home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Начало кризисов: Германия, Франция и Марокко

В начале весны 1905 г. кайзер Вильгельм совершал один из своих круизов, на этот раз на юг вдоль атлантического побережья, на немецком пароходе «Гамбург». Он намеревался посетить марокканский порт Танжер до того, как пароход войдет в Средиземное море через Гибралтарский пролив, чтобы его гости могли познакомиться с мусульманским миром, но потом передумал. «Гамбург» был слишком большим для портовой гавани, и, при штормовом море, было бы трудно пересесть в небольшие лодки, чтобы доплыть до берега. Говорили, что Танжер полон анархистов – беженцев из Европы. Более того, в то время, когда статус Марокко становился международным вопросом, кайзер не хотел предпринимать действий политического характера. Его правительство, однако, имело другие планы. Канцлер Бюлов и его близкий советник в министерстве иностранных дел Гольштейн считали, что для Германии пришло время показать, что Франция не может одна владеть Марокко. Представитель министерства иностранных дел на борту судна имел строгие инструкции высадить кайзера на берег. Бюлов слал из Берлина шквал ободряющих телеграмм, и с его легкой руки в немецких газетах появились статьи о планируемом визите кайзера, чтобы тому было трудно от него отказаться[1019].

Когда утром 31 марта «Гамбург» бросил якорь вблизи Танжера, с востока дул устойчивый ветер. Местный немецкий представитель поднялся на борт в полной форме кавалерийского офицера, включая шпоры, как и командир французского крейсера, который стоял на якоре поблизости. Ветер слегка утих, и кайзер послал на берег начальника своей охраны для оценки ситуации. Услышав, что высадиться на берег не так уж и сложно и что на суше его ожидает многолюдная взволнованная толпа, Вильгельм наконец согласился посетить город. Когда он ступил на сушу, его встретили дядя султана и представители небольшой немецкой колонии в Танжере. Ему подвели белого арабского скакуна, чтобы проехать по узким улочкам Танжера к дипломатической миссии Германии. Конь шарахнулся при виде шлема Вильгельма, и кайзеру оказалось непросто сесть на него и удерживаться в седле. Когда кайзер и его свита ехали верхом между рядами марокканских солдат, сотни флагов реяли на ветру, женщины кричали и осыпали их цветами с крыш, а их возбужденные соплеменники стреляли из ружей во всех направлениях[1020].

В немецкой дипломатической миссии небольшой дипломатический корпус и местные сановники, включая, как позднее со смятением узнали немцы, известного бандита Эль-Райсули, ожидали встречи с кайзером. И хотя Бюлов неоднократно советовал ему придерживаться вежливых формальностей, Вильгельма захватило возбуждение момента. Кайду Маклину, бывшему британскому солдату, ставшему доверенным советником султана, он сказал: «Я не признаю никаких соглашений, которые были достигнуты. Я здесь как монарх [так], который прибыл с визитом к другому абсолютно независимому монарху. Вы можете сказать это султану»[1021]. Бюлов также рекомендовал своему патрону вообще ничего не говорить представителю французов в Танжере, но Вильгельм не мог устоять, чтобы не повторить французу, что Марокко – независимая страна и, более того, он ожидает, что Франция признает законные интересы Германии в ней. «Когда советник посольства попытался спорить со мной, – поведал кайзер Бюлову, – я сказал ему «до свидания» и оставил его стоять столбом». Вильгельм не остался на роскошный банкет, подготовленный для него марокканцами, но, прежде чем отправиться верхом на берег, нашел время посоветовать дяде султана, чтобы в Марокко позаботились о соответствии реформ Корану. (Кайзер еще со времени своей поездки на Ближний Восток в 1898 г. считал себя защитником всех мусульман.) «Гамбург» направился к Гибралтару, где один из кораблей сопровождения случайно столкнулся с британским крейсером[1022].

В Берлине Гольштейн свалился от напряжения в ожидании, чтобы визит прошел гладко. Несколько дней спустя он написал двоюродному брату: «Будут напряженные моменты, пока все не закончится»[1023]. Это было сдержанное высказывание. Во-первых, визит кайзера в Танжер становился вызовом французским амбициям в Марокко. По самой меньшей мере, Германия хотела, чтобы в Марокко была политика «открытых дверей» или – если она не смогла бы получить туда равный доступ для бизнеса – получить компенсацию в виде колоний в другом месте, возможно в Африке. Хотя визит кайзера имел в виду гораздо больше, чем судьбу Марокко: Германия пыталась возвратить себе положение, которое занимала при Бисмарке как держава, находящаяся в центре международных дел Европы. Бюлов и Гольштейн хотели заручиться обещанием, что ни один крупный международный договор – в отношении колонии или самой Европы – не будет заключен без участия Германии и ее одобрения. Они также видели шанс разрушить «сердечное согласие» между Великобританией и Францией и, быть может, даже союз между Францией и Россией и вырваться из того, что они считали окружением Германии в Европе. Поэтому визит в Танжер вызвал большой международный кризис с разговорами о войне между Германией и Францией, к которому, возможно, могла присоединиться Великобритания. Общественное мнение раскалилось во всех трех странах, что, в свою очередь, ограничило свободу действий тех, кто принимает решения, в маневрировании. И хотя марокканский вопрос был в конечном счете решен в 1906 г. на международной конференции в Альхесирасе, после нее остался опасный осадок в виде недоверия и чувства обиды как у народов, имевших к ней отношение, так и их лидеров. «Одно поколение назад, – сообщал представитель Великобритании в Мюнхене в 1907 г., – общественность Германии испытывала слабый интерес к международным делам… С тех пор положение изменилось»[1024].

С точки зрения немцев, весна 1905 г. была таким же подходящим временем, как и любое другое, для захвата инициативы в международных делах. Союз Великобритании и Франции был совсем недавним – соглашение подписали лишь в предыдущем апреле – и еще не прошел проверку. Россия оказалась вовлеченной в войну с Японией с начала 1904 г. и не могла прийти на помощь своей союзнице Франции. Более того, инцидент на Доггер-банке в октябре предшествующего года показал, насколько легко Россия и Великобритания могли оказаться в состоянии войны. Соединенные Штаты, возможно, окажутся доброжелательны и, безусловно, поддержат такую же политику открытых дверей в Марокко, какую они предложили в Китае. Кайзер временно забыл о «желтой опасности» и рисовал себе в будущем германо-японско-американский союз, охватывающий весь мир. Однако Рузвельт дал ясно понять, что Китай – это одно, а Марокко – другое; он был не готов объяснять гражданам своей страны, почему политика открытых дверей в Марокко, о котором большинство из них никогда не слышали, представляет собой интерес для Америки[1025]. Вскоре после визита кайзера в Танжер он сказал послу Германии в Вашингтоне: «Мне не хочется вставать на чью-то сторону по такому вопросу, как этот, до тех пор, пока я окончательно не приму решение поддержать его; и наши интересы в Марокко недостаточно велики, чтобы я чувствовал себя вправе вовлекать в это дело наше правительство»[1026]. Это был не единственный случай, когда руководство Германии получало не то, что хотело, во время марокканского кризиса.

Гольштейн, который занял более жесткую позицию, чем Бюлов или кайзер, был убежден, что он может использовать этот кризис для того, чтобы поставить отношения между Францией и Германией на основу, удовлетворяющую его страну. Англичане услужливо продемонстрировали в Фашоде, что французы будут отвечать на твердость; Франция уступила, а позже пришла к своему давнему врагу в поисках дружбы. Однако он надеялся показать французам, что они не могут рассчитывать на англичан. «Французы лишь ближе подойдут к мысли об установлении дружеских отношений с Германией, – писал он на последних этапах марокканского кризиса, – когда увидят, что дружбы с англичанами… недостаточно, чтобы получить согласие Германии на захват французами Марокко, что Германия хочет, чтобы ее любили из-за нее самой»[1027]. Тогда Францию можно будет заставить публично отказаться от всех надежд на возврат Эльзаса и Лотарингии и признать, что Франкфуртский договор, положивший конец Франко-прусской войне, неизменен. Подчинение Франции оказало бы благотворное воздействие и на Италию, которая демонстрировала тревожные признаки дружеского отношения к Франции[1028].

Попытка помериться силой с Великобританией тоже оказалась запоздалой. В предыдущем году Германия уведомила Великобританию о том, что хочет провести переговоры по всем нерешенным колониальным вопросам, но англичане согласились обсуждать только Египет, где у Германии имелись некоторые права, как у одного из его многочисленных международных кредиторов. Если бы союз между Великобританией и Францией разрушился, то, как считал Гольштейн, изолированная Великобритания стала бы более сговорчивой. Более того, летом 1904 г. Гольштейн заметил, что Германия не может позволить себе быть слабой: «Если мы подчинимся этому бесцеремонному отклонению наших законных требований со стороны Англии, то можем быть уверены, что всякое требование, выдвинутое Германией или, по крайней мере, ее нынешним правительством, независимо от того, где или к кому, будет отвергнуто с аналогичной небрежностью и в обозримом будущем. Значение англо-германских переговоров выходит далеко за рамки этого конкретного вопроса». Он выдвинул тот же самый довод и в отношении Марокко: «Не только по материальным причинам, а даже больше для сохранения своего авторитета Германия должна противодействовать планируемой аннексии Марокко»[1029].

В более оптимистичные моменты Гольштейн мечтал о полной перегруппировке ключевых игроков на международной арене. Те люди во Франции и Великобритании, которые считали Entente Cordiale («сердечное согласие») ошибкой, выступят против него с нападками при первом признаке проблем. Франция, как самоуверенно надеялся Гольштейн, отступит, оставит Великобританию и сделается союзницей Германии. России тогда не останется другого выбора, кроме как последовать за ней; Германия уже предлагала ей договор в 1904 г., но безуспешно, однако такое время снова придет. Пока же у кайзера были хорошие отношения с его двоюродным братом – русским царем, которому он слал письма с советами о том, как вести войну с Японией. В конечном счете Европа может увидеть Тройственный союз Германии, Франции и России, который изолирует Великобританию так же, как была изолирована Франция после Франко-прусской войны.

Ситуация в самом Марокко требовала международного вмешательства. Молодой султан по-прежнему не контролировал большие регионы страны, а проживавшие в стране иностранцы, включая немцев, неоднократно призывали к проведению реформ, чтобы принести в страну закон и порядок. В мае 1904 г. разбойник Эль-Райсули нагло похитил богатого американского бизнесмена Айэна Пердикариса и его пасынка из их роскошной виллы на окраине Танжера и увез их на лошадях в глубь страны. Рузвельт немедленно отправил часть американского военно-морского флота, который крейсировал в Южной Атлантике, к атлантическому побережью Марокко и потребовал освободить пленников – и эту позицию он занимал даже тогда, когда появились факты, свидетельствующие о том, что Пердикарис, возможно, уже не является гражданином США. Съезд Республиканской партии, прошедший тем летом в Чикаго, восторженно поддержал Рузвельта, написавшего султану: «Нам нужен либо живой Пердикарис, либо мертвый Райсули»[1030]. Похудевший и загоревший Пердикарис вместе со своим пасынком появился после выплаты большого выкупа. В декабре того года султан, озабоченный тем, что международный интерес к его стране подвергает опасности ее независимость, внезапно приказал всем иностранным миссиям покинуть ее территорию. И хотя французы заставили его отменить этот приказ и согласиться принять французскую миссию в его столице Фесе, состояние и будущее Марокко стали теперь вопросами международного обсуждения. В любом случае, как теперь вспоминали люди, согласно договору, подписанному в Мадриде в 1880 г. всеми крупными европейскими странами и Соединенными Штатами, у всех держав были равные права в таких областях, как торговля в Марокко.

Французы не помогли себе, высокомерно проигнорировав это, особенно в том, что касалось Германии. В июне 1904 г., например, они дали заем Марокко и добились особых преимуществ для себя на будущее. Той осенью Франция подписала соглашение с Испанией о разделе Марокко на сферы влияния, не проинформировав об этом Германию и не обсудив это с ней. Влиятельный министр иностранных дел Франции Делькассе, которого беспокоило, что отчасти за наращиванием Германией своего военно-морского флота стоит желание бросить вызов Франции в плане господства на Средиземном море и в Северной Африке, был непоколебим в нежелании вести переговоры с Германией по Марокко. Один советник, который тщетно подталкивал его к переговорам с Германией, жаловался, что Делькассе просто назвал немцев «мошенниками»: «Но, ради всего святого, я же прошу его обмениваться с ними не нежными словами или кольцами, как влюбленные, а вести деловое обсуждение!»[1031] Посол Франции в Берлине неоднократно предупреждал Париж, что Франция играет с огнем в Марокко и что Германию это раздражает все больше. Когда французская миссия прибыла в Фес в январе 1905 г., чтобы настоятельно потребовать у султана уступок, которые дадут Франции гораздо большую власть в его стране, немцы побуждали его оказать сопротивление[1032].

Чтобы продвигать то, что он считал интересами Германии, Гольштейн был готов пойти на риск начала войны, хотя предпочел бы избежать ее. (Помимо всего прочего, после начала военных действий Вильгельм взял на себя военное командование, что, по словам Гольштейна, «ввиду его полной бездарности как военного должно привести к ужасной катастрофе»[1033].) И снова выбранное время оказалось подходящим с точки зрения Германии: французская армия была по-прежнему деморализована «делом Дрейфуса»; Россия вела войну на востоке; а британская армия приходила в себя после Бурской войны и к тому же была мала. Что же касается английского флота, как гласил немецкий анекдот, то у него не было колес, и он не мог помочь в быстрой войне на суше.

Ни кайзер, ни Бюлов не были столь оптимистичны в успехе. Кайзер, возможно, понимая, что интуиция его не подвела и визит в Танжер принесет проблемы, был непреклонен в том, что не хочет войны. Он винил Бюлова, который заставил его туда поехать, рассерженно написав ему тем летом: «Я сошел на берег, потому что вы хотели, чтобы я сделал это в интересах Родины, я сел на неизвестного коня, несмотря на то что моя покалеченная левая рука затрудняла мне езду верхом, которая чуть не стоила мне жизни – и это была ваша ставка в игре! Мне пришлось ехать между испанскими анархистами, потому что вы так пожелали, и ваша цель была – извлечь из этого выгоду!»[1034] Сам канцлер не испытывал сожалений по поводу предпринятой попытки заставить Францию и Великобританию разойтись, но он был склонен думать, что более мягкий подход к Франции – признание ее положения в Марокко в обмен на компенсацию Германии в другом месте, вероятно, мог сработать и как дубинка, разбивающая Антанту. И, как он указал Гольштейну, когда кризис подходил к наивысшей точке в феврале 1905 г.: «Ни общественное мнение, ни парламент, ни принцы, ни даже армия не будут иметь никакого отношения к войне за Марокко»[1035]. В речи, обращенной к его генералам в январе по случаю ухода в отставку Шлифена, кайзер сказал нечто подобное: «И я говорю вам здесь, что никогда не буду вести войну за Марокко. Говоря это, я полагаюсь на ваше благоразумие, и сказанное мной не должно выйти за пределы этой комнаты»[1036]. Для внешнего мира разногласия в верхушке военного руководства Германии не были очевидными, и разногласия среди него в отношении тактики, которые приводили Германию к метаниям между запугиванием и благоразумием, лишь углубляли недоверие к намерениям Германии со стороны иностранных государств.

Англичане повели себя не так, как надеялся Гольштейн. «Танжерский инцидент, – сказал Эдуард VII, – был самым вредоносным и неуместным событием, в котором участвовал немецкий император со времени своего восшествия на трон. Это также было политическим театральным фиаско, и если он думает, что набрал себе очков в глазах мира, то он сильно ошибается»[1037]. «Таймс» назвала этот визит «большой политической демонстрацией», а ее корреспондент в Вене предположил, что Бюлов серьезно недооценил решимость англичан поддержать Францию[1038]. Представители сильной антигерманской фракции в министерстве иностранных дел не сомневались в том, что внезапный интерес Германии к Марокко был ее попыткой разрушить Антанту, и убеждали, что Великобритания должна быть непоколебимой. Из адмиралтейства Фишер предупреждал, что Германии, вероятно, нужен порт на атлантическом побережье Марокко, что было бы «совершенно нежелательно» для Великобритании. «Похоже, это, – сказал Фишер министру иностранных дел Лансдауну, – прекрасная возможность сразиться с немцами в союзе с французами…»[1039] И он был не единственным, кто в течение последующих нескольких месяцев говорил о возможности войны.

Лансдаун был более сдержан: он рассмотрел бы возможность войны, но лишь в том случае, если бы была угроза жизненным интересам Великобритании[1040]. Однако он разделял всеобщие подозрения, которые в Лондоне испытывали в отношении побуждающих мотивов Германии. Еще до начала кризиса у него вызывали тревогу сообщения о том, что Германия ищет сближения как с союзницей Великобритании – Японией, так и Соединенными Штатами, и он считал, что немецкой дипломатией движет желание мешать Великобритании, где только можно. «Я почти не сомневаюсь, что мы узнаем, – писал он послу Великобритании в Берлине в апреле того года, – что император использует всякую возможность вставлять нам палки в колеса»[1041]. Политика Лансдауна по мере углубления кризиса состояла в том, чтобы одновременно поддерживать французов и удерживать их от опрометчивых шагов. 23 апреля он и премьер-министр Бальфур отправили Делькассе решительное сообщение, в котором предлагали «всю возможную помощь»[1042]. В мае Лансдаун договорился с французским послом в Лондоне Полом Камбоном о том, что правительства Великобритании и Франции должны быть готовы работать вместе в случае ухудшения ситуации, добавив позднее, что должно пройти «полное и доверительное обсуждение»[1043]. Несмотря на давление со стороны французов с целью получить от англичан более четкие обязательства, даже оборонительный союз, правительство консерваторов так и не зашло так далеко.

А другие это сделали. В Париже решительно настроенный против Германии настойчивый посол Великобритании Берти сказал своему коллеге в министерстве иностранных дел: «Пусть Марокко будет открытой раной между Францией и Германией, какой был Египет между нами и Францией». Он же уверял Делькассе, что Британия окажет Франции поддержку, какая будет в ее силах. Также есть доказательства того, что Фишер поделился с Делькассе своим мнением о том, что пришло время что-то предпринять в отношении Германии[1044]. В апреле того года Эдуард VII, совершая путешествие по Средиземному морю на своей яхте, заходил только во французские порты и продлил свое пребывание в североафриканском порту Алжир на несколько дней. По дороге домой в Великобританию он провел неделю в Париже, где дважды встречался с Делькассе[1045]. Летом того же года, когда Эдуард прибыл на континент, чтобы посетить один из его любимых курортов в Австро-Венгрии, он открыто избегал встречи с кайзером. В одной берлинской газете было напечатано, что английский король сказал: «Как мне попасть в Мариенбад, чтобы не встретиться со своим дорогим племянником? Флашинг, Антверпен, Кале, Руан, Мадрид, Лиссабон, Ницца, Монако – везде так опасно! Ха! Я просто поеду через Берлин: тогда я наверняка не встречусь с ним!»[1046] В отместку кайзер не разрешил своему сыну кронпринцу принять приглашение посетить осенью Виндзор[1047].

После визита в Танжер немцы усилили давление. Они отправили в Фес делегацию, чтобы обсудить заем у Германии и побудить султана противиться требованиям французов проводить реформы или дать им больше власти в его стране; члены делегации оказывали нажим на Испанию, чтобы та отказалась от ранее заключенного договора с Францией по разделу Марокко на сферы влияния, и информировали другие державы, включая Соединенные Штаты, что хотят провести международную конференцию на тему будущего Марокко[1048]. Посредством тайных контактов с премьер-министром Франции Морисом Рувье немцы также дали понять, что хотят, чтобы Делькассе был освобожден от своих обязанностей.

Немцы всегда видели в Делькассе своего главного врага во французском правительстве, и к весне 1905 г. их стало беспокоить то, что его позиция станет еще сильнее благодаря предложению стать посредником в конфликте между Россией и Японией. Японский флот 27 мая уничтожил русский флот в районе острова Цусима, и обе стороны искали пути к замирению. Делькассе со своим опытом, обладая тем преимуществом, что являлся гражданином страны, имевшей хорошие отношения с каждой из противоборствующих сторон, стал бы очевидной кандидатурой, и сам он горел желанием принять на себя эту миссию. Рувье наивно дал немцам это понять, и они пришли в ужас от такой перспективы. Если Делькассе справится с задачей, это будет победа и его, и Франции; это еще теснее свяжет Францию с Россией и, вполне возможно, приведет к еще одному тройственному союзу – Франции, России и Великобритании или, быть может, четырехстороннему – с Японией[1049]. Как позднее сказал сам Делькассе, его положение во французском правительстве стало бы непоколебимым, если бы он участвовал в урегулировании русско-японского военного конфликта[1050]. Бюлов написал своему послу в Вашингтоне с просьбой уговорить президента Рузвельта предложить свои услуги в качестве посредника и тем самым опередить инициативу французов или англичан. Марокканский вопрос, по словам Гольштейна, был «бесконечно малой величиной» по сравнению с этой перспективой успеха на международной арене для Франции или Великобритании[1051].

В конце мая правительство Германии отправило несколько все более и более настойчивых сообщений французскому правительству: Делькассе должен уйти, или они не отвечают за последствия[1052]. Рувье был в панике. Весь год он тревожился о возможном неожиданном нападении немцев, которое, по его мнению, привело бы к поражению и революции во Франции, как это было в 1870–1871 гг. В феврале того года он встретился с ведущими депутатами французского парламента, входившими в его финансовый и военный комитеты, и попросил их дать оценку готовности страны к войне. «Нет ничего, – ответили они ему, – ни боеприпасов, ни военной техники, ни запасов продовольствия, ни боевого духа в армии, а в стране – все и того хуже». Рувье разрыдался[1053]. Делькассе не помог своему положению, отказавшись напрямую вести переговоры с немцами или советоваться со своими коллегами. Его политика в Марокко 19 апреля подверглась критике в парламенте: один оратор за другим, «справа» и «слева», побуждали его вести переговоры. Жорес подчеркнул, что Делькассе положил начало этому кризису, потребовав уступок от правительства Марокко задолго до визита кайзера в Танжер: «Вам следовало бы также взять инициативу в свои руки, дав объяснения и начав переговоры». Теперь Делькассе предложил прямые переговоры с немцами, но Бюлов, чуя победу, настоял на международной конференции. Делькассе сопротивлялся и настаивал на том, что Германия блефует и Великобритания готова предоставить Франции свою помощь в случае войны[1054].

Его коллеги не согласились с ним, и в первую неделю июня Рувье уступил требованиям немцев освободить Делькассе от его обязанностей. На заседании кабинета министров 6 июня Рувье при единогласной поддержке сказал Делькассе, что тот свободен от занимаемой должности. В отместку – что вполне извинительно – Делькассе вручил премьер-министру папку с телеграммами, расшифрованными на набережной д'Орсе, которые раскрывали тайные дела Рувье с немцами[1055]. Когда новость об увольнении Делькассе распространилась, по парламенту Франции и парижским гостиным разлетелись слухи о войне, и многие мужчины пошли покупать толстые шерстяные носки и крепкие ботинки, готовясь к мобилизации[1056]. В Лондоне все были в ужасе и шоке. Лансдаун размышлял, сохранится ли «сердечное согласие»; французы, как он сказал Берти, по-видимому, обратились в бегство[1057]. В Берлине, напротив, царило ликование. «Делькассе был инструментом, выбранным нашими врагами, чтобы уничтожить нас», – воскликнул Бюлов, которому кайзер даровал титул князя в день увольнения Делькассе, хотя сам Бюлов всегда отрицал, что между этими событиями существует связь[1058]. «Наш самый умный и опасный враг, – сказал Гольштейн, – пал», а «наш друг» Рузвельт в тот момент был посредником в урегулировании военного конфликта между русскими и японцами, так что ни Франция, ни Великобритания не смогли заработать себе международный авторитет на этом деле[1059].

Празднуя победу над французами, немцы переусердствовали. Рувье, который решил сам стать министром иностранных дел, предложил начать прямые переговоры и пообещал, что Германия получит компенсацию в форме каких-нибудь колоний. Бюлов, подначиваемый из-за кулис Гольштейном, продолжал настаивать на проведении международной конференции, чтобы показать Франции, что в вопросе о Марокко она находится в одиночестве среди стран без поддержки и России, и Великобритании. «Если бы, – сказал позднее кайзер, – мне рассказали об этом, я бы сам занялся этим, и эта дурацкая конференция никогда бы не состоялась»[1060]. И хотя французы с неохотой согласились на проведение конференции в начале июля, нажим немцев заставил Рувье пойти на попятную; чуть позднее в том же году он сказал доверенному коллеге: «Если в Берлине думают, что могут запугать меня, то ошибаются»[1061]. Общественное мнение во Франции также склонялось к большей жесткости в отношениях с Германией и высокой оценке «сердечного согласия». Будущий посол Франции в России в 1914 г. Морис Палеолог, работавший тогда в министерстве иностранных дел, писал в конце июля: «Все вошло в свое русло: больше нет страха, трусости, склонения перед волей немцев; идея войны – принята»[1062].

Новое настроение во Франции убедило англичан и Лансдауна дать понять послу Франции в Лондоне Полу Камбону, что англичане поддержат французов в вопросе о Марокко «средствами, какие Франция сочтет наилучшими»[1063]. Пока Франция и Германия ссорились на протяжении оставшегося лета из-за повестки дня конференции, англичане начали демонстрировать миру свою дружбу с Францией. Корабли британского военно-морского флота зашли во французский порт Брест, расположенный на побережье Атлантики, во время недельного празднования Дня взятия Бастилии в июле. Месяцем позже французские корабли были радушно встречены в Портсмуте, а в Вестминстер-холле британского парламента был устроен пышный банкет[1064]. Возможно также, что тем летом английские и французские военные моряки начали тайные переговоры о стратегическом сотрудничестве[1065].

В конце 1905 г. английское правительство было распущено и к исполнению обязанностей приступило новое либеральное правительство во главе с Генри Кэмпбеллом-Баннерманом. Гольштейн, который продолжал настаивать на жесткой политике в отношении Франции, счел весть хорошей, так как полагал, что либералы хотят дружить с Германией[1066]. И все же он снова ошибся в своих предположениях. Кэмпбелл-Баннерман, который был уже нездоровым человеком, вести иностранные дела Великобритании предоставил во многом сэру Эдварду Грею – новому министру иностранных дел, который не собирался резко отходить от политики Лансдауна. Подобно Лансдауну, Грей считал, что сохранение Антанты имеет решающее значение для Великобритании; если союз будет разорван, то Франция, Германия и Россия вполне смогут договориться, снова оставив Великобританию в изоляции. Подобно своему предшественнику, Грей хотел оказать помощь Франции против Германии, не подталкивая французов к необдуманным действиям. Он пообещал Камбону «благожелательный нейтралитет», но также заметил, что общественное мнение Великобритании, которое решительно высказывается за помощь Франции, не поддержит войну с Германией из-за Марокко[1067]. (Грей считал апеллирование к общественному мнению удобным и тогда, когда он не хотел делать что-то, и когда хотел этого.) Что касается Германии, то он не хотел заключать с ней каких-либо сделок до начала конференции, несмотря на примирительные послания из Берлина. Прекрасные слова Бюлова, заметил он, «не сглаживают никаких противоречий, а если противоречия нужно сглаживать, то это нужно делать на конференции. Если она закончится выводами, не направленными против англо-французского союза, то это будет действительно просвет в облаках…»[1068].

Человека, который теперь отвечал за внешнюю политику Великобритании и оставался на своем посту до выхода в отставку в 1916 г., кайзер назвал «талантливым помещиком», и впервые недалеко ушел от истины. Сэр Эдвард Грей был выходцем из той старой, располагающей обширными связями семьи землевладельцев, которая давно не играла большой роли в британском обществе. В молодости он унаследовал титул баронета и приличное поместье Фаллодон на северо-востоке Англии, а также свои либеральные взгляды. Он был интуитивно консервативным, но умеренным реформатором, который считал, что новые классы и новые лидеры должны изменить лицо политики. Как и многие его современники по всей Европе, он боялся, что большая война принесет революцию, но надеялся на мирное развитие. «Впереди нас ожидают неприятные годы», – заметил он в 1911 г., добавив, что «мы будем трудиться, чтобы добиться чего-то лучшего, хотя мы, привыкшие к доходу более 500 фунтов стерлингов в год, можем и не думать, что это лучше»[1069].

И хотя его современники в знаменитой английской школе в Винчестере считали его одаренным большим талантом, он проявлял гораздо больший интерес к ловле рыбы нахлестом в близлежащей речке Итчен, чем к учебе. Однако время, проведенное в Винчестере, оставило свой след: Грей всегда с гордостью называл себя выпускником Винчестерского колледжа и сохранял в себе что-то от скромного и умного школьника, потрясенного нечестностью в своей взрослой жизни. «Политика Германии, – однажды заметил он, – по-видимому, основана на вере в то, что угрызения совести и альтруистические мотивы не принимаются в расчет в международных делах»[1070]. Как и другие самонадеянные люди, он не замечал, что сам поступает жестоко или нечестно, наверное считая само собой разумеющимся, что его мотивы чисты. Сдержанный от природы, он также научился скрывать свои чувства; на его коллег неизменно производило впечатление его спокойствие в переломные моменты. Плюсом было также то, что Грей выглядел как римский сенатор и говорил твердо, но сдержанно. Ллойд Джордж, радикал из Уэльса скромного происхождения, считал, что внешность Грея имела большое значение: «Его поразительное лицо – тонкие, плотно сжатые губы и точеные черты – производило впечатление, будто выковано из холодной стали»[1071].

Из Винчестерского колледжа Грей поступил в Баллиольский колледж в Оксфорде – еще одну оранжерею для выращивания будущих руководителей, и снова он делал минимум, чтобы учиться. На какое-то время он был отослан из колледжа, чтобы посмотреть, не станет ли он менее ленив, но возвратился нераскаявшимся и сумел стать третьим в своем выпуске, что само по себе было достижением[1072]. Главное свое счастье он нашел в Фаллодоне, а позднее – в своем небольшом доме на берегу реки Итчен, где проводил дни, наблюдая за птицами, занимаясь рыбной ловлей, совершая прогулки и читая. В сравнительно молодом возрасте 23 лет он женился на женщине, которая разделяла его страстную любовь к английским сельским пейзажам. Дороти была бы счастлива провести здесь остаток своих дней, избегая Лондона, в котором видела современные Содом и Гоморру, рассадник разврата и болезней. Она презирала общественную жизнь, наверное, потому, что была неуклюжей и застенчивой, или, быть может, потому, что считала себя выше большинства других людей. «Я думаю, – самодовольно писала она, когда ей было 23 года, – мы достигли положения, когда получили от людей все хорошее, что когда-нибудь могли от них получить». Она любила мужа и восхищалась им, но, когда они вернулись после медового месяца, ясно дала ему понять, что питает отвращение к сексу. Грей, как всегда джентльмен, согласился с тем, что они будут жить вместе как брат и сестра[1073].

И все же под невозмутимой внешностью Грея крылось честолюбие или, по меньшей мере, сильное чувство долга. Семейные связи обеспечили ему назначение на должность личного секретаря одного из министров, а в 1885 г. он успешно баллотировался в парламент, начав таким образом карьеру, которая длилась до его отставки в 1916 г. Он проявил неожиданную способность упорно трудиться, но отказывался принимать участие в том, что называл пустой тратой времени, – в общественной деятельности. Он и его жена при всякой возможности уезжали из Лондона в свой дом, где вели простую жизнь с одной служанкой и редко принимали гостей. «Это было что-то особенное и священное, – сказал Грей, – находящееся за пределами обычного потока жизни»[1074].

В 1892 г. он стал заместителем министра иностранных дел от Либеральной партии лорда Розбери. Грей не был явным кандидатом для работы в этом ведомстве ни тогда, ни позже. В отличие от его современника Джорджа Керзона он не испытывал интереса к путешествиям, если только это не была поездка на охоту или рыбалку в Шотландии; этот интерес у него так и не появился. Он едва знал Европу и, будучи министром иностранных дел, посетил ее лишь однажды в 1914 г. как участник королевского визита в Париж. Тем не менее, когда в 1905 г. он занял свою новую должность, у него появились новые представления о мире, которых он твердо придерживался. Внутри Либеральной партии он считался сторонником империи и поддерживал идею о большом военно-морском флоте. При этом он понимал, что время раздела мира прошло и теперь долг Великобритании – мудро править тем, чем она уже владела[1075]. Он одобрял политику Лансдауна, направленную на выход из изоляции, и перед выборами ясно заявил, что намеревается продолжать его политику, включая поддержание союза с Францией, который он считал краеугольным камнем британской политики в Европе. В сентябре 1906 г. он написал своему большому другу Ричарду Холдейну, такому же либералу и стороннику империи: «Я хочу сохранить союз с Францией, но это нелегко, и, если он разорвется, я должен буду уйти»[1076]. Германия, как так же твердо считал Грей, была главным врагом Великобритании и представляла собой самую большую угрозу, и, на его взгляд, мало что можно было сделать, чтобы изменить это. «Я не сомневаюсь, – сказал он в 1903 г., – что есть много немцев, которые хорошо относятся к нам, но их меньшинство; а большинство не любит нас настолько сильно, что дружеское отношение к нам их императора или правительства не может быть нам реально полезным»[1077]. По его мнению, Великобритания в прошлом слишком сближалась с Германией и, как следствие, была в плохих отношениях с Францией и Россией. «Иногда мы были на грани войны с той или другой из них, а Германия наносила нам тяжелый урон, когда ей это было нужно»[1078].

Инструкции Грея сэру Артуру Николсону – делегату Великобритании на международную конференцию по Марокко – были простые и прямые: «Конференция по Марокко будет непростой, если не решающей. Насколько я вижу, немцы откажутся признать особое положение Франции в Марокко, которое мы обещали Франции не только признать, но и оказать помощь в его обретении дипломатическими средствами. Если ей удастся получить его с нашей помощью, это будет большим успехом англо-французского союза. Если же ей это не удастся, то пострадает авторитет Антанты, а жизнеспособность его уменьшится. Поэтому нашей главной целью должно быть оказание помощи Франции в отстаивании ее позиции на конференции»[1079].

Конференция открылась 16 января 1906 г. в испанском городе Альхесирасе, расположенном к северо-востоку от Гибралтара. Вскоре после открытия Грея постигло горе: его жена, катаясь в Фаллодоне в рессорном экипаже, запряженном пони, выпала из повозки и умерла от травм. «Я не мог ни о чем думать, – написал он в своих мемуарах, – и мне было не до работы»[1080]. Грей попросил об отставке, но Кэмпбелл-Баннерман ободрил его и попросил остаться на своем посту.

Конференция несколько отвлекла его. К моменту ее начала немцы сумели убедить международное общественное мнение в том, что Германия полна решимости поссориться с Францией[1081]. И ссора была, и к февралю конференция зашла в тупик, очевидно по вопросу, какие иностранные государства будут обучать марокканскую полицию и командовать ею (французы настаивали на том, что это будут они и испанцы, а немцы хотели, чтобы это был международный кондоминиум) и кто станет управлять Государственным банком. На самом деле суть вопроса заключалась в том, кто в конечном счете будет управлять самой страной. «Марокко, – сказал Бюлов, – это вопрос чести для нас, особенно для кайзера»[1082]. Однако Германия все больше и больше оказывалась в изоляции. Ее единственный надежный союзник Австро-Венгрия давила на нее, призывая уступить в вопросе о полиции[1083]. Италия занимала вялую позицию, а ее представитель делал все возможное, чтобы избежать ссоры. Рузвельт от Соединенных Штатов также побуждал к компромиссу[1084]. Николсон следовал полученным указаниям настаивать на поддержке Великобританией Франции. 28 февраля к Гибралтару прибыл большой английский флот, просто чтобы подчеркнуть, какой однажды может стать такая поддержка. Россия, которую немцы все еще надеялись заманить в свой лагерь, твердо стояла за своего союзника – Францию. У русских не было выбора. Их финансы пребывали в плачевном состоянии из-за войны с японцами и продолжающейся революции в стране. Россия очень нуждалась в крупном иностранном займе, чтобы не обанкротиться, и Франция была наиболее вероятным источником такого займа. Французы поставили условие для получения Россией любых займов: она должна оказать им поддержку в Альхесирасе.

К концу марта Бюлов был готов на уступки, несмотря на совет Гольштейна твердо стоять на своем. Договоренность была достигнута 27 марта и сделала Францию главным партнером в организации полиции в Марокко и дала ей решающий голос в новом Государственном банке. Сами марокканцы были ошеломлены; «они думали, что конференция будет похожа на суд, на котором Франции объявят выговор, и страны станут мягко давать советы по проведению реформ»[1085]. И хотя немцы держали лицо, они понимали, что потерпели поражение. У Германии были основания настаивать на международном управлении Марокко, а события на международной арене в предыдущие месяцы шли в ее пользу, однако неумелая немецкая дипломатия не воспользовалась этими преимуществами. Бюлов и Гольштейн попытались сделать то, что сделал бы Бисмарк, – держал бы потенциальных врагов порознь и строил отношения со всеми, но они не обладали его талантом. Гольштейн снова пригрозил своей отставкой, и на этот раз Бюлов сманеврировал так, чтобы его отставка была принята. Так закончились пятьдесят лет службы Гольштейна на благо Германии. В оставшийся год жизни он был одинок, озлоблен и беден (потерял деньги на спекуляции), но изо всех сил старался дергать за ниточки из-за кулис. Он убедил самого известного в Германии журналиста Максимилиана Хардена выступить с нападками на фаворита кайзера Ойленбурга, которого Гольштейн давно подозревал в снисходительности по отношению к Мадриду, и, по крайней мере, получил удовлетворение, видя, как Ойленбурга, об виненного в гомосексуализме, таскают по судам и изгоняют из ближнего окружения кайзера. Собственное положение Бюлова в глазах кайзера пошатнулось из-за Марокко и распространившихся слухов о его грядущем увольнении. Во время апрельских дебатов в рейхстаге по вопросу конференции в Альхесирасе канцлер потерял сознание и был вынужден надолго покинуть Берлин для выздоровления[1086].

Сам кайзер был подавлен. Он всегда противился тому, чтобы делать Марокко причиной войны, так как, по его мнению, обстановка в Германии была слишком опасной. Социалисты планировали крупные демонстрации на январь 1906 г., чтобы выразить протест против существенных ограничений избирательного права при выборах в прусский парламент. В канун Нового года он написал паническое письмо Бюлову: «Сначала «укоротите» социалистов, обезглавьте их и сделайте безобидными – в кровавой бане, если необходимо, а затем начинайте войну за границей. Но не раньше и не одновременно»[1087]. Столкнувшись с враждебной коалицией романоговорящих стран – Франции, Испании и Италии под руководством Великобритании, Германия временно вытеснила «желтую опасность» из мыслей кайзера. В одном из комментариев на полях протокола он посетовал: «У нас больше нет друзей, а эти бесполые пережитки этнического хаоса, оставшиеся после Рима, ненавидят нас от всего сердца»[1088].

Оглядываясь назад, пугаешься, видя, с какой готовностью страны, вовлеченные в марокканский кризис, ожидали войну. Грей, например, сказал своему другу Холдейну, что получает много сообщений о том, что Германия планирует напасть на Францию весной 1906 г., тогда как Бюлов в Берлине ожидал того же самого от Франции и Великобритании[1089]. В правящих кругах Германии были и такие, которые всерьез рассматривали превентивную войну. В конце концов, недавний успех Японии в войне с Россией показал, что нанесение удара первым сработало. Шлифен, который трудился над последними строками своего плана перед уходом на пенсию, вполне мог порекомендовать превентивную войну с Францией, и наверняка другие высокопоставленные военачальники были только за[1090]. Начальник пресс-бюро в министерстве иностранных дел в декабре 1905 г. получил от своего вышестоящего начальства меморандум, в нем его предупреждали о возможности того, что конференция в Альхесирасе вполне может поставить Германию в положение, в котором она либо утратит авторитет в глазах всего мира, либо начнет войну: «Такой конфликт весной здесь ожидают многие, и многие его желают»[1091].

Несмотря на надежды немцев, Россия оставалась верной союзу с Францией. Как только конференция закончилась, Раймон Пуанкаре, тогдашний министр финансов, сказал русскому послу в Париже, что переговоры о займе могут возобновиться. Представитель правительства России 16 апреля подписал договор на огромный заем с консорциумом банков, возглавляемым французскими банками, который обеспечивал половину финансирования. «Он говорил об услугах, оказанных в Альхесирасе, – сказал Пуанкаре, – тоном, который почти привел меня в замешательство. Он пожаловался на требования французских банков, которые, надо признать, довольно алчные»[1092]. Совершив близорукий шаг, правительство Германии запретило немецким банкам участвовать в любых российских займах в отплату за Альхесирас; «…они не получат от нас ни гроша!» – сказал кайзер[1093].

Новая дружба между Великобританией и Францией прошла первое испытание и стала в результате значительно крепче. В 1908 г. в Лондоне открылась франко-британская выставка для празднования «сердечного согласия». «Это находчивое и очаровательное выражение, – гласил английский путеводитель, – всеобщее принятие которого среди нас является тонким комплиментом французскому языку и подразумевает больше, чем оно выражает. Оно означает взаимную высокую оценку и добрую волю, общие цели и интересы; оно охватывает чувства, взаимопонимание и практические отношения…»[1094] Делькассе и Пол Камбон, безусловно, думали, что оно охватывает больше, что англичане в какой-то момент предложили им оборонительный союз[1095]. Англичане, по их мнению, избежали принятия на себя жесткого обязательства, но признали, что союз стал еще теснее. Грей написал в разгар тупиковой ситуации в Альхесирасе: «Если начнется война между Францией и Германией, нам будет очень трудно не втянуться в нее. Антанта, а еще больше постоянная и подчеркнутая демонстрация теплых отношений (официальных, муниципальных, в сфере военно-морского флота, политике, торговле и прессе) породили во Франции веру в то, что мы поддержим ее в войне. В последнем сообщении от нашего военно-морского атташе в Тулоне говорилось, что все французские офицеры считают это само собой разумеющимся в случае войны между Францией и Германией из-за Марокко. Если французов постигнет разочарование в своих ожиданиях, то они никогда нас не простят».

И он намекнул на то, что не сможет занимать свою позицию сторонника Антанты, если Великобритания не поддержит Францию. «С другой стороны, – добавил он, – перспектива войны в Европе и нашего участия в ней ужасна»[1096]. В годы, предшествующие 1914 г., он продолжал балансировать между сотрудничеством с Францией и отказом связывать себя более официальным союзом или давать обещания-обязательства.

Его балансирование было подпорчено официальным одобрением, которое он дал в середине января, переговоров, уже неофициально проходивших между начальником военных операций Великобритании и французским военным атташе в Лондоне. Эти переговоры, как охарактеризовал их Грей горстке своих коллег, проинформированных о них, имели своей целью всего лишь выяснить, какого рода помощь две страны могут предложить друг другу. «Этот вопрос, – как утверждал он, – изучался теоретически»[1097]. Однако за этим скромным началом последовала серия переговоров между французской и английской армиями, в ходе которых они обменивались информацией и разрабатывали планы. Разведывательная информация французов о Германии, военные планы Франции, возможное количество английских войск и лошадей, которое должно быть послано во Францию, портовые сооружения, железнодорожные перевозки и многочисленные подробности о мероприятиях, которые будут необходимы в случае, если Великобриания должна будет отправить войска на помощь Франции при нападении на нее Германии, – все эти вопросы обсуждались и прорабатывались до 1914 г. Военно-морские флоты двух стран также время от времени проводили обсуждения, но официальные переговоры не были санкционированы британским кабинетом министров до лета 1912 г.

Именно неформальные военные переговоры оставались самыми спорными на протяжении многих лет. Вводил ли Грей, этот честный выпускник Винчестерского колледжа, намеренно в заблуждение кабинет министров и народ Великобритании, держа в секрете переговоры и достигнутые договоренности? Что еще более важно, действительно ли неофициальные переговоры обязывали Великобританию прийти на помощь Франции в случае нападения на последнюю Германии? Сам Грей неоднократно отвечал «нет» на оба вопроса до и после 1914 г., но реальность не столь однозначна. Когда в 1906 г. начались неофициальные переговоры, Грей проинформировал о них премьер-министра Кэмпбелла-Баннермана, но не весь кабинет министров, возможно, потому, что боялся противодействия со стороны радикального крыла Либеральной партии. Кабинет министров был официально извещен об этих переговорах лишь в 1911 г., во время еще одного серьезного кризиса из-за Марокко. (Палата общин и общественность узнали о них лишь в 1914 г., когда Великобритания уже собиралась вступить в войну.) По словам Ллойд Джорджа, большинство членов кабинета министров были потрясены: «Враждебностью едва ли можно назвать силу чувства, вызванного таким откровением: оно было больше сродни оцепенению от ужаса». Грей разубедил своих коллег, сказав, что Великобритания по-прежнему свободна в своих действиях[1098]. И снова все это спорно.

Да, Грей, его коллеги и подчиненные вели разговоры с французами в общем смысле. Великобритания, вполне вероятно, могла прийти на помощь Франции, но, как утверждали англичане, ничего в этих беседах нельзя было считать твердым обещанием. Великобритания, с этой точки зрения, сохраняла за собой свободу решать, что она будет делать в случае войны. В 1911 г. кабинет министров дошел до того, что принял официальную резолюцию, подчеркивающую, что Великобритания не связана обязательством, будь то прямо или косвенно, начать сухопутную или военно-морскую интервенцию[1099]. Тем не менее неоднократная поддержка, которую Великобритания оказывала Франции по дипломатическим каналам, по Марокко в частности, указывала на то, насколько энергично Грей поддерживал Антанту. Для Грея и тех людей – многие из них были высокопоставленными чиновниками министерства иностранных дел, – которые разделяли его точку зрения, дружба с Францией была необходима – а еще более необходимой становилась и дружба с Россией, – если Великобритания не хочет снова оказаться в изоляции, как это было во время Англо-бурской войны[1100]. Но дипломатическая поддержка без стоящей за ней угрозы применения силы в конечном счете не сработала бы в отношении ни врагов Франции, ни ее самой. Если французы не чувствовали бы, что могут опереться на Великобританию, в том числе рассчитывать на ее военную помощь, они вполне могли бы сделать хорошую мину при плохой игре и договориться с Германией.

Стратегическое мышление англичан менялось таким образом, что интервенция на стороне Франции делалась более вероятной. До 1907 г. главным объектом забот английской армии была Британская империя. Улучшение отношений с Соединенными Штатами Америки на рубеже веков, которое произошло отчасти благодаря признанию Великобританией главенствующей роли США в Новом Свете, означало, что Великобритания больше не должна была беспокоиться о своих североамериканских колониях. Англо-русский договор от 1907 г. во многом снял опасения англичан в отношении российской угрозы Индии – жемчужине в ее короне. После Англо-бурской войны армия Великобритании была реорганизована и реформирована и теперь могла оценить свою роль. Она, как это было всегда, несла ответственность за защиту Британских островов в случае вторжения, однако руководители страны все больше размышляли об отправке экспедиционных войск на континент[1101]. Рост могущества Германии извлек наружу давний страх Великобритании перед ситуацией, когда одно государство главенствует на побережье Нидерландов, Бельгии и, возможно, даже Франции, через которое осуществляется большая часть английской торговли. Контроль Германии над побережьем также давал ей потенциальную возможность вторгнуться в Великобританию, если она того захочет[1102].

Английские военные были склонны предполагать, что Франция неизбежно потерпит поражение без поддержки Великобритании[1103]. В 1912 г. Морис Хэнки, глава Комитета обороны империи – организации, отвечавшей за стратегию Великобритании, – выразил довольно распространенную точку зрения на французов: «Они не производят на меня впечатления действительно крепких людей». По словам Хэнки, у них плохая канализация, нехорошая вода и медленные поезда. «Я подозреваю, – продолжил он, – что немцы могут в любой момент «основательно намять им бока»[1104]. К лету 1911 г. английские военные размышляли об отправке во Францию шести пехотных дивизий и двух кавалерийских бригад общей численностью 150 тыс. человек и 67 тыс. лошадей. Если предположения французов в отношении численности солдат, которых Германия задействует на западном фронте, были верны, то английские экспедиционные войска сместят там баланс сил в пользу Антанты[1105].

Пока армейские военачальники Великобритании строили планы, офицеры военно-морского флота этого не делали, а если и делали, то Фишер и его преемник сэр Артур Уилсон не делились своими мыслями ни с кем, тем более с армейскими офицерами, в которых они видели соперников в финансировании. Они энергично возражали против отправки экспедиционных войск в Европу, как дорогостоящей и бесполезной затеи. Военно-морской флот был главным родом войск, который отвечал, как это было всегда, за оборону родных островов, защиту английской торговли в открытом море и ведение боевых действий с противником путем блокады его портов и, возможно, осуществления десантных операций. Армия могла сыграть в этом некоторую роль – Фишер позволил себе вставить слова, которые позаимствовал у Грея, – «в качестве снаряда, который будет выпущен военно-морским флотом»[1106]. Фишер в 1909 г., по-видимому, размышлял о нескольких небольших нападениях на берега Германии: «Всего лишь блошиный укус! Но несколько таких укусов заставят Вильгельма в ярости чесаться!»[1107] И хотя Фишер придерживался широких взглядов, когда речь заходила о новой технологии – все больше опирался на быстроходные крейсеры, а не на дредноуты и был приверженцем применения торпед и подводных лодок для ограничения возможностей немецкого флота, – он не был силен в разработке стратегических планов. Когда он впервые вступил в должность, на флоте почти не разрабатывались планы; он любил говорить, что его главный военный план заперт у него в голове, где он и останется для большей безопасности[1108]. «Самая бессмысленная непрофессиональная чепуха, которую я когда-либо видел», – сказал один молодой капитан о военном плане адмиралтейства во время первого срока пребывания Фишера в должности. Он винил самого Фишера, который расплывчато говорил о войне – «противника нужно бить сильно и часто» (и другие афоризмы), – но который так и не занялся конкретными деталями[1109].

В довоенное время два этих вида войск в Великобритании шли по большей части каждый своим путем, разрабатывая свои планы, и смотрели друг на друга, как собаки, дерущиеся за кость. Однако в 1911 г. второй марокканский кризис, который повлек за собой страх перед казавшейся неизбежной войной, заставил 23 августа 1911 г. собрать заседание Комитета обороны империи с целью пересмотра всей стратегии Великобритании. (Такой пересмотр имел место единственный раз до 1914 г.)[1110] Премьер-министр Асквит председательствовал на этом заседании, а среди других политиков были военный министр Ричард Холдейн, Грей и два новых молодых перспективных политика – Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль. Новый начальник военных операций Генри Уилсон представлял армию, а преемник Фишера Артур Уилсон – военно-морской флот. Армейский Уилсон блестяще изложил ситуацию на континенте и обрисовал цель и планы экспедиционных войск. Его военно-морской однофамилец совершил ужасное: он возразил против самой идеи отправки армейских частей в Европу и вместо этого предложил нечеткую схему блокады североморского побережья Германии и периодических нападений с моря с целью высадки десантов. Также стало ясно, что военно-морской флот не заинтересован в транспортировке экспедиционных войск во Францию или защите ее коммуникаций[1111]. Асквит счел такое выступление «ребячеством»[1112]. Вскоре после этого он сделал первым лордом адмиралтейства Уинстона Черчилля, который быстро избавился от Артура Уилсона и засадил штаб военно-морского флота разрабатывать военные планы. Черчилль взял курс на поддержку британских экспедиционных войск, и флот начал работать вместе с армией[1113].

В 1912 г. Александр Мильеран, бывший социалист, достаточно сдвинувшийся «вправо», чтобы стать военным министром Франции, сказал о британских сухопутных войсках: «Машина готова: будет ли она запущена? Полная неопределенность»[1114]. Французы по-прежнему не были уверены во вмешательстве англичан до самого начала Великой войны, хотя некоторые французские деятели, как военные, так и гражданские, были более оптимистичны, чем Мильеран. Имевший влияние Пол Камбон – посол Франции в Лондоне – неоднократно получал от Грея уверения в дружбе, добился от него санкции на неофициальные переговоры между военными и таким образом убедился в том, что англичане видят Антанту как союз (хотя никогда не был вполне уверен в том, что это подразумевает)[1115]. В 1919 г. Жоффр сказал: «Лично я был убежден, что они придут нам на помощь, но с их стороны не было официального обязательства. Были только разговоры о погрузке на транспорт и высадке, а также о позициях, которые будут оставлены для их войск»[1116]. Французы с облегчением наблюдали растущую враждебность между Францией и Германией и утверждали, что традиционная английская политика удерживания баланса сил в Европе (которая сработала против Франции в Наполеоновских войнах) теперь придет ей на помощь. Руководители Франции также поняли, что англичан, как неоднократно говорил и Грей, будет волновать вопрос – когда дело дойдет до принятия решения насчет войны – кто виноват[1117]. Отчасти по этой причине французы были столь осторожны в реакции на события летом 1914 г., чтобы не сделать никаких шагов, которые можно было бы счесть агрессивными.

Французских военных воодушевило присутствие Генри Уилсона в качестве начальника военных операций после 1910 г. Он был внушительным мужчиной более 6 футов ростом, с лицом, которое, по словам его сослуживца, напоминало горгулью[1118]. (Кто-то однажды надписал почтовую открытку «Самому уродливому человеку в британской армии», и она без труда дошла до адресата.)[1119] Уилсон был «себялюбивым и хитрым», как выразился другой его коллега, поднаторевшим в политических интригах и легко находившим влиятельных покровителей. Он происходил из умеренно состоятельной англо-ирландской семьи (дело протестантов в Ирландии всегда было важным для него) и должен был сам прокладывать себе дорогу в жизни. Как продемонстрировало его представление Комитету обороны империи, он был умным и умел убеждать. Он также был энергичным и волевым и имел очень четкий взгляд на стратегию. В докладе, который Уилсон написал в 1911 г. и который был одобрен Генеральным штабом, он принял следующую точку зрения: «Мы должны присоединиться к Франции». От России, утверждал он, будет небольшая польза, если Германия нападет на Францию; от поражения французов и установления главенства Германии Европу спасут быстрая мобилизация и отправка английских экспедиционных войск[1120]. Когда Уилсон вступил в должность, он был полон решимости сделать так, чтобы это произошло. «Я не удовлетворен состоянием дел во всех отношениях, – написал он в своем дневнике. Не было надлежащих планов развертывания британских экспедиционных сил или резервов. – Много времени потрачено на написание прекрасных протоколов. Я поломаю все это, если смогу»[1121].

Он быстро установил хорошие отношения с французскими военными, чему способствовал тот факт, что он любил Францию и бегло говорил по-французски. Уилсон и глава Академии Генштаба, глубоко верующий католик полковник Фердинанд Фох (будущий фельдмаршал), стали добрыми друзьями. «Какую численность, по-вашему, – спросил однажды Уилсон Фоха, – должен иметь самый небольшой английский военный отряд в случае противоборства, какое мы сейчас рассматриваем?» Фох без запинки ответил: «Один-единственный рядовой, и мы очень позаботились бы о том, чтобы он был убит»[1122]. Французы сделали бы все что угодно, лишь бы Великобритания связала себя обязательствами. В 1909 г. они сфабриковали документ, который, как говорят, был обнаружен, когда путешествовавший французский коммерсант по ошибке взял не тот чемодан в поезде, и который должен был раскрыть планы Германии по вторжению в Великобританию[1123].

Уилсон часто приезжал во Францию для обмена информацией о военных планах и разработки мер сотрудничества. На велосипеде он проехал много миль вдоль границ Франции, изучая укрепления и места вероятных сражений. В 1910 г., вскоре после своего назначения, он посетил место одного из самых кровопролитных сражений Франко-прусской войны в той части Лотарингии, которая осталась во Франции: «Мы нанесли обычный визит к статуе «Франция», которая была, как всегда, прекрасна, и положили к ее ногам небольшой кусочек карты, которую я носил с собой, с изображением мест концентрации английских войск на ее территории»[1124]. Подобно французской принимающей стороне Уилсон полагал, что немецкий правый фланг не будет достаточно силен, чтобы передвинуться ближе к морю, к западу от реки Мез в Бельгии. Британские экспедиционные войска займут свое место на левом фланге французов и будут ждать, как ожидалось, более слабой атаки немецких войск. Ходили разговоры о том, что англичане могут пойти к Антверпену, но Уилсон и его коллеги сошлись на том, что они могут себе позволить быть гибкими и принять решение, как только британские войска высадятся в Европе.

Англичане могли бы придерживаться принципа гибкости в своих военных планах, но с политической точки зрения они все больше оказывались в окружении. Первый марокканский кризис 1905–1906 гг. принес гораздо более тесное сотрудничество и большее взаимопонимание между Великобританией и Францией, а также и большие обязательства. Кризис также провел более резкие границы между европейскими странами. С подписанием англо-русского договора в 1907 г. была прочерчена еще она линия и сплетена еще одна цепочка обязательств и ожиданий – на этот раз между двумя бывшими врагами. А еще стало труднее игнорировать общественное мнение. Например, и во Франции, и в Германии важные интересы бизнеса, а также ключевые фигуры, такие как посол Франции в Германии Жюль Камбон, выступали за улучшение отношений. В 1909 г. Франция и Германия достигли дружеского соглашения по Марокко. Националисты в обеих странах не дали своим правительствам возможности двигаться дальше и обсуждать улучшившиеся экономические отношения[1125]. Европа не была обречена на разделение на два антагонистических блока, каждый со своими планами войны наготове, но за первым марокканским кризисом последовали другие, и стало сложнее изменить шаблон.


Глава 12 Разработка планов | Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую | Глава 14 Боснийский кризис: конфронтация между Россией и Австро-Венгрией на Балканах