервативный политик, который в январе 1912 г. стал премьер-министром, когда Кайо после второго марокканского кризиса был смещен со своей должности. В начале 1913 г. Пуанкаре был избран президентом, и на этом посту он удерживался до 1920 г. Возможно, оттого, что был родом из Лотарингии, большая часть которой отошла к Германии после 1871 г., Пуанкаре стал страстным французским националистом, полным решимости прекратить разногласия внутри французского общества и вернуть Франции ее законное место в мире. И хотя он утратил изначально пылкую католическую веру, принимал церковь как общественный институт, важный для большинства своих сограждан. Как премьер-министр он сделал многое, чтобы нейтрализовать давние конфликты между католиками и антиклерикалами по вопросу об образовании, поддержав светские школы и настаивая на толерантности в отношении школ религиозных[1492]. Мир, полагал он, выиграет многое от влияния Франции. «Мудрость, хладнокровие и достоинство, – сказал он, выступая с речью в 1912 г. – Вот характерные черты французской политики. Поэтому давайте попытаемся сохранить и усилить жизненную энергию нашей страны, и я говорю не только о ее военной и военно-морской мощи, но прежде всего об этой политической уверенности и этом чувстве национального единства, которые дают народу величие, славу и бессмертие»[1493]. И хотя, будучи человеком, ценившим здравомыслие, он был против войны, он также считал необходимым сделать французские вооруженные силы сильнее. Он стал кем-то вроде героя для французских националистов, так что был отмечен всплеск популярности имени Раймон, которым нарекали при крещении французских младенцев.

Сам Пуанкаре не был ни Наполеоном, ни Шарлем де Голлем, хотя всегда сознавал, что хорошо выглядит в общественном мнении. Будучи полной противоположностью человеку яркому, бросающемуся в глаза, – невелик ростом, аккуратен, суетлив и строг, – он вместе с тем был умным и исключительно трудолюбивым. По-видимому, это была семейная традиция. Со стороны обоих родителей он был выходцем из буржуазных семей, члены которой становились судьями, государственными служащими, профессорами или, как его отец, инженерами. Его двоюродным братом был Анри Пуанкаре – один из ведущих математиков Франции. Раймон со своей стороны отличился в парижском лицее и в возрасте 20 лет стал самым молодым адвокатом во Франции в 1880 г. И хотя он пошел по пути других честолюбивых молодых людей и перешел в журналистику и политику, юридическое образование привило ему уважение к формам и процессам. На людях Пуанкаре был невозмутим и спокоен. Жесткий радикал Жорж Клемансо, который его терпеть не мог, назвал его «деятельным маленьким человечком, холодным, неприятным и не храбрым»[1494]. Это, как и многое из того, что сказал Клемансо, было несправедливо. В политике до 1914 г. и в страшные дни Великой войны Пуанкаре продемонстрировал и храбрость, и силу духа. И даже Клемансо никогда не мог обвинить его в коррупции, как многих других политических деятелей в Третьей республике.

Пуанкаре, что необычно для его времени и класса, был феминистом и ярым поборником прав животных. Например, он отказывался участвовать в традиционной охоте, которая проводилась в загородном поместье президента. Он любил искусство, театр и музыку особенно, и в 1909 г. стал членом Французской академии[1495]. Его многочисленные дневники также характеризуют его как человека эмоционального и чувствительного (он плакал, когда был избран президентом), которого часто ранили проявления неуважения и нападки его врагов. Когда сразу после Рождества 1912 г. он объявил, что будет баллотироваться на пост президента, на него со злобными нападками обрушились радикалы и левые. Говорили, что у его жены (замужество с Пуанкаре было ее вторым браком) было сомнительное прошлое, и даже ходили сплетни, будто она выступала в кабаре или цирке[1496]. Клемансо утверждал, что она была замужем за почтальоном, которого Пуанкаре отправил в Северную Америку. «Вы желаете спать с мадам Пуанкаре? – имел обыкновение громко говорить Клемансо. – Хорошо, мой друг, будет устроено»[1497]. Такие нападки так бесили Пуанкаре, что однажды он вызвал Клемансо на дуэль. (К счастью для первого, она так и не состоялась, так как Клемансо был опытным дуэлянтом.)

Когда Пуанкаре стал президентом, он решил максимально использовать имеющиеся у него полномочия и заниматься иностранными делами самостоятельно. Он каждый день приходил в министерство иностранных дел, принимал послов, зачастую по собственной инициативе, писал депеши и назначал доверенных друзей на ключевые зарубежные посты. В качестве министров иностранных дел он выбирал людей, которые были готовы играть вторую скрипку. 12 июля 1914 г., незадолго до начала последнего кризиса в Европе, эту должность занял умеренный социалист Рене Вивиани, хотя не обладал для этого подходящими качествами, если не считать патриотизма и красноречия. Он очень мало разбирался в иностранных делах и был склонен винить своих чиновников, когда допускал ошибки, тогда как Пуанкаре просто запугивал его. Пуанкаре слегка раздражало невежество Вивиани в дипломатии – тот не знал даже такой основной вещи, как название министерства иностранных дел Австро-Венгрии. «Когда он читает телеграммы из Вены, – выражал свое недовольство Пуанкаре, – он не может сказать Ballplatz, произнеся его как Bol-platz или Baliplatz»[1498].

Решимость Пуанкаре контролировать внешнюю политику Франции не всегда претворялась в практическую политику или руководство. Из Лондона Пол Камбон, который в конечном счете, стиснув зубы, стал его уважать, обвинил его в том, что его «ясная речь находится на службе путаных мыслей»[1499]. Пуанкаре не хотел войны, но его целью было сделать Францию сильной и более напористой в Европе, а также на Ближнем Востоке, где у Франции уже была большая заинтересованность в территориях Османской империи – Сирии и Ливане. В своем инаугурационном обращении к французскому парламенту в феврале 1913 г. он сказал, что мир возможен только в случае, если страна будет всегда готова к войне. «Ослабленная Франция, Франция, открытая по своей собственной вине вызовам, унижению, уже не будет Францией»[1500].

Пуанкаре тем не менее был готов добиваться ограниченной разрядки в отношениях с Германией. Сожалея об утраченных провинциях – Эльзасе и Лотарингии, он тем не менее не хотел использовать войну, чтобы их вернуть[1501]. Франция сотрудничала с Германией во время кризисов на Балканах в 1912 и 1913 гг., а в январе 1914 г. Пуанкаре обедал в посольстве Германии в Париже и был первым французским главой государства, который это сделал со времен войны 1870 г. Пуанкаре, по-видимому, даже надеялся, что система союзов, разделяющая Европу на два лагеря, может каким-то образом принести какую-то стабильность и дать возможность европейским державам разрабатывать договоры для мира, выходящие за рамки Европы, например по разделению Османской империи[1502]. В то же самое время он считал, как и многие из его соотечественников, что немцы – задиры, с которыми надо вести себя твердо. Он прочел Вивиани одно из своих частых наставлений: «С Германией всегда необходимо быть непреклонным и решительным; ее дипломатия склонна блефовать, и она всегда испытывает нас, чтобы посмотреть, полны ли мы решимости сопротивляться или мы склонны уступить»[1503]. К 1914 г. Пуанкаре стал более пессимистично смотреть на возможность работы с Германией. «Все больше и больше, – написал он в своем личном дневнике, – Германия воображает, что ей предначертано главенствовать в мире, что так называемое превосходство германской расы, все увеличивающееся число жителей рейха и продолжающееся давление экономической необходимости создают для нее исключительные права среди народов». Он также начал сомневаться в том, что в любом будущем кризисе Германия пойдет на уступки[1504].

Это сделало дружеские отношения Франции более, чем когда-либо, ключом к поддержанию ее величия и положения в мире. Военный союз Франции с Россией нужно было вскармливать и углублять. С одобрения Пуанкаре займы Франции на строительство российских железных дорог за два года до войны увеличились приблизительно на 500 млн франков[1505]. Он уверил Извольского, который все еще был послом России в Париже, что тот использует свое влияние на внешнюю политику Франции, чтобы гарантировать «самые тесные связи с Россией»[1506]. Он также был верен своему слову, назначив непоколебимого французского националиста Делькассе, которого Германия вынудила уйти со своего поста во время первого марокканского кризиса, послом Франции в Санкт-Петербурге. Пуанкаре также взял себе за правило посещать Россию, и впервые он сделал это, когда был еще премьер-министром. «Император Николай, – сказал Сазонов, – часто ценил в других те качества, которыми не обладал сам, и был особенно поражен решимостью и силой воли премьер-министра Франции»[1507].

Пуанкаре также разделял широко распространенную точку зрения, что Антанту следует сделать еще сильнее, связав Великобританию военными обязательствами и с Францией, и с Россией. Проблема была в том, что Великобритания, в которой внешнюю политику твердо проводил Грей, проявляла мало интереса к каким-либо шагам, кроме уверений в доброй воле и поддержке. Еще большее беспокойство вызывала внутренняя политика Великобритании, которая была сильно похожа на политику Франции в худшие времена. Там был даже сложный финансовый скандал с Ллойд Джорджем и несколькими другими ведущими либеральными политиками, которых консерваторы с воодушевлением обвинили в использовании закулисной информации с целью покупки акций компании Маркони, которая должна была получить контракт на постройку правительственных радиостанций на территории всей Британской империи. И хотя парламентское расследование выявило, что обвиняемые невиновны, отчасти потому, что купили акции только американского филиала этой компании, который не извлекал выгоды из этого контракта, ситуация выглядела некрасивой и нанесла ущерб репутации Ллойд Джорджа и других, равно как и правительства в целом. В 1913 и первой половине 1914 г., которая была даже еще более тревожной для англичан и их союзников, Великобритания пережила глубокие и острые социальные и политические потрясения с бурными демонстрациями, бомбами, баррикадами и даже вооруженным ополчением. И ирландский вопрос снова встал ребром настолько, что перед Великобританией впервые с XVII в. встала проблема возможности гражданской войны.

Монархом, который в то время возглавлял вдруг ставшую беспокойной Великобританию, был Георг V, который в 1910 г. унаследовал трон после Эдуарда VII. Во многом он был противоположностью своего отца. У него были простые вкусы, он не любил зарубежные страны и скучал в светском обществе. Его двор, как он сам с гордостью говорил, был скучным, но респектабельным. С таким королем не будет скандалов с любовницами или неподходящими друзьями. Внешне он очень походил на своего двоюродного брата – русского царя (их двоих часто путали), а в поведении оставался морским офицером, которым всегда был. Он управлял своим двором, как кораблем, с вниманием к форме одежды, заведенному распорядку и пунктуальности. Он был предан своей жене, но ожидал от нее подчинения своим приказам. Ему нравилось, как она одевалась в то время, когда он познакомился с ней в 1890-х гг., и поэтому до самой своей смерти в 1953 г. она носила длинные платья. «Парижская публика сходила по ней с ума, – сообщал придворный после визита королевской четы в начале 1914 г., – и ходили слухи, что ее старомодные шляпки и платья ранней Викторианской эпохи войдут в моду в следующем году!»[1508] И хотя Георг считал свою должность бременем и боялся выступать с ежегодным обращением к нации, он выполнял свои обязанности добросовестно. Он также понимал и принимал тот факт, что он является конституционным монархом, обязанным прислушиваться к советам своих министров. Его собственная политика была политикой сельского сквайра, принадлежащего к тори и испытывающего инстинктивное отвращение ко всему, что отдает социализмом, и он подозревал, что многие ведущие либеральные политики на самом деле не джентльмены, включая премьер-министра, хотя ему нравился Асквит и к нему он питал уважение[1509].

Герберт Асквит, который занимал эту должность в то время, когда Великобритания шла от мира к войне, был умным и честолюбивым человеком, родом из богатой семьи торговца шерстью, проживавшей на севере Англии. Его счастливое детство внезапно закончилось со смертью отца, который оставил свою семью зависимой от благотворительности братьев своей жены. Герберта и одного из его братьев взял к себе один из дядьев, а затем передал их в другие семьи, пока они учились в школе в Лондоне. В отличие от своего болезненного брата Герберт преуспел, получив престижную стипендию для учебы в Баллиольском колледже Оксфордского университета, который был известен как кузница общественных деятелей[1510]. Там Асквит заработал себе репутацию умного и прилежного студента, а также серьезного участника дебатов – эти качества сослужили ему хорошую службу, когда он начал свою чрезвычайно успешную карьеру юриста. Он женился в молодом возрасте по любви и, по всем отзывам, был любящим отцом и мужем. Но к моменту смерти своей первой жены от тифа в 1891 г. Асквит уже влюбился в Марго Теннант – бойкую и своенравную дочь очень богатого бизнесмена. Марго, которая была интеллектуальным и социальным снобом, имела репутацию женщины, славящейся откровенностью, которая часто граничила с грубостью, физической силой – она обожала охотиться с собаками – и непредсказуемостью. Асквит оказался рядом с ней за столом на банкете в палате общин за несколько месяцев до смертельной болезни своей жены. «Страсть, – сказал он своему другу позже, – которая приходит, я думаю, к каждому раз в жизни, пришла ко мне и поработила меня». (Еще раз он точно так же будет порабощен в 1914 г.) Марго нашла, что он напоминает ей Оливера Кромвеля (который возглавлял парламентские войска против короля в гражданской войне), и почувствовала, что «это человек, который способен помочь мне и понять все»[1511]. На самом деле она колебалась более двух лет после того, как Асквит впервые сказал ей о своей любви, что произошло через несколько недель после похорон его жены. В 1894 г., перебрав других своих поклонников, Марго решила – внезапно, как она часто делала, – выйти за него замуж. Она занялась воспитанием своих пасынков (которые далеко не всегда ценили ее деспотические методы) и продвижением многообещающей политической карьеры Асквита.

В 1886 г. Асквит был выбран в парламент от Либеральной партии и за последующие годы неуклонно поднимался вверх в партийной иерархии и в английском обществе, приобретая новых влиятельных друзей, включая саму Марго, в кругах крупной буржуазии и аристократии. Когда в конце 1905 г. либералы вернулись во власть, Асквит стал канцлером казначейства, а затем в 1908 г. – премьер-министром. Он был талантливый лидер, умевший удерживать вместе разношерстную группу либералов, в которую входили пацифисты и радикальные реформисты, такие как Ллойд Джордж, с одной стороны, и империалисты вроде Грея – с другой. Когда в последние мирные годы разгорелась борьба между Черчиллем и Ллойд Джорджем за проект государственного бюджета для военно-морского флота на 1914–1915 гг., Асквиту удалось сдержать ее. Черчилль, который стал первым лордом адмиралтейства в 1911 г., теперь пошел на попятную и способствовал выделению больших ассигнований на военно-морской флот, тогда как его давний союзник Ллойд Джордж, ставший канцлером казначейства, был полон решимости стоять на своем. Их спор был окончательно разрешен лишь в январе 1914 г., когда при поддержке Асквита Черчилль добился увеличения ассигнований, как и хотел.

Асквит также был способен проявить значительное политическое мужество в продолжительной политической борьбе между палатой общин и палатой лордов по вопросу бюджета, предложенного Ллойд Джорджем в 1909 г., или во времена последовавших жестоких кризисов. Однако к 1914 г. он уже явно меньше, чем когда-то, интересовался обычными, но жизненно важными деталями политики. Политические враги дали ему прозвище «Подождем и посмотрим» за его склонность отсрочивать решения, чтобы добиться консенсуса, что превращалось в отсрочку ради нее самой. Его большой друг и товарищ по Либеральной партии Ричард Холдейн, который был военным министром в 1905–1912 гг., заметил: «Лондонское общество сделалось очень привлекательным для него, и он постепенно стал отходить от суровых взглядов на жизнь, которые мы с ним разделяли долгое время»[1512]. Другой давний друг назвал его «красным и надутым – совершенно не таким, каким он всегда был»[1513].

К сожалению, когда энергия Асквита стала убывать, его правительство столкнулось со все более неподатливыми внутренними проблемами. Пока шла борьба между английскими рабочими и их работодателями, разразился новый конфликт между женщинами всех классов и всех политических убеждений, которые требовали для себя избирательного права, и их противниками, среди которых, помимо всех прочих, был и сам Асквит. Мнения министров его кабинета по этому вопросу разделились. В то время как большинство суфражисток были мирными и относительно законопослушными, громкоголосое радикальное меньшинство, возглавляемое вызывающей опасения миссис Панкхерст и ее такой же непримиримой дочерью Кристабель, начало борьбу, используя разнообразные оригинальные средства. Их сторонницы мешали проведению митингов, плевались в противников предоставления избирательного права женщинам, приковывали себя к оградам, надоедали министрам правительства, резали картины в художественных галереях и разбивали окна даже на самой Даунинг-стрит. «Меня чуть не стошнило от ужаса», – пожаловалась Марго Асквит[1514]. В 1913 г. бомбой был уничтожен новый дом, который строил Ллойд Джордж на окраине Лондона, хотя он поддерживал предоставление женщинам избирательного права. Между январем и июлем 1914 г. воинствующие суфражистки подожгли более ста зданий, включая церкви и школы. Когда женщин ловили и приговаривали к тюремному заключению, они отвечали тем, что объявляли голодовку. В этом движении появилась первая мученица в 1913 г., когда одна из суфражисток бросилась под ноги коня короля Георга V на Дерби, и власти, по-видимому, какое-то время хотели увеличить число таких мучениц, позволив полиции грубо обращаться с женщинами-демонстрантками и насильно кормить объявивших голодовку. К лету 1914 г. Асквит был готов отказаться от противодействия и внести законопроект об избирательном праве для женщин в парламент, но вмешалась Великая война, и избирательному праву для женщин пришлось подождать.

Самым опасным для Великобритании в те годы был ирландский вопрос. Требования автономии для Ирландии набирали силу, особенно на католическом юге. Одно крыло либералов, следуя примеру своего великого вождя Гладстона, сочувствовало им, но политическая необходимость тоже играла свою роль. После выборов 1910 г. у правительства либералов больше не было большинства, и оно зависело от голосов ирландских националистов. В начале 1913 г. правительство внесло на рассмотрение законопроект об автономии Ирландии, по которому Ирландия получила бы свой собственный парламент внутри федеральной Великобритании. К сожалению, важное меньшинство в Ирландии, главным образом те протестанты, которые были в меньшинстве в Ольстере в северной части острова, не хотели автономии, которая оставит их под властью католиков; и в сопротивлении им выразила поддержку большая часть Консервативной партии Великобритании, включая ее лидера Бонара Лоу, который сам был протестантом родом из Ольстера.

Вопрос об ирландской автономии разделил британское общество; старые друзья переставали здороваться друг с другом, люди отказывались сидеть рядом за столом на званых обедах. Однако это все было всего лишь пеной на поверхности гораздо более зловещих глубинных течений. В 1911 г. в Ирландии ольстерские юнионисты, как они любили себя называть, издали программу, в которой провозгласили, что готовы сформировать собственное правительство, если будет принят закон об автономии Ирландии. В начале 1912 г. первые военизированные отряды добровольцев стали заниматься военной подготовкой и учиться владеть оружием – пример, которому вскоре последовали сторонники автономии Ирландии на юге. В конце сентября почти 300 тыс. человек из Ольстера подписали договор – некоторые явно своей кровью, – дав клятву провалить автономию. Из Великобритании их открыто поощряли Бонар Лоу и другие видные консерваторы, используя безрассудно возбуждающие и провокационные формулировки. В июле 1912 г. Лоу и многие его коллеги из палаты общин вместе с рядом консервативно настроенных пэров присутствовали на большом съезде в Бленхеймском дворце герцога Мальборо. В длинной и страстной речи Лоу заявил, что правительство ведет себя неконституционно, предлагая автономию Ирландии, и – что звучало как угроза, им неоднократно повторяемая, – обвинил его в том, что оно рискует развязать гражданскую войну. «Не могу себе представить, – заключил он, – на какое сопротивление пойдет Ольстер, в котором я не буду готов поддержать его и в ко тором его не поддержит подавляющее большинство британского народа»[1515]. Пока Лоу подливал масла в огонь, которого, по его словам, он страшился, другой бывший житель Ольстера – сэр Генри Вильсон, начальник военных операций в военном министерстве, ненавидевший Асквита (Пьяницу), да и большинство либералов подбадривали наиболее ярых сторонников Ольстера, строивших планы захвата власти силой в случае введения закона о самоуправлении Ирландии[1516]. (Его вполне могли бы уволить, что, очевидно, возымело бы разрушительное действие на развертывание военных сил Великобритании в начале Великой войны.) Более того, Вильсон поставлял консерваторам конфиденциальную информацию об армии и ее реакции на кризис. Так как многие офицеры и военнослужащие рядового и сержантского составов были родом из Ольстера или протестантских семей с юга, кризис вокруг автономии Ирландии вызвал у них сильное беспокойство в связи с тем, что им, возможно, придется выступить против своих мятежных соотечественников.

В марте 1914 г. кризис еще более обострился. Палата общин дважды передавала законопроект об автономии Ирландии в палату лордов, где доминировали пэры-юнионисты, которые каждый раз его отвергали. Асквит предложил компромисс: не включать временно в территорию, подпадающую под ирландскую автономию, шесть графств Ольстера, но оппоненты отказались такую возможность рассматривать. Действительно, среди членов палаты лордов возникло движение за то, чтобы оказать давление на правительство путем отклонения законопроекта, разрешающего существование армии, который принимали без обсуждения каждый год с 1688 г., и Лоу, безусловно, играл с идеей о поддержке «твердолобых пэров», как их стали называть. (В американской политике недавнего времени есть параллель – отказ республиканцев разрешить правительству принять повышенный «потолок долга», чтобы оно могло осуществлять заем денежных средств, необходимых ему для функционирования.) В тот же месяц произошел самый тревожный инцидент – так называемое восстание в Куррахе среди английских армейских офицеров, расквартированных на юге Ирландии. В результате глупости, неразберихи и, возможно, враждебности со стороны военного министра – некомпетентного сэра Джона Сили и главнокомандующего войсками в Ирландии сэра Артура Паджета офицеры на военной базе в Куррахе были предупреждены о том, что могут получить приказ предпринять военные действия против Ольстерских добровольческих сил, а в случае нежелания делать это они могут уклониться или уйти в отставку. Несколько десятков офицеров дали ясно понять, что они уйдут в отставку, и тогда Сили позволил себя уговорить послать им уверения в том, что их не попросят силой претворять в жизнь в Ольстере закон об автономии. Асквит предпочел не «продавливать» этот вопрос, но освободил Сили от занимаемой должности и взял на себя функции военного министра.

Когда в 1914 г. лето сменило весну, либералы и консерваторы по-прежнему продолжали оставаться далекими друг от друга, а в Ирландии оружие продолжало поступать к обеим сторонам конфликта и не прекращалась военная подготовка. В июле, сделав последнюю попытку прийти к компромиссу, король созвал в Букингемском дворце совещание лидеров обеих сторон. Британские правящие классы, общественность и пресса были почти полностью заняты ирландским вопросом и не обращали внимания на то, что происходило в Европе, даже когда Франц-Фердинанд – наследник австрийского престола – был убит в Сараеве 28 июня. Асквит, который теперь влюбился в молодую женщину гораздо моложе себя по имени Венеция Стенли, впервые упомянул о нарастающем кризисе на континенте в своих ежедневных письмах к ней лишь 24 июля, в день завершения совещания в Букингемском дворце еще одним провалом. И если англичане не замечали, что делается у их соседей, европейские страны пребывали в остолбенении от зрелища британского общества, явно балансирующего на грани гражданской войны. Как сказал русский царь английскому послу, он находил ситуацию в Великобритании трудной для понимания и выразил надежду, что она не окажет влияния на позицию Великобритании в международных делах[1517]. Германия и Австро-Венгрия имели иную точку зрения; если повезет, Великобритания окажется слишком разъединенной внутренне, чтобы воевать в случае начала войны[1518].

В начале 1914 г. это казалось большинству европейцев не более вероятным, чем в прошлое десятилетие. Конечно, продолжала существовать напряженность: Великобритания и Германия по-прежнему участвовали в военно-морской гонке, Франция и Германия не приблизились ни на шаг к более дружественным отношениям, а Россия и Австро-Венгрия по-прежнему маневрировали друг против друга на Балканах. К 1914 г. русские националисты уже усердно баламутили русинов в австрийской Галиции, что и раздражало, и беспокоило Вену[1519]. (Это имело и положительные и отрицательные стороны; монархия также поощряла католических священников переходить границу и обращать в свою веру русинов на территории России.) И внутри альянсов тоже существовали очаги напряжения. После Балканских войн отношения между Германией и Австро-Венгрией ухудшились; немцы считали, что их союзники безрассудно рисковали войной с Россией, тогда как в Австро-Венгрии были возмущены тем, что Германия оказалась плохим другом. Монархия также негодовала, видя растущие капиталовложения и влияние Германии на Балканах и в Османской империи. Несмотря на Тройственный союз, Италия и Австро-Венгрия продолжали соперничать за влияние в Албании, а общественное мнение в Италии по-прежнему было обеспокоено правами италоговорящих подданных Дуалистической монархии. Отношения между этими двумя державами достигли такой низкой отметки к лету 1914 г., что ни итальянский король, ни официальный представитель Италии не присутствовали на похоронах Франца-Фердинанда. В 1912 г. Германия и Австро-Венгрия договорились обновить Тройственный союз, быть может, для того, чтобы уверить друг друга в своей надежности, а также чтобы удержать в нем Италию.

«Члены Антанты, – сказал русский посол в Германии, – всегда находятся в согласии между собой; однако Тройственный союз – полная противоположность. Если Австро-Венгрия задумает что-то, то она торопится осуществить задуманное. Италия иногда примыкает к другой стороне, а Германия, которая объявляет о своих намерениях в самый последний момент, главным образом вынуждена поддерживать своих союзников, будь то к лучшему или худшему»[1520]. Хотя в самой Антанте соперничество между Великобританией и Россией за Центральную Азию и Персию никогда не прекращалось, и к весне 1914 г. Грей и его главные советники опасались, что договоренность о том, что российская сфера влияния – север Персии, а английская – ее юг, находится на грани срыва.

Ожидаемый развал Османской империи был искушением для внешних сил соперничать друг с другом за черноморские проливы и Константинополь, равно как и вообще в турецкоговорящей Малой Азии и на ее обширных арабских территориях, включавших современные Сирию, Ирак, Ливан, Иорданию, Израиль и большую часть Саудовской Аравии. Правительство России, вероятно, понимало, насколько ограниченны ее возможности захватить проливы, но русские националисты продолжали агитировать за то, чтобы Россия взяла ее, по их мнению, законное наследство. Австро-Венгрия, которая в основном держалась в стороне от борьбы за колонии, теперь проявила интерес к установлению своего присутствия в Малой Азии, отчасти чтобы компенсировать череду недавних поражений на Балканах. Это вызвало обеспокоенность у обоих ее союзников; Германия и Италия мечтали создать свои колонии на Ближнем Востоке, когда исчезнет Османская империя[1521]. А сам «инвалид» проявлял удивительные признаки жизни. Младотурки, которые теперь прочно вернули себе власть, пытались централизовать и упрочить правительство. Они укрепляли свою армию и купили у Великобритании три линкора, которые после прибытия решительно изменили баланс сил против русского флота. Россия ответила тем, что начала строить свои собственные линкоры, но у Османской империи было преимущество в 1913–1915 гг.[1522]

В конце 1913 г. среди стран Антанты промелькнула озабоченность, когда просочились новости о том, что немцы расширяют свою военную миссию в Османской империи и уже послали туда генерала Отто Лимана фон Сандерса. Так как у него были широкие полномочия в области обучения и поддержки османских вооруженных сил и он командовал армейским корпусом, базирующимся в Константинополе, это должно было резко усилить влияние Германии в Османской империи. Вильгельм, который втайне разрабатывал эти планы вместе с ближайшими военными советниками, сказал Лиману: «Либо немецкий флаг вскоре будет развеваться над укреплениями на Босфоре, либо я разделю печальную судьбу великого изгнанника на острове Святой Елены»[1523]. И снова гражданское руководство Германии встало перед проблемой разрешения нежелательных последствий действий безответственного и независимого императора.

До этого момента Россия и Германия довольно успешно сотрудничали в Османской империи. В ноябре 1910 г. царь Николай нанес визит Вильгельму в Потсдаме, где они подписали договор по Османской империи, который убрал по крайней мере один источник напряженности: Россия пообещала не подрывать новое правительство младотурок, а Германия – поддерживать реформы в Османской империи. Немцы также признали российскую сферу влияния на севере Персии и успокоили опасения России, передвинув проектируемую железную дорогу Берлин – Багдад южнее. Бетман был доволен: «Визит русского царя прошел лучше, чем ожидалось. Монархи общались друг с другом открыто и расслабленно, будучи в самом лучшем, почти веселом расположении духа»[1524]. Два правителя встретились снова на своих яхтах летом 1912 г. в балтийском порту Палдиски (сейчас он находится в Эстонии) как раз перед началом Балканского кризиса. Александра, по словам Сазонова, «демонстрировала лишь скуку, как обычно в таких случаях», но встречи проходили в «спокойном и дружеском тоне». Коковцов и Бетман, которые также на них присутствовали, тихо жаловались друг другу на то, как трудно сопротивляться давлению со стороны общества в связи с увеличившимися военными расходами. Вильгельм громко рассказывал бесконечные анекдоты. «Я должен признаться, – сказал Сазонов, – что не все из них мне понравились». Кайзер также посоветовал царю смотреть на восток и наращивать силы против Японии. Николай слушал его с обычной сдержанностью. «Слава богу! – сказал он Коковцову после окончания встречи. – Теперь не нужно следить за каждым словом, чтобы оно не было истолковано так, как и во сне не приснится». Но Николай испытал облегчение, потому что Вильгельм несколько раз сказал, что не позволит ситуации на Балканах привести к мировой войне[1525].

Дело Лимана фон Сандерса, как его быстро стали называть, разрушило сотрудничество между Германией и Россией в Османской империи, и реакция на это показала, насколько пугливы стали к этому времени европейские столицы. Русские, которые были в ярости от такого назначения, побуждали своих французских союзников и англичан оказать давление на младотурок с целью ограничить полномочия Лимана. Сазонов говорил о захвате османских портов, чтобы настоять на своем, и снова разговоры о всеобщей войне стали витать в воздухе. Председатель Совета министров России Коковцов призывал к сдержанности; такую же позицию занимали и французы, и англичане, которые не хотели оказаться втянутыми в войну из-за Османской империи. (Правительство Великобритании пришло в замешательство, когда обнаружило, что адмирал, который возглавлял британскую военно-морскую миссию в Константинополе, имел такие же полномочия, что и Лиман.) Хотя, как и раньше, они – особенно французы – признавали необходимость поддержать Россию. Извольский сообщал в Санкт-Петербург, что Пуанкаре проявил «спокойную решимость не уклоняться от выполнения обязательств, которые накладывал на них союз с нами, и Делькассе – французский посол в Санкт-Петербурге уверил российское правительство в безусловной поддержке»[1526].

К счастью, Европа на этот раз получила передышку: русские и немцы были не готовы доводить дело до применения силы, да и младотурки, которых тоже встревожил этот фурор, очень хотели урегулирования проблемы. В январе для спасения репутации Лиман был повышен в чине, так что теперь его ранг был слишком высок, чтобы командовать корпусом. (Ему было суждено оставаться в Османской империи до ее поражения в 1918 г.; он продвигал карьеру многообещающего турецкого офицера Мустафы Кемаля Ататюрка, что было его долгосрочным наследством турецкому народу.) Это дело еще больше усилило подозрения Антанты в отношении Германии и еще больше отдалило друг от друга Россию и Германию. В правительстве России, особенно после отставки Коковцова в январе 1914 г., стали считать, что Германия замышляет войну. На аудиенции с Делькассе в том месяце царь Николай спокойно говорил с французским послом о надвигающемся конфликте. «Мы не позволим им наступать нам на ноги, и на этот раз это не будет похоже на войну на Дальнем Востоке: нас будет поддерживать национальный настрой»[1527]. В феврале 1914 г. русский Генеральный штаб передал правительству два секретных немецких меморандума, которые достали его шпионы. В них говорилось о войне на два фронта и о том, как заранее следует готовить к этому общественное мнение Германии. В тот же месяц царь одобрил приготовления к нападению на Османскую империю в случае всеобщей войны[1528].

Тем не менее успешное завершение дела Лимана фон Сандерса и международное урегулирование кризиса в 1912 и 1913 гг. показали, что Европа все еще может сохранить у себя мир, что осталось еще что-то от Священного союза Европы, в котором великие державы выступали вместе с целью осуществления посреднических функций и принуждения к урегулированию конфликтов. На самом деле многие наблюдатели чувствовали, что настроение в Европе к 1914 г. стало лучше, чем было какое-то время до этого. Черчилль в своей истории Великой войны говорил об «исключительном спокойствии» тех последних месяцев мира, и Грей также, оглядываясь назад, писал: «В первые месяцы 1914 г. небо над миром выглядело более ясным, чем было. Балканские тучи рассеялись. После угрожающих периодов 1911, 1912 и 1913 гг. немного спокойствия было вероятным и, казалось, ожидаемым»[1529]. В июне 1914 г. Оксфордский университет удостоил почетной степени князя Лихновски – посла Германии, и композитора Рихарда Штрауса. Европа была – и это правда – разделена на два альянса, и после Великой войны в этом стали видеть одну из главных ее причин, так как конфликт между любыми двумя державами был сопряжен с риском втягивания в него их союзников. Однако можно возразить, как это делали в то время и продолжают делать сейчас, что оборонительные союзы, какими были эти два альянса, выступают в роли фактора, сдерживающего агрессию, и могут быть фактором стабильности. Североатлантический союз (НАТО) и страны Варшавского договора устанавливали в Европе во время холодной войны баланс, который был в конечном счете мирным. Как с одобрением сказал Грей в палате общин в 1912 г., страны были разделены на «отдельные группы, а не на противоположные», и многие европейцы – и среди них Пуанкаре – были с ним согласны. В своих воспоминаниях, написанных после Великой войны, Грей продолжал настаивать на ценности союзов: «Мы хотели, чтобы Антанта и Тройственный союз Германии дружно жили бок о бок. Это было лучшее из практически выполнимого»[1530]. И в то время как Франция и Россия в первом союзе, а Германия, Австро-Венгрия и Италия во втором подписали договоры о военном альянсе, Великобритания все еще отказывалась сделать это, чтобы, как утверждал Грей, сохранить свободу действий. Действительно, в 1911 г. Артур Николсон, который теперь был постоянным помощником министра иностранных дел, выражал недовольство тем, что Великобритания по-прежнему недостаточно связана обязательствами с Антантой: «Я не думаю, что люди вполне осознают, что, если мы должны оказывать помощь в сохранении мира и статус-кво, необходимо признавать наши обязательства и быть готовыми предоставить в случае необходимости нашим друзьям или союзникам помощь более материального и действенного рода, чем мы можем предложить им в настоящее время»[1531].

На деле, какими бы оборонительными ни были эти союзы и какой бы свободной ни чувствовала себя Великобритания, идя своим собственным курсом, за прошедшие годы разделение Европы стало уже общепринятым фактом. Это отражалось даже в риторике тех государственных деятелей, которые всегда с осторожностью относились к тому, чтобы слишком явно идентифицировать себя с той или иной стороной. К 1913 г. Сазонов, который только годом раньше заявлял немецкому послу в Санкт-Петербурге, что отказывается использовать это слово, говорил уже об Антанте. Грей, который разделял такое нежелание Сазонова, на следующий год признал, что надежды избегать использования этого слова не больше, чем на то, чтобы избавиться от инфинитивов с отделенной частицей (в англ. яз. – частица to + глагол. – Ред.). В любом случае, утверждал он, Антанта полезна для Великобритании: «Альтернативой является либо политика полной изоляции в Европе, либо политика конкретного альянса с той или иной группой европейских держав…»[1532]

Неизбежно ожидания и представления о взаимной помощи накапливались в обоих альянсах, по мере того как дипломаты и военные привыкли работать друг с другом. Партнеры также обнаружили, что им нужно убедить друг друга в своей верности или они рискуют потерять союзника. И хотя у Германии не было жизненно важных интересов, которые стояли на кону на Балканах, ей было все труднее не оказывать поддержку Австро-Венгрии в этом регионе. Для Франции союз с Россией был решающим в плане статуса великой державы, и все же французы всегда боялись, что, как только Россия снова станет сильной, ей не будет нужна Франция и она может вернуться в свой старый союз – с Германией[1533]. Это заставляло французов поддерживать цели русских даже тогда, когда они считали их опасными; Пуанкаре ясно давал России понять, что Франция вступит в войну между Россией и Австро-Венгрией даже из-за Сербии. «Определяющим фактором является то, – сказал он Извольскому в Париже в 1912 г., – что все это ведет к одному и тому же результату, то есть, если Россия вступит в войну, Франция тоже в нее вступит, так как мы знаем, что в этом вопросе Германия будет стоять за Австрию»[1534]. И хотя договор Франции с Россией был оборонительным и вступал в действие только в том случае, если одна из сторон подвергнется нападению, Пуанкаре выходил за рамки его положений, намекая, что Франция будет считать себя обязанной вступить в войну, даже если Германия просто проведет мобилизацию. К 1914 г. эти союзы, вместо того чтобы выступать в роли тормозов для своих членов, слишком часто давили на педаль газа.

Антанта, несмотря на осторожность Великобритании, становилась все более сплоченной и глубокой коалицией, чем Тройственный союз, так как узы, связывающие ее участников, будь то финансовые, особенно в случае Франции и России, военные и дипломатические (или даже улучшенное радио– и телеграфное сообщение), становились все более многочисленными и крепкими. Французы не только поощряли Великобританию и Россию вступать в военные дискуссии, но и сами нажимали на Великобританию с целью добиться от нее более четких обязательств, чем она до сих пор была готова дать. И хотя кабинет министров Великобритании оставался разобщенным по этому вопросу, а сам Грей предпочитал занимать туманную позицию между уверениями французов в своей поддержке и отказами уточнить, в чем она может состоять, у Франции был усердный и энергичный коллаборационист в лице Генри Вильсона, который посещал страну семь раз только в 1913 г. для участия в обсуждениях со своими французскими коллегами[1535]. Также к 1912 г. английский и французский флоты начали более тесно сотрудничать на Средиземном море, в Атлантике и на Дальнем Востоке.

Это было не только результатом давления французов, просто перед англичанами встала дилемма: их флот больше не мог отвечать на вызовы, в частности защищать интересы Великобритании на Средиземноморье, где Италия, Австро-Венгрия и Османская империя строили себе линкоры, и превосходить немецкий флот в открытом море. Если бы Великобритании не удалось установить контроль над военно-морской гонкой с Германией – а к концу 1912 г. с провалом нескольких раундов переговоров это выглядело в высшей степени маловероятно, – ей пришлось бы либо тратить гораздо больше средств на свой военно-морской флот, либо сотрудничать с флотами дружеских держав и делить с ними ответственность за ключевые регионы. Это ставило перед Асквитом политическую проблему. И хотя консерваторы обычно поддерживали растущие расходы на военно-морской флот, радикалы в его собственной партии этого не делали, и многие либералы были осторожны при принятии дальнейших международных обязательств, которые могли привести страну к войне.

Новым первым лордом адмиралтейства Великобритании был честолюбивый, энергичный и влиятельный молодой Уинстон Черчилль – в те времена член Либеральной партии. «Уинстон не говорит ни о чем, кроме моря, флота и тех замечательных деяний, которые он собирается совершить», – заметил его помощник[1536]. Черчилль принял свою новую должность, с безграничными воодушевлением и самоуверенностью овладевая знаниями о кораблях, корабельных верфях, доках и вооружении и думая о стратегических потребностях Великобритании. «Это было отличное время, – писал он о Великой войне. – С зари до полуночи день за днем ум был поглощен новизной захватывающих проблем, которые, теснясь, выходили на передний план»[1537]. За три предвоенных года он провел восемь месяцев на борту яхты «Чародейка», принадлежавшей адмиралтейству, и посетил каждый крупный корабль и морскую базу на Средиземном море и в британских водах. («Отпуск за счет правительства», – написал Вильсон об одной из таких поездок.)[1538] «В конце, – утверждал Черчилль с некоторым преувеличением, – я мог получить все, что было нужно флоту, и до деталей знал текущее состояние наших военно-морских дел»[1539]. И хотя Черчилль приводил в ярость многих старших морских офицеров своей спокойной высокомерной уверенностью в том, что может выполнять их работу лучше, чем они, он провел столь необходимые реформы. Впервые создал надлежащий Генеральный штаб, улучшил условия труда обычных матросов и перевел корабли военно-морского флота с угля на более эффективное и менее трудоемкое топливо – нефть[1540]. И хотя последнее имело далекоидущие стратегические последствия – нефтяные месторождения на Ближнем Востоке приобретут решающее значение для Великобритании, это было решением Черчилля – реорганизовать и перестроить Средиземноморский флот, который стал еще одним элементом в той смеси, которая сделала возможной Великую войну.

В то время как Средиземное море продолжало представлять огромную важность для англичан, давая им доступ к жизненно необходимому Суэцкому каналу, Атлантический океан, особенно вокруг Британских островов, был вопросом жизни и смерти, а Германия теперь могла ввести равное число боевых кораблей в свои воды. Поэтому Черчилль и его военно-морские советники решили в начале 1912 г. улучшить свои шансы, перебросив военные корабли из мест их базирования в Средиземное море к Гибралтару – месту входа в море из Атлантики и оставить только одну эскадру быстрых крейсеров на базе на Мальте. Это означало – хотя последствия стали явны не сразу, – что теперь Франция в основном отвечала за безопасность Средиземного моря перед лицом угроз, исходивших от флотов Италии и Австро-Венгрии и, возможно, – если дела обернутся плохо – Османской империи тоже. Для выполнения этой задачи французам пришлось бы переместить больше кораблей своего флота из атлантических портов в Средиземное море, что они вскоре и сделали. И они вполне могли, как последствие этого шага, ожидать, что Великобритания будет гарантировать безопасность французского атлантического побережья и защищать жизненно важные морские пути Ла-Манша. Как подчеркнул Черчилль в своем меморандуме Грею в августе 1912 г., французам пришлось бы сосредоточиться на Средиземноморье из-за своих североафриканских колоний, даже если бы британского флота не существовало, но тот факт, что англичане увели оттуда свои боевые корабли, поставил французов в весьма ответственное положение в случае начала войны. Подумайте о том, призывал он Грея, «насколько страшным должно быть оружие, которым должна обладать Франция, чтобы вынудить нас вмешаться, если она сможет сказать: «По совету и по договоренности с вашим военно-морским руководством мы оставили свое северное побережье без защиты». В заключение он написал – совершенно справедливо, что «всякий, кому известны факты, должен понимать, что у нас есть союзнические обязательства и нет преимуществ членства в союзе и, прежде всего, нет их точных определений»[1541].

Союз и точные определения, разумеется, были как раз тем, чего хотели посол Франции в Лондоне Пол Камбон и его правительство и чего Грей и правительство Великобритании надеялись избежать. Неформальные переговоры между командованием французской и английской армий уже побудили французов думать, что они могут рассчитывать на военную поддержку Великобритании на суше, как бы ни размахивал Грей «свободой действий». Неформальные переговоры командования военно-морских флотов тоже шли не систематически и безрезультатно на протяжении нескольких лет, но в июле 1912 г. британский кабинет министров придал им большее значение, официально санкционировав их продолжение. К концу 1913 г. английский и французский флоты достигли договоренности о сотрудничестве в случае начала войны. Британский флот должен был присматривать за самым узким местом Ла-Манша – Дуврским проливом, а вместе с французским флотом – делить ответственность за все остальное побережье. В Средиземном море французы будут патрулировать западную его половину, а англичане с их флотом на Мальте – присматривать за восточной. Два флота также будут действовать вместе против Германии на Дальнем Востоке. Были составлены подробные оперативные планы, особенно для Ла-Манша[1542].

Камбон также подталкивал Грея к письменному заявлению о сотрудничестве Великобритании и Франции в случае, если каждая из стран опасалась нападения. Он уверял Грея, что просит не о заключении союза или какого-либо обязывающего договора о том, что их две страны будут фактически действовать вместе, а просто о подтверждении того, что они будут совещаться. Грей, который предпочел бы оставить все как есть, признал необходимость что-то предпринять, чтобы уверить французов в своей поддержке, или возникнет риск развала «сердечного согласия». В ноябре 1912 г. с одобрения кабинета министров он обменялся письмами с Камбоном. В своем письме Грей сослался на неформальные переговоры между английскими и французскими армейскими и военно-морскими экспертами и подчеркнул, что в них не содержалось обещание предпринимать какие-то действия. Однако далее он признал, что в период кризиса каждой державе, вероятно, будет необходимо знать, придет ли другая сторона ей на помощь со своими вооруженными силами, и в таком случае имеет смысл принимать в расчет уже разработанные планы. «Я согласен с тем, – писал он, – что, если у одного из двух правительств будут серьезные основания ожидать неспровоцированного нападения третьей державы или чего-то такого, что будет угрожать всеобщему миру, следует немедленно обсудить с другой стороной, станут ли оба правительства действовать вместе с целью предотвращения агрессии и сохранения мира, и если да, то какие меры они будут готовы принять сообща»[1543].

Грей и премьер-министр Асквит вплоть до начала войны продолжали настаивать на том, чтобы Великобритания имела полную свободу действий в отношении Франции. Это выглядело формально правильно, но это была не вся правда. Неформальные переговоры военных и моряков привели к тому, что английские и французские вооруженные силы проводили свои мероприятия в уверенности, что другая сторона подставит плечо в случае начала войны. Лорд Эшер – придворный, эксперт по обороне и превосходный закулисный манипулятор – написал своему другу в 1913 г.: «Разумеется, нет никакого договора или соглашения, но как мы сможем выйти из обязательств Генерального штаба с честью, я понять не могу. Все это мне кажется таким неустойчивым»[1544]. Десятилетие неформальных переговоров, дипломатического сотрудничества и публичного принятия в обеих странах «сердечного согласия» создало целую сеть связей, которые было бы трудно игнорировать в случае начала следующего кризиса. Как Пол Камбон напомнил Грею, когда тот сказал, что между Францией и Великобританией нет официального договора: «Нет ничего, кроме нравственного «сердечного согласия», которое, однако, при случае можно было превратить в официальное «сердечное согласие», если бы этого пожелали два правительства»[1545].

Сам Грей, как он это делал всегда, продолжал посылать французам неоднозначные сигналы. В апреле 1914 г. он предпочел продемонстрировать, что придает большое значение отношениям с Францией, совершив свое первое путешествие за границу (после того как девять лет пробыл министром иностранных дел) в качестве лица, сопровождающего короля Георга V в Париж. Ни министр, ни сам король не любили ездить за границу. Грей также был мрачен, потому что недавно узнал, что теряет зрение. Он планировал летом того года посетить специалиста в Германии[1546]. Правда, англичане были довольны прекрасной, мягкой погодой и теплым приемом французов. Грею даже удалось побеседовать с Пуанкаре, который не говорил по-английски. «Святой Дух снизошел на сэра Эдварда Грея, – сказал Пол Камбон, – и теперь он говорит по-французски!»[1547] И хотя Грей уверял австрийского и немецкого послов в том, что большую часть времени он проводил за осмотром достопримечательностей и что не было «ничего агрессивного» в его дискуссиях с французами[1548], на самом деле он уступил нажиму французов и согласился начать неформальные военно-морские переговоры с русскими. Когда же в прессе появились комментарии и вопросы, Грей воспользовался этой возможностью и отложил переговоры до августа. И хотя никакие военно-морские соглашения с Россией никогда не были достигнуты, немцы были встревожены возможностью согласованных нападений с Балтики и Атлантики и более, чем когда-либо, убеждены, что Германия находится в окружении[1549].

Фактором, который делал разделение Европы еще более опасным, была усиливающаяся гонка вооружений. И хотя ни одна великая держава, кроме Италии, не вела войну между 1908 и 1914 гг., их общие расходы на оборону выросли на 50 %. (Соединенные Штаты тоже увеличили свои расходы, но гораздо меньше.)[1550] Между 1912 и 1914 гг. Балканские войны способствовали началу нового витка наращивания военных расходов, по мере того как сами балканские народы и державы наращивали свои вооруженные силы и вкладывали средства в более усовершенствованное и новое вооружение типа подводных лодок, пулеметов или самолетов – эти чудеса европейских науки и техники. Среди великих держав выделялись Германия и Россия: расходы на оборону в Германии подскочили с 88 млн фунтов стерлингов в 1911 г. до почти 118 млн фунтов стерлингов в 1913 г., тогда как Россия за тот же период с 74 млн дошла почти до 111 млн фунтов стерлингов[1551]. Министры финансов и другие беспокоились, что расходы слишком высоки, что они растут слишком быстро, что они непосильны и это приведет к народным волнениям. Однако их все больше отодвигали в сторону обеспокоенные государственные деятели и генералы, охваченные еще большим страхом – страхом отстать от врагов, которые заняты наращиванием своих вооруженных сил. Армейская разведка в Вене сообщала в начале 1914 г.: «Греция утраивает, Сербия удваивает, Румыния и даже Болгария и Черногория значительно усиливают свои армии»[1552]. Австро-Венгрия ответила новым законопроектом об армии, увеличивавшим численность ее вооруженных сил (хотя и гораздо меньше, чем Германия и Россия). Немецкие законы об армии и флоте, французский Трехлетний закон, российская «Великая программа» и увеличенные расходы Великобритании на свой флот были аналогичными ответами на ощущаемые угрозы, но другим они таковыми не казались. То, что казалось оборонительной мерой с одной точки зрения, было угрозой – с другой. И обычно внутренние лобби и пресса иногда при поддержке производителей оружия воскрешали призрак опасности, нависшей над нацией. Тирпиц, который всегда был изобретательным, когда нужно было добиться большего финансирования для его флота, выдвинул еще одну причину в пользу Закона о военно-морском флоте в 1912 г.: Германия не должна потратить зря свои прежние капиталовложения. «Без надлежащего оборонительного шанса против нападения англичан наша политика всегда должна демонстрировать уважение к Англии, и наши жертвы будут напрасны»[1553].

Либералы и левые, равно как и участники движения за мир, критиковали гонку вооружений и ее «торговцев смертью», и в то время, и после окончания Великой войны ее считали одним из основных, возможно, даже ключевым фактором, который вызвал катастрофу. Это была точка зрения, которая имела особый резонанс в 1920-х и 1930-х гг. в Соединенных Штатах, где росло разочарование участием Америки в войне. В 1934 г. сенатор Джеральд Най из Северной Дакоты возглавил специальный сенатский комитет по расследованию роли производителей оружия в подталкивании к Великой войне и пообещал показать, «что война и подготовка к войне – это не вопрос национальной чести и национальной обороны, а вопрос выгоды для небольшого числа людей». Комитет опросил десятки свидетелей, но неудивительно, что не смог ничего доказать. Великую войну вызвала не одна причина, а их сочетание и, в конечном счете, решения людей. Что все же сделала гонка вооружений – подняла уровень напряженности в Европе и оказала давление на тех, кто принимал решения, чтобы они спустили курок раньше, чем это сделает враг.

По иронии судьбы те, кто принимал решения, в то время были склонны видеть в готовности к войне надежное сдерживающее средство. В 1913 г. английский посол в Париже имел аудиенцию у короля Георга V. «Я предлагаю королю считать, что лучшей гарантией мира между великими державами является то, что все они боятся друг друга»[1554]. Так как сдерживающее средство эффективно только тогда, когда другая сторона думает, что вы готовы применить силу, всегда есть вероятность зайти слишком далеко и начать конфликт случайно или потерять доверие, не увидев угрозу. И честь, как ее называли тогда (сейчас мы сказали бы «авторитет»), была частью этого расчета. Великие державы осознавали свое положение в той же мере, в какой и свои интересы, и слишком явная готовность к уступкам или внешняя робость могла нанести им ущерб. И события десятилетия, прошедшего до 1914 г., показали, что сдерживающие средства работали, будь то способность Великобритании и Франции заставить Германию отступить в марокканском кризисе или проведение Россией мобилизации для оказания давления на Австро-Венгрию, чтобы та оставила в покое Сербию во время Балканских войн. Английское слово, которое часто использовалось в то время, вошло в немецкий язык как der Bluff. А что вы делаете, когда ваш обман называют блефом?

Предвоенная гонка вооружений также заставила думать о времени: если грядет война, то лучше воевать, пока у тебя есть преимущество. За несколькими исключениями – Италия, Румыния или, быть может, Османская империя – европейские народы знали, с кем они будут сражаться в войне, и благодаря своим шпионам обычно имели точное представление о численности вражеских сил и их планах. Немцы, например, прекрасно знали об увеличении численности и модернизации российских вооруженных сил и строительстве в России железных дорог. Генеральный штаб Германии рассчитал, что к 1917 г. воевать с Россией и победить будет невозможно: мобилизация Россией своей сильно увеличившейся армии продлится всего на три дня дольше, чем мобилизация армии Германии (если только Германия сама не предпримет масштабное и дорогостоящее железнодорожное строительство на востоке)[1555]. В ходе невеселого разговора с банкиром Максом Варбургом кайзер понял, что война с Россией начнется уже в 1916 г. «Охваченный тревогой кайзер даже подумал, а не лучше ли будет напасть первым, вместо того чтобы ждать»[1556]. Глядя на запад, немцы также знали о текущих недостатках французских вооруженных сил, таких как нехватка тяжелой артиллерии, еще до того как они были подвергнуты критике французским сенатором в июле 1914 г. Наконец, немцы опасались, что Австро-Венгрия долго не выдержит. Все эти соображения побудили основных деятелей, которые принимали решения в Германии, думать, что если уж воевать, то 1914 г. – хорошее для этого время. (Японские военные сделали аналогичные расчеты, когда рассматривали возможность войны с Соединенными Штатами в 1941 г.) И если немцы считали, что их время уходит, русские и французы полагали, что все складывается в их пользу, а французы, в частности, считали, что могут позволить себе ждать[1557]. Австро-Венгрия не была столь оптимистична. В марте 1914 г. Конрад – начальник Генерального штаба Дуалистической монархии – задал вопрос своему коллеге, нужно ли «ждать, пока Франция и Россия подготовятся, чтобы совместно вторгнуться к нам, или же предпочтительнее разрешить неизбежный конфликт раньше»[1558].

Слишком много европейцев, особенно таких, как Конрад, занимавших ключевые посты, вроде военных высокого ранга и правительственных чиновников, теперь ждали начала войны. Русский генерал Брусилов поспешил отправиться с женой в Германию на водный курорт летом 1914 г.: «Я был абсолютно уверен, что Мировая война начнется в 1915 г. Поэтому мы решили не откладывать наше лечение и отдых, чтобы иметь возможность вернуться на родину к маневрам»[1559]. В то время как уверенность в действенности наступления все еще убеждала многих в том, что любая война будет короткой, такие люди, как Бетман и Мольтке, смотрели на эту перспективу с глубоким пессимизмом. В апреле 1913 г., когда Россия и Австро-Венгрия противостояли друг другу после 1-й Балканской войны, Бетман предупредил всех в рейхстаге: «Никто не может представить себе масштабы мирового пожара, страданий и разрушений, которые он принесет народам»[1560]. И все же он, как и Мольтке, все больше понимал, что не в силах предотвратить его. Грей, однако, накануне Великой войны по-прежнему верил, что знание того, что всеобщая война будет катастрофой для всех участников, должно сделать европейских государственных деятелей осмотрительнее. «Разве не это в трудные годы, начиная с 1905 г. и по настоящее время, заставляло великие державы отказываться от попыток добиваться чего-либо, доводя до войны?»[1561]

Так как война казалась вполне вероятной, стало более, чем когда-либо, важно находить новых союзников. Сухопутные войска двух альянсов теперь были настолько равны по численности, что даже небольшая страна, вроде Греции или Бельгии, могла нарушить это равновесие. И хотя греки мудро отказались давать какие-либо обязательства, кайзер был уверен, что король Греции – представитель семьи Гогенцоллернов – поступит правильно, когда настанет время. Бельгия – другое дело. Все неистовые попытки Вильгельма перетянуть на свою сторону ее короля привели лишь к тому, что Бельгия исполнилась решимости защищать свой нейтралитет всеми возможными средствами. В 1913 г. Бельгия ввела воинскую повинность и увеличила численность своей армии. Она также реорганизовала вооруженные силы, чтобы укрепить свою крепость в Льеже неподалеку от границы с Германией, ясно показывая, какое государство, гарантирующее нейтралитет Бельгии, по ее мнению, с наибольшей вероятностью его и нарушит, хотя разработчики военных планов в Германии по-прежнему не рассчитывали на сопротивление со стороны «шоколадных солдатиков».

Другие главные призы ждали желающих на Балканах. Османская империя, по всей видимости, склонялась в сторону Германии. Вильгельм также возлагал надежды на Румынию – еще одну страну с правителем из семьи Гогенцоллерн. Король Кароль I, более того, имел тайный договор с Германией и Австро-Венгрией. Возможно, Двойственному союзу следовало бы насторожиться, так как монарх не позаботился признать его публично. Кароль, которого Берхтольд охарактеризовал как «умного, осторожного главного гражданского служащего», был не готов идти против общественного мнения своих подданных, среди которых нарастала враждебность к Дуалистической монархии из-за того, как венгры обращались со своими подданными румынами. Венгерский премьер-министр Тиса знал об этой проблеме и пытался умиротворить румынских националистов, которые в основном были сосредоточены в Трансильвании, предлагая им автономию в таких областях, как религия и образование, но этого было недостаточно для румын в Венгрии, и переговоры прекратились в феврале 1914 г. Россия тем временем демонстрировала дружеское отношение к Румынии. Царь посетил Румынию в июне 1914 г. и провел переговоры о помолвке одной из его дочерей и наследника румынского трона. Сазонов, который был среди сопровождавших императора придворных, доехал до границы Румынии с Австро-Венгрией и проехал несколько миль по Трансильвании, что было провокацией.

И хотя Берхтольд говорил, что ходит на цыпочках между Болгарией и Румынией, которые люто ненавидели друг друга после 2-й Балканской войны, он также пытался втянуть Болгарию в Тройственный союз[1562]. Несмотря на сильное сопротивление со стороны Вильгельма, который ненавидел царя Болгарии – Фердинанда Лисицату, Берхтольд в июне 1914 г. в конце концов убедил немецкое правительство предложить Болгарии приличный заем. Усилия Берхтольда также способствовали приближению Румынии к Антанте, но, несмотря на многие предупреждающие знаки, он до самого кануна Великой войны продолжал доверять Каролю. Однако Конрад приказал своему штабу в конце 1913 г. готовить план войны с Румынией. Он также попросил у Мольтке войск, которые должны были компенсировать вероятную враждебность Румынии. Мольтке, как всегда, тщательно избегал давать какие-либо обещания, но существовала вероятность, что на востоке у Германии будет 13–14 дивизий. В худшем случае, по оценке Конрада, объединенным силам Германии и Австро-Венгрии (которая могла вывести на поле боя 48 дивизий) придется принять на себя 90 русских дивизий, а также по 16 с половиной румынских и сербских дивизий от каждой страны плюс 5 черногорских дивизий – всего 128 в пользу Антанты перед 62 дивизиями Двойственного союза. Вот что должно было случиться[1563].

В тот последний мирный период многие страны предпринимали попытки преодолеть разногласия. В России, Германии и Австро-Венгрии были люди, которые выступали за союз этих трех консервативных монархий. В феврале 1914 г. консерватор – бывший русский министр внутренних дел Петр Дурново представил царю пространный документ, в котором убеждал, что Россия должна держаться подальше от ссор между Францией и Германией или Великобританией и Германией. Россия может многое выиграть, оставаясь в хороших отношениях с Германией, и может все потерять. Европейская война встряхнет российское общество сильнее, чем японская. Если Россия проиграет, предсказывал он, то в ней начнется «социальная революция в ее самом крайнем проявлении»[1564]. В Австро-Венгрии барон Иштван фон Буриан – давний друг Тисы, которого венгерский премьер-министр назначил присматривать для него за делами в Вене, – не исключал возможности договоренности в Европе и по проливам с Россией. Он немногого добился к июню 1914 г., но оставался оптимистом[1565].

Самую значительную попытку добиться разрядки, которая имела наибольший потенциал удержать Европу от войны, предприняли Германия и Великобритания. Летом 1913 г. с поразительным пренебрежением к своему старейшему союзнику англичане предложили Германии африканские колонии Португалии, пытаясь удовлетворить стремление Германии стать империей. Условия ликвидации Португальской империи были согласованы, но летом 1914 г. они еще ожидали подписания. Великобритания и Германия также достигли соглашения по железной дороге Багдад – Берлин: Великобритания больше не будет возражать против ее строительства, а немцы согласились уважать контроль англичан над регионом к югу от Багдада, включая морское побережье. Это были обнадеживающие события, но ключом к лучшим взаимоотношениям была, как всегда, военно-морская гонка.

В начале 1912 г., когда немцы готовили новый военно-морской законопроект, англичане предложили провести переговоры. С точки зрения Великобритании, увеличение Германией ассигнований на свой флот представляло собой неприемлемую угрозу британским водам, тогда как для правительства Асквита перспектива пытаться заставить парламент одобрить еще большие расходы на флот вызывала изжогу. Ведущий английский финансист сэр Эрнст Кассель, имевший хорошие связи в Германии, с одобрения кабинета министров посетил Берлин в конце января 1912 г., чтобы «прощупать» немцев насчет заключения соглашения в той или иной форме. Он повидался со своим добрым другом – немецким промышленником и судовладельцем Альбертом Баллином, который также хотел положить конец военно-морской гонке, и встретился с Бетманом и кайзером, которому представил краткий меморандум, содержащий три пункта. Первый, и самый важный: Германия должна признать, что военно-морское превосходство Великобритании жизненно важно для островной империи и поэтому немецкая программа должна быть заморожена или сокращена. Второй: Великобритания сделает все, что в ее силах, чтобы помочь Германии получить колонии. И наконец: обе страны должны пообещать не участвовать в агрессивных планах или союзах друг против друга. Бетман, как сообщил Кассель, был доволен, а Вильгельм «пришел в восторг, почти как ребенок»[1566]. Немцы предложили, чтобы англичане прислали от правительства министра в Берлин для обсуждения.

5 февраля 1913 г. кабинет министров Великобритании выбрал своим эмиссаром военного министра Ричарда Холдейна. Юрист Холдейн, коротконогий и толстый, с большим самомнением, влюбился в Германию и немецкую философию, как мальчишка, и впечатляюще хорошо говорил по-немецки. (Это ставилось ему в минус во время Великой войны.) Он поддерживал «ястребиную» часть кабинета министров и был особенно близок к Грею, с которым жил в одном доме. Официально сообщалось, что Холдейн изучает систему немецкого образования, но настоящей целью его поездки было прозондировать немцев и предложить им, что в случае, если две стороны смогут достичь соглашения, Черчилль или сам Грей готов приехать в Берлин, чтобы поставить окончательную точку. Холдейн провел двухдневные переговоры с Бетманом, кайзером и Тирпицем. По его оценке, Тирпиц был несговорчив, кайзер – дружелюбен (Вильгельм подарил ему свой бронзовый бюст), а Бетман – искренен в своем желании мира[1567].

Вскоре стало очевидно, что две договаривающихся стороны на самом деле далеки друг от друга. Англичане хотели положить конец военно-морской гонке, а немцы – искали гарантий того, что Великобритания будет сохранять нейтралитет в любой войне на континенте. Это конечно же дало бы Германии свободу действий в отношении России и Франции. Самое большее, на что могла пойти Германия, – это замедлить темпы строительства своих кораблей, если получит такую гарантию, тогда как самое большее, что могли пообещать англичане, – это сохранять нейтралитет в случае нападения на Германию, так как в этом случае она будет невиновной стороной. Вильгельм был в гневе из-за наглости (по его мнению) англичан: «Я, как кайзер от имени Германской империи и как главнокомандующий от имени моих вооруженных сил, должен полностью отвергнуть такую позицию, как несовместимую с нашей честью»[1568]. И хотя переговоры продолжались после возвращения Холдейна в Лондон, было ясно, что они ни к чему не приведут[1569]. 12 марта кайзер одобрил новый военно-морской законопроект после того, как императрица, которая горячо ненавидела англичан, сказала ему, чтобы он перестал раболепствовать перед Великобританией. Тирпиц, который с самого начала был против переговоров, поцеловал ей руку и поблагодарил от имени народа Германии[1570]. Бетман, с которым не посоветовались, попытался подать в отставку, но Вильгельм обвинил его в трусости и отказался принять ее. И Бетман, как верный подданный, остался на своем месте. Позже он сказал с печалью, что мог бы договориться с англичанами, если бы только Вильгельм не продолжал вмешиваться[1571].

Когда Черчилль представлял парламенту свои оценки военно-морского флота на 1912–1913 гг., вскоре после провала миссии Холдейна, он открыто сказал, что Великобритания наращивает его только из-за Германии и должна сохранять решающее преимущество. В качестве жеста доброй воли, пытаясь держать расходы под контролем, он также предложил ввести «военно-морской отпуск», чтобы две стороны получили короткую передышку в строительстве боевых кораблей. Это предложение он повторял в последующие два года. По-видимому, им двигали желание успокоить тех членов его собственной партии, которые возражали против большого увеличения расходов на оборону, и понимание того, что «военно-морской отпуск» на тот момент заморозит баланс сил в пользу Великобритании. Это предложение было решительно отвергнуто руководителями Германии и подверглось критике консерваторов в Великобритании. Единственной страной, где оно получило теплый прием, были Соединенные Штаты Америки: новый президент Вудро Вильсон был воодушевлен, а палата представителей потребовала созыва международной конференции для обсуждения вопроса о замораживании строительства боевых кораблей. В 1914 г. Вильсон послал своего ближайшего доверенного человека – малорослого, загадочного полковника Эдварда Хауса в европейские столицы, чтобы посмотреть, не могут ли Соединенные Штаты выступить посредником в заключении соглашения по военно-морскому разоружению. В мае Хаус сообщил из Берлина: «Ситуация чрезвычайная. Это совершенно взбесившийся милитаризм. Если только кто-нибудь, выступающий от вашего имени, не сможет донести другое понимание ситуации, то в один прекрасный день здесь разразится ужасная катастрофа»[1572].

Госсекретарь при Вильсоне Вильям Дженнингз Брайан отправил другим правительствам письмо с предложением, чтобы третья из Гаагских международных мирных конференций, которые стали проводиться с 1899 г., была созвана осенью 1915 г., и к 1914 г. некоторые страны начали готовиться к ней[1573]. Международное движение за мир тоже оставалось активным. 2 августа в немецком городе Констанце должна была состояться международная мирная конференция при поддержке американского филантропа Эндрю Карнеги, и Межпарламентский союз планировал собраться на заседание в этом же месяце в Стокгольме. В то время как многие пацифисты пребывали в уверенности, что война все больше и больше становится невозможной, одна умудренная опытом пацифистка пребывала в мрачном настроении. Берта фон Суттнер написала в своем дневнике: «Ничего, кроме взаимных подозрений, обвинений и тревог. Ну, это достойный хор для увеличения числа пушек, аэропланов, которые тренируются сбрасывать бомбы, и для военных министерств, которые все время требуют еще и еще»[1574]. Она умерла за неделю до убийства Франца-Фердинанда в Сараеве.

По мере приближения этого рокового события в Европе царило странное сочетание предчувствия беды и самоуспокоенности. Великий французский социалист Жорес написал так: «Европу столько лет мучили столь многие кризисы, она так много раз подвергалась опасным испытаниям, подходя к грани войны, что почти перестала верить в ее угрозу и наблюдает за дальнейшим развитием бесконечного балканского конфликта с ослабленным вниманием и меньшим беспокойством»[1575]. До него государственные деятели с грехом пополам справлялись с ситуацией. Раньше они сопротивлялись призывам своих собственных генералов нанести удар первыми. Почему бы им не сделать это снова?


Глава 16 Первые балканские войны | Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую | Глава 18 Убийство в Сараеве