home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Верность нибелунгов: союз Германии с Австро-Венгрией

Когда в марте 1909 г. возникший в Боснии кризис едва не вызвал войну между Австро-Венгрией и Россией, германский канцлер Бюлов заверил рейхстаг в том, что Германская империя поддержит своего дунайского союзника с «верностью нибелунгов». Он выбрал довольно любопытную метафору. Если он имел в виду цикл созданных Вагнером опер о «Кольце нибелунгов» (а это вполне вероятно, так как канцлер был знаком с семьей композитора), то там персонажей как раз отличают жадность и вероломство. Если же он имел в виду исторических нибелунгов (так немцы называли средневековых правителей Бургундии), то в этом случае верность и правда имела место – но она-то в итоге и принесла с собой разрушение и смерть. Согласно легенде, бургундский двор был окружен врагами, но рыцари отказались выдать им своего товарища Хагена, который ранее предал и убил Зигфрида. В итоге бургундцы все до последнего погибли.

При всех публичных уверениях в верности, германское руководство испытывало к Австро-Венгрии смешанные чувства. Немцы были хорошо осведомлены относительно множества слабых мест этой державы и полагали, что очарование Австрии отнюдь не компенсирует последствий присущего этой стране дурного и небрежного управления. Проблема Германии, однако, заключалась в том, что ей было бы непросто найти союзников где-либо еще. Отношения с Британией ухудшились из-за военно-морской гонки – чтобы вновь сблизиться с ней, Тирпицу и кайзеру пришлось бы пойти на попятную. Англичане, отчасти из-за брошенного Германией вызова, предпочли налаживать контакты с Францией и Россией. Пусть британские политики и утверждали (возможно, даже искренне), что новый союз (Тройное согласие, или Тройная Антанта) ни к чему особенно не обязывает и является чисто оборонительным, но на деле получалось так, что три державы постепенно привыкли консультироваться друг с другом и строили совместные планы. Гражданские и военные руководители этих стран налаживали связи и находили друзей среди коллег-союзников.

С точки зрения Германии, Франция плохо подходила на роль союзника. После того как она заключила с Россией военную конвенцию и уладила разногласия с Великобританией, ее уже нельзя было запугать, как во времена Бисмарка. И французы тем более никогда бы добровольно не пошли навстречу своему восточному соседу. Россия по множеству причин была бы для немцев куда более перспективным партнером, но на тот момент русские нуждались во французских деньгах, а облегчение, которое испытывали в Петербурге по поводу соглашения с англичанами, сделало российское руководство устойчивым к «ухаживаниям» со стороны Берлина. Таким образом, среди великих держав оставалась лишь Италия, которая также вошла в Тройственный союз. Однако она была слаба в военном плане и имела целый ряд проблем в отношениях с другим членом этого союза – как раз с Австро-Венгрией. Уже только по этим причинам на нее нельзя было полностью положиться. В Южной Европе тоже мало кто мог бы оказать Германии поддержку – как вообще, так и в войне с Россией. Османская империя быстро угасала, а более мелкие государства: Румыния, Болгария, Сербия, Греция и Черногория – благоразумно оставались в стороне и выжидали развития событий.

Оставалась лишь Австро-Венгрия. Генрих фон Чиршки, бывший с 1907 г. германским послом в Вене, задумчиво отмечал в 1914 г.: «Я часто спрашиваю себя, стоит ли нам на самом деле так связывать себя с этим государством, которое практически разваливается на части? Стоит ли истощать силы, чтобы тащить его в нашей упряжке и дальше? Но я не вижу никакого другого решения, способного скомпенсировать уже имеющиеся преимущества, вытекающие из союза с центральноевропейской державой»[550]. Справедливо или нет, но в предвоенные годы Германия все больше и больше ощущала себя окруженной. Разумеется, соседи видели ту же ситуацию совсем иначе, рассматривая Германию в качестве могучей военной и экономической силы, господствующей в центре Европы. Заручившись дружбой с Австро-Венгрией, Германия, по крайней мере, получала одну границу, о которой ей не нужно было бы беспокоиться. Глава германского Генерального штаба Альфред фон Шлифен, в честь которого был назван один из самых знаменитых стратегических планов XX в., в 1909 г. уже пребывал в отставке и писал тогда: «Железное кольцо, выкованное вокруг Германии и Австрии, теперь остается незамкнутым только на Балканах». Он считал, что враги Германии и Австро-Венгрии: Франция, Британия и Россия – стремились сокрушить Центральные державы, но ждали своего часа. В какой-то момент национальные противоречия внутри Австрии и политические внутри Германии должны были бы сделать свое черное дело, и тогда, предупреждал Шлифен, «все ворота распахнутся, все подъемные мосты опустятся и миллионные армии двинутся вперед, разоряя и опустошая все на своем пути»[551].

Германию также тревожило и то, что руководство Австро-Венгрии само могло решиться покинуть Тройственный союз. В Вене, как и в Петербурге, оставалось еще немало желающих создать союз консервативных режимов – с Германией или без нее. К числу этих желающих относились и оба монарха. Кроме того, в Австро-Венгрии многие ненавидели Италию и с куда большим удовольствием предпочли бы воевать против нее, а не против России. Многим австрийским патриотам было тяжело забыть и простить то, что объединение Германии лишило их империю ее традиционной роли одного из ведущих германских государств. Дело усугублялось тем, что немцы смотрели на своих союзников свысока – например, кайзер однажды обмолвился, что Австро-Венгрия являлась отличным секундантом на случай конфликта. Да и германские официальные лица в целом часто вели себя с австрийскими коллегами весьма бесцеремонно. Так, в своих мемуарах Бюлов писал: «Талейран, будучи опытным дипломатом, сравнивал два состоящих в союзе государства с конем и всадником. Используя это сравнение для описания нашего союза с Дунайской монархией, скажу, что никогда не сомневался – роль всадника должны играть именно мы»[552].

Но дела, конечно, обстояли вовсе не так просто, и Германии еще предстояло почувствовать, что ее «конь» сам выбирает себе дорогу – причем преимущественно в направлении Балкан. Взяв себе в союзники Австро-Венгрию, Германия вдобавок получила сомнительный груз ее амбиций и конфликтов, причем в крайне политически неустойчивой области Европы. Близящийся распад Османской империи не только привлекал внимание Австро-Венгрии и России, но заодно и стимулировал аппетиты небольших Балканских государств. Главным вопросом для Германии было то, как одновременно уверить австрийцев в своей надежной поддержке, но при этом удержать их от безрассудных шагов. Уже зная, чем все закончилось, Бюлов описывал ситуацию так: «Существовала опасность, что Дуалистическая монархия не выдержит, утратит присутствие духа и бросится в объятия России так же, как охваченный ужасом голубь падает в кольца змеи. Конечно, если бы мы проявили достаточно ловкости, то войны можно было бы избежать, но мы всегда должны были учитывать возможность того, что она все же начнется. На этот случай нам следовало приложить все усилия, чтобы сохранить Австрию в качестве верного союзника и таким образом заручиться поддержкой Императорской и Королевской армии, которая, вопреки всей внутренней слабости монархии, была все еще велика и боеспособна. С другой стороны, мы не должны были позволить Австрии против нашей собственной воли втянуть нас в мировую войну»[553].

На бумаге и на карте Австро-Венгрия казалась впечатляющим союзником. В современных понятиях она простиралась от Южной Польши до северных границ Сербии и включала в себя Чехию, Словакию, Австрию, Венгрию, юго-западную часть Украины, Словению, Хорватию, Боснию и часть Румынии – а именно Трансильванию. Империя располагала населением численностью свыше 50 млн человек, развитым сельским хозяйством и природными ресурсами от железа до древесины. Промышленность развивалась быстрыми темпами, а сеть железных дорог становилась гуще. Австро-Венгрия имела на море современный флот, а мирная численность ее армии достигала 400 тыс. солдат и офицеров. Ее города – как столичные Вена и Будапешт, так и более скромные, вроде Загреба или Праги – имели вполне современный вид и могли похвастаться эффективной системой канализации, трамвай ными линиями, электрическим освещением, богато украшенными общественными зданиями и солидными кварталами многоэтажных жилых домов. В числе известных высших учебных заведений Дуалистической монархии можно упомянуть Ягеллонский университет в Кракове и Венскую медицинскую школу – при этом количество учебных заведений в стране постоянно росло. К 1914 г. 80 % населения империи умело читать и писать.

Конечно, в Австро-Венгрии имелись такие сферы жизни, которые, казалось, совершенно никак не изменились, – например, быт крестьян в Галиции или Трансильвании. На противоположном полюсе социальной иерархии утонченные ритуалы придворной жизни императорских дворцов тоже выглядели застывшими во времени. Но веяния современности добрались и до Дунайской монархии, принеся с собой новые средства связи, предприятия и технологии, а вместе с ними и новые ценности и общественные отношения. В частности, были упразднены древние ограничения, закрывавшие евреям доступ к некоторым профессиям, хотя нужно с сожалением признать, что в предвоенные годы снова стал распространяться агрессивный антисемитизм. Хотя темпы экономического роста Австро-Венгрии и не могли сравниться с российскими, но все же в течение двух десятилетий перед войной они достигали в среднем 1,7 % в год. Развитие страны шло по западноевропейскому пути – рост промышленности сопровождался переселением крестьян в города, а благосостояние все более широких слоев населения постепенно увеличивалось, несмотря на периодические экономические кризисы.

В Чехии, которая и без того была краем развитым в техническом и коммерческом отношении, концентрация современных производств была наибольшей. Например, именно там находились знаменитые заводы Skoda, производившие едва ли не лучшие артиллерийские орудия в Европе. Промышленность развивалась и в пригородах Вены, где располагались заводы Daimler. К 1900 г. их стал догонять и Будапешт, превратившийся в финансовый центр всей Восточной Европы. Хотя экономика Венгрии и оставалась по преимуществу аграрной, но и там после 1900 г. начались процессы индустриализации.

Растущие правительственные вложения в развитие инфраструктуры и социальные программы помогали укрепить представление о том, что общество неуклонно движется по пути модернизации и все большего процветания. Однако не все было так уж радужно. Импорт Австро-Венгрии значительно превышал ее экспорт, а государственный долг все увеличивался. Среди четырех самых могущественных держав Европы военные расходы австрийцев были наименьшими – в 1911 г. Австро-Венгрия затратила на военные нужды в три раза меньше средств, чем Россия[554]. Любое обострение межнациональных отношений скверно отражалось на австрийских финансах. Более того, даже сам общественный прогресс приносил свои издержки и проблемы. Например, крестьяне и мелкие землевладельцы почувствовали на себе последствия от вызванного конкуренцией со стороны России падения цен на зерно. В предвоенные десятилетия не редкими были аграрные беспорядки, а некоторые крупные имения разорились. Городские ремесленники, которые больше уже не могли конкурировать с продукцией современных фабрик, становились все более организованными и воинственными, смыкаясь с рабочими этих самых фабрик.

В некоторых отношениях политический ландшафт Дуалистической монархии ничем не отличался от общеевропейского: земельная аристократия надеялась сохранить власть и влияние, радикалы были настроены антиклерикально, либералы требовали больших свобод (хотя бы для самих себя), а крепнущие социалистические движения жаждали реформ, а в ряде случаев – и революции. Подобно Европе в целом, Австро-Венгрия заключала в себе целый ряд различных форм государственного управления в диапазоне от абсолютизма до парламентской демократии. После 1907 г. австрийская половина империи получила парламент, избиравшийся всеобщим голосованием, но, как и в Англии, без участия женщин. В Венгрии же избирательное право было ограничено и затрагивало лишь порядка 6 % населения. Император Франц-Иосиф, правивший с 1848 по 1916 г., не имел столько власти, сколько было у русского царя, но его полномочия были значительно большими, чем у короля Англии. Австрийский император определял внешнюю политику и являлся Верховным главнокомандующим вооруженными силами, однако все это вытекало из статей конституции. Да, он мог назначать и увольнять министров и часто пользовался чрезвычайными полномочиями, позволявшими его правительству обходиться без парламента, но вот изменить саму конституцию император был не в состоянии. Несмотря на эту путаницу, государственный аппарат работал, налоги собирались, а расходы покрывались. Сам император был довольно популярен среди большей части населения, и перспективы революции казались куда более отдаленными, чем в России.

Выживание Австро-Венгрии в длительной перспективе стояло, однако, под вопросом, и именно это заставляло довоенных германских политиков сомневаться в том, насколько разумным был союз с ней. Наступала эпоха бурного развития национального самосознания, и целостность этой империи, как и Османской, оказывалась целиком во власти населяющих ее народов. В 1838 г. лорд Дарем сказал о Канаде, что та состояла из двух наций, борющихся в лоне одного государства, – и более чем полтора века спустя тамошний конфликт между англичанами и французами все еще не разрешен. Насколько же более серьезными были проблемы Австро-Венгрии, где только основных языков существовало более десятка! Это не имело значения в те времена, когда люди определяли себя через принадлежность к определенной религии, сюзерену или поселению, – но к концу XIX в. национализм стал силой, готовой изменить всю Европу. Под национализмом мы понимаем форму самоидентификации людей посредством языка, а вместе с тем и общей истории, культуры, религии или обычаев. Точно так же, как осознание массами своей принадлежности к германской или итальянской нации способствовало образованию Германского и Итальянского государств, развитие польского, венгерского, русинского, чешского и многих других видов национального чувства распирало Австро-Венгрию изнутри, толкая ее в направлении автономии или даже полной независимости этих народов.

У Австро-Венгрии не было в запасе никакой общей идентичности, вокруг которой ее подданные могли бы сплотиться. Эта держава сама по себе была конгломератом владений, каждое из которых в свое время подпало под власть Габсбургов. Последним понадобилась тысяча лет искусной политики, династических браков и военных кампаний, чтобы завладеть этими территориями. Франц-Иосиф обладал множеством титулов – от императорского до графского, – и каждый из них касался великого множества владений. Конечно, у самой концепции многонациональной империи было немало сторонников. Часть из них была полукровками, а часть принадлежала к числу могущественных аристократических фамилий, связи и интересы которых затрагивали всю страну или даже всю Европу. Кроме того, у самой династии тоже имелись сторонники, ставившие верность ей превыше всего.

Вооруженные силы сами по себе были многонациональным образованием, и потому их подход к языковому вопросу был вполне деловым. Каждый солдат должен был знать ключевые строевые команды на немецком, но в любом случае он попадал в полк, где большая часть личного состава говорила на его языке. А вот офицеры в принципе должны были изучить язык своих подчиненных. Утверждают, что во время Великой войны в одном из полков выяснилось, что большинство бойцов пользуются английским – и потому в дальнейшем там пользовались именно им[555].

Сверх этого, единственным подлинно имперским институтом была монархия как таковая. Она существовала много веков и пережила удары множества врагов – от Сулеймана Великолепного до Наполеона. В ходе гражданских войн и революций империя то увеличивалась, то сокращалась в размерах – причем вторая половина XIX в. была как раз периодом, когда ее владения уменьшились. Габсбурги возводили свой род ко временам Карла Великого, однако впервые эта фамилия вошла в историю Европы, когда один из ее носителей был избран главой Священной Римской империи. В течение последующих столетий Габсбурги практически монополизировали этот титул, пока он не был наконец упразднен Наполеоном в 1806 г. Но сама династия сохранилась, и Франц, ставший уже просто австрийским императором, стал свидетелем поражения Наполеона и правил до 1835 г., когда трон унаследовал его мягкий и простодушный сын Фердинанд. Внук Франца, Франц-Иосиф, пришел к власти в 1848 г., ставшем для Европы годом революционных потрясений. Власть Габсбургов зашаталась, и сама их империя едва не распалась тогда на части. Императора Фердинанда убедили тогда отречься от престола, и его брат, который был лишь немногим более компетентен в государственных делах[556], тоже отказался от власти, предоставив империю заботам своего старшего сына. Габсбурги энергично и беспощадно отстраняли от власти тех представителей своего семейства, в которых проявлялись последствия нередких у них кровосмесительных браков[557]. Узнав об этих событиях, Франц-Иосиф, которому только исполнилось восемнадцать лет, как утверждают, сказал: «Прощай, молодость…»[558]

Он всегда держался с достоинством и был привлекательным мужчиной, до конца своих дней сохранив стройность и военную выправку. Его наставники составили для него учебную программу, куда вошли история, философия, теология и множество иностранных языков, включая, помимо его родного немецкого, еще и итальянский, венгерский, французский, чешский, польский, хорватский и латынь. К счастью, Франц-Иосиф обладал превосходной памятью, усидчивостью и работоспособностью. В 1845 г. он записал в своем дневнике: «Мой день рождения – и, что еще важнее, пятнадцатый по счету. Пятнадцать лет! Осталось так мало времени, чтобы успеть получить должное образование! Мне и правда нужно засучить рукава и взяться за ум!»[559] Это ярко выраженное чувство долга не покидало его всю жизнь. После событий 1848 г. его также никогда не покидала и ненависть к революции, а также желание сохранить свою империю и свою династию. Он, однако, не был реакционером – с некоторым фатализмом он признавал, что перемены происходили в прошлом и могут произойти в будущем. Так и случилось – постепенно Австрия утратила большую часть своих итальянских владений, а позже, потерпев в 1866 г. поражение от Пруссии, вышла из состава Германского союза.

Империя Франца-Иосифа постепенно уменьшалась в размерах, но он старался соответствовать величию своих предков. В одной только Вене у него было два дворца: гигантский Хофбург и Шен брунн, бывшая летняя резиденция императрицы Марии-Терезии. Второй комплекс, с его 1441 комнатой и огромным парком, был любимым дворцом императора. Граф Альберт фон Маргутти, около двух десятилетий служивший адъютантом Франца-Иосифа, вспоминал: «С колотящимся сердцем я поднялся по ступеням так называемой «Канцлерской лестницы» Хофбурга – огромного пролета, ведущего в переднюю зала аудиенций». Наверху стоял караул в великолепных мундирах, а по бокам от дверей в императорскую приемную вытянулись два офицера с обнаженными шпагами. «Все двигались с точностью часового механизма и совершенно бесшумно – несмотря на присутствие множества людей, вокруг стояла тишина, значительно усиливавшая впечатление от происходящего»[560].

В эпицентре всего этого великолепия обитал человек, предпочитавший простую пищу и предсказуемый распорядок дня, а отдыхал он на охоте или просто упражняясь в стрельбе. Он был добрым католиком и нечасто задумывался о религии. Как и его коллеги-государи Николай II и Вильгельм II, Франц-Иосиф любил армию и почти всегда ходил в военной форме. Точно так же он, подобно этим двоим, приходил в ярость, замечая малейшую неопрятность в мундире. Кроме того, он был неизменно учтив со всеми – хотя и пропорционально положению окружающих. Руку Маргутти он пожал лишь однажды, чтобы подчеркнуть повышение последнего в звании. Адъютант впоследствии всегда жалел, что никто из придворных не был свидетелем этого исключительного жеста[561]. Современное искусство озадачивало Франца-Иосифа, но чувство долга заставляло его посещать художественные выставки и участвовать в церемонии открытия значительных построек, особенно если они сооружались под покровительством императорского дома[562]. В области музыки его вкусам соответствовали и военные марши, и вальсы Штрауса. В театре он иногда увлекался симпатичными актрисами, но все же предпочитал тех, кого уже хорошо знал. Император не любил в людях непунктуальность, а также склонность к громкому смеху и излишней болтовне[563]. Чувство юмора у Франца-Иосифа было в общем нехитрым. С помощью проводников-бедуинов он взобрался на Великую пирамиду [Хеопса] в Египте и позже писал своей жене, императрице Елизавете: «Поскольку во время восхождения они [бедуины] носят лишь рубашки, то оставляют многое на виду, и это должно быть причиной, по которой англичанки так часто и с таким удовольствием лазают на пирамиды»[564].

В конце жизни Франц-Иосиф предпочитал спать на койке военного образца, а спальня его была обставлена с исключительной простотой, или, по выражению Маргутти, «крайней бедностью». Его режим дня был строгим и даже спартанским – император вставал в четыре часа утра и начинал день с растирания холодной водой. Потом он выпивал стакан молока и в одиночестве работал до семи или половины восьмого, когда начинал принимать советников. С десяти утра до пяти или шести вечера он общался с министрами и другими сановниками (например, послами), позволяя себе лишь получасовой перерыв на обед без гостей. Вечером он ужинал – но на ужин он иногда кого-нибудь все же приглашал, хотя и не любил тратить время за столом, настаивая на быстрой перемене блюд, из-за чего более юные члены семьи часто не успевали толком поесть до окончания трапезы. В те дни, когда при дворе не устраивались приемы или балы, император ложился не позже половины девятого. И все же, при всей нарочитой простоте его жизни, Франц-Иосиф обладал обостренным чувством собственного достоинства и уважения, полагавшимся его титулу[565].

Император просто обожал свою мать, славившуюся сильным характером. Когда он узнал о смерти матери кайзера Вильгельма, то воскликнул: «Есть ли у человека что-либо дороже, чем мать? Каковы бы ни были отношения с ней, мать – всегда мать, и, теряя ее, мы погребаем в той же могиле частичку нас самих»[566]. Семейная жизнь Франца-Иосифа была запутанной и нередко служила причиной для огорчений. Его брата Максимилиана расстреляли в Мексике, где тот попытался было стать императором, а вдова покойного сошла с ума[567]. Сын императора, Рудольф, был беспокойным и несчастливым молодым человеком – в итоге он и его юная любовница покончили с собой в охотничьем домике в Мейерлинге. Власти смогли замять этот скандал, но не смогли пресечь распространение слухов и диких теорий[568]. Франц-Иосиф держал себя в руках, как и всегда, но в письме актрисе Катарине Шратт, которая была, возможно, самым близким ему человеком, признавался: «Ничто уже больше не будет по-прежнему»[569]. Беды императора усугублялись тем, что его наследником, вероятнее всего, должен был стать племянник, Франц-Фердинанд, к которому Франц-Иосиф не испытывал особенной симпатии.

Брак императора довольно быстро перестал быть для него «тихой гаванью». Он обожал свою кузину Елизавету, на которой же нился, когда ей было всего семнадцать, но итог этого брака был довольно печален. Елизавета была очаровательной, живой и милой девушкой – а также невероятно своенравной и импульсивной. К сожалению, она так и не смогла повзрослеть. Она ненавидела двор и свои церемониальные обязанности, делая все возможное, чтобы избегать их. Однако если она того желала, то могла оказаться очень полезной своему мужу. Например, выучив венгерский и освоив национальную одежду этих краев, она так очаровала венгров, что те преподнесли императорской чете дворец поблизости от Будапешта. Она любила верховую езду, путешествия и… саму себя. Хотя все наперебой и признавали ее красавицей, она постоянно переживала из-за своего внешнего вида. Как-то она даже составила альбом самых красивых женщин Европы, но это только довело ее до слез[570]. В течение всей жизни она фанатично предавалась физическим упражнениям и старалась как можно меньше есть. Королева Виктория отмечала в своем дневнике: «Ее талия тоньше, чем можно себе вообразить»[571]. Когда в 1898 г. убийца-анархист поразил ее заостренным напильником в сердце, она умерла лишь чуть погодя, поскольку ее корсет был затянут очень туго и не дал ей быстро истечь кровью.

Франц-Иосиф упорно и методично работал, продираясь сквозь горы бумаг – как если бы только одним тяжелым трудом можно было одолеть подступающий хаос и удержать империю от распада. Он любил говорить: «Боже, помоги нам, если мы когда-нибудь докатимся до образа жизни романской расы»[572]. Тем не менее с годами постепенно становилось заметно, что император похож на всадника, оседлавшего разом двух мало подходящих друг другу лошадей. Венгрия, долгое время являвшаяся независимым королевством, всегда была для Габсбургов хлопотным владением. Венгерская аристократия и мелкое дворянство, преобладавшие в политике и общественной жизни, твердо держались за свой родной язык (сильно отличающийся практически от любого другого в мире), за свою историю и культуру, собственные законы и конституцию. В ходе революции 1848–1849 гг. они безуспешно пытались добиться для Венгрии независимости. В 1867 г. венгерская верхушка воспользовалась сокрушительным поражением Австрийской империи в войне с Пруссией и заключила с императором новое соглашение, знаменитый «Компромисс».

Благодаря этому соглашению возникло новое государственное образование, название которого полностью описывало его суть: Австро-Венгрия, или Дуалистическая монархия. Это была структура, объединявшая в себе Венгрию (которая сама по себе включала тогда еще и Трансильванию, Словакию и Хорватию) с остальными владениями Габсбургов на западе – эти последние для удобства звались Австрией, простираясь от Адриатического моря и Альп до земель бывшей Польши и далее на восток до границ России. Каждая из частей нового государства сама вела свои дела, имея независимые парламенты, правительства, бюрократический аппарат и суды – а также свои вооруженные силы. Единственными общими институтами Австрии и Венгрии оставались внешняя политика и оборона – а также финансовые учреждения, которые обеспечивали первое и второе. Главы этих ведомств работали совместно, образуя подобие общего правительства, а кроме них державу объединял только сам император, который в Венгрии, впрочем, титуловался королем. Во всех остальных отношениях Австро-Венгрия была не столько «Компромиссом», сколько бесконечным торгом. Каждый год назначаемые парламентами делегации встречались для обсуждения соглашений о тарифах (в частности – железнодорожных), но венгерская сторона настояла на том, чтобы все их общение велось только в письменной форме – это позволяло избежать даже намека на существование единого государства. Финансовые и коммерческие вопросы урегулировались заново каждые десять лет, каждый раз это вызывало сложности.

Среди всех крупных держав Европы Австро-Венгрия в наименьшей мере отвечала современным требованиям в отношении надежной связи между частями своего правительства и проведения в жизнь скоординированной политики. Да, три «общих» министра время от времени встречались для обсуждения дипломатических и военных вопросов, как и премьер-министры соответственно Австрии и Венгрии, – но их нельзя было в полной мере назвать представителями исполнительной власти. Образуемый ими орган назывался Общим Советом министров и в период с осени 1913 г., и до начала июльского кризиса 1914 г. он собирался только трижды и лишь для обсуждения незначительных текущих вопросов. Император тоже не пытался руководить общей политикой государства – и даже не подталкивал к этому никого другого. Франц-Иосиф принимал своих министров исключительно по отдельности и с каждым из них обсуждал лишь те вопросы, которые касались их зоны ответственности. И при всей своей работоспособности, император старел – в 1910 г. ему исполнилось восемьдесят, и его до того крепкое здоровье пошатнулось. К началу войны он вел все более замкнутый образ жизни в Шенбруннском дворце и неохотно принимал участие в спорах между имперскими министрами. Помимо прочего, такой «вакуум власти» приводил к тому, что волевые личности и могущественные учреждения гнули свою линию даже в областях за пределами своих формальных полномочий[573].

Сначала венгры были в восторге от «Компромисса» и даже дали заказ на постройку в Будапеште нового здания для парламента. Венгерский премьер-министр заявил: «[В таком деле] нет места для умеренности, прижимистости или расчета!» – и архитектор поймал его на слове. Комплекс сооружений венгерского парламента включал в себя все мыслимые архитектурные стили и формы украшений – от готики до ренессанса и барокко. На его украшение ушло 84 фунта золота, и к моменту завершения работ получившиеся здания были также и самыми большими в мире среди себе подобных. Содержимое этого строения тоже впечатляло, хотя и по иным причинам. Дело в том, что для венгров политика была родом национального спорта, и тут уж они привыкли играть друг против друга до победы, не стесняясь резких речей и даже дуэлей, – а когда им наскучивало это, они принимались за австрийцев. Наихудшие эпизоды этого противостояния пришлись на период длительного и ожесточенного кризиса, возникшего при обсуждении Веной и Будапештом проекта единых вооруженных сил[574].

Целый ряд венгерских политических лидеров и их сторонников последовательно стремились к тому, чтобы шаг за шагом сделать значительную часть армии империи более «венгерской» – с чисто венгерскими полками во главе с говорящими по-венгерски офицерами и под венгерскими же знаменами. Такие меры угрожали целостности и эффективности армии – кроме того, как указывал французский военный атташе, нужного количества пригодных офицеров все равно не было в наличии. Когда Франц-Иосиф попытался успокоить страсти и в 1903 г. провозгласил, что его армия пронизана духом единства и гармонии, а ко всем этническим группам относятся с равным уважением, это лишь подлило масла в огонь. Венгерские националисты в Будапеште ухватились за то, что «этническим» по-венгерски прозвучало как «племенным», что, конечно, было сочтено смертельным оскорблением[575]. В венгерском парламенте началась обструкция, и переговоры между Веной и Будапештом оказались прерваны. К концу 1904 г. премьер-министр Венгрии Иштван Тиса (который будет возглавлять правительство и летом 1914 г.) попытался было сдвинуть дело с мертвой точки, но сторонники оппозиции, вооруженные дубинками, кастетами и револьверами, ворвались в зал заседаний, ломая мебель и избивая охрану. Хотя оппозиция и выиграла последующие выборы, ее представители отказывались формировать правительство до тех пор, пока Франц-Иосиф не согласится выполнить их требования в вопросе об армии, – но император на это не пошел. Противостояние закончилось лишь в 1906 г., когда император стал угрожать ввести в Венгрии всеобщее избирательное право, и оппозиционная коалиция распалась.

Последнее было связано с тем, что и у самих венгров имелись затруднения в области «национального вопроса» – затруднения, которые они до того момента успешно игнорировали. Венгры, или, как они сами предпочитали называться, мадьяры, представляли собой лишь незначительное большинство обитателей страны, но строгие ограничения избирательного права гарантировали им почти полное господство в парламенте. К 1900 г. национальные движения (сербское, хорватское, румынское) охватили Венгрию, и такое отсутствие представительства в органах власти лишь усиливало их. Дополнительным поводом для недовольства было принудительное насаждение венгерского языка в школах и присутственных местах. В те годы национализм усиливался повсюду – как внутри Австро-Венгрии, так и вне ее. В 1895 г. в Будапеште собрался Конгресс национальностей, который потребовал, чтобы Венгрия была провозглашена многонациональным государством. Венгры отреагировали на это с гневом и тревогой. Даже сравнительно либерально настроенный Тиса попросту не мог принять того факта, что внутри Венгрии существуют и другие национальности, обладающие собственными законными интересами. С его точки зрения, те же румыны (за исключением радикалов) были кем-то вроде крепостных крестьян и хорошо знали свое место: «Я знаю, что это кроткие, мирные люди – они уважают дворянство и благодарны за любое доброе слово»[576].

По всей территории Дуалистической монархии прокатилась тогда волна национализма, вызвавшая бесконечные и бесплодные споры относительно школ, рабочих мест и даже табличек с названиями улиц. Во время переписи вопрос о том, какой язык для человека является родным, стал ключевым при определении соотношения сил между отдельными нациями – а потому различные группировки даже стали вывешивать плакаты, подталкивающие к тому или иному «верному» ответу на него. Часто национальный вопрос сочетался с классовыми противоречиями – например, румыны и русины были по преимуществу крестьянами и в этом качестве противостояли венгерским и польским землевладельцам.

Тем не менее сила националистического движения была такова, что классы, которые в других странах сплотились вокруг социалистических, либеральных или консервативных партий, в Австро-Венгрии раскололись по национальному признаку.

Поскольку картина чересполосицы населения в Австро-Венгрии складывалась веками, то практически в любом месте можно было обнаружить узел национальных противоречий: в Словении словенцы конфликтовали с итальянцами, в Галиции – поляки с русинами, а немцы, казалось, противостояли всем – и тем же итальянцам в Тироле, и чехам в Богемии. В 1895 г. правительство Австрии пало из-за того, что немецкие представители выступили против создания для словенцев параллельных классов в средней школе. Два года спустя между немцами и чехами вспыхнул конфликт из-за права использования чешского языка в официальных документах – в итоге начались уличные беспорядки, а еще один премьер-министр был вынужден уйти в отставку. Когда в 1904 г. в Университете Инсбрука дали возможность изучать право на итальянском, это вызвало возмущение и манифестации уже со стороны немецкого населения. Новые железнодорожные станции оставались безымянными из-за того, что не удавалось прийти к согласию по поводу языка, на котором их следует назвать. Вероятно, нет ничего удивительного в том, что именно работавший в Вене Зигмунд Фрейд выдвинул концепцию «нарциссизма малых различий». В своей работе «Недовольство культурой» он писал: «Именно живущие по соседству и вообще близкие сообщества чаще всего склонны к постоянной вражде и взаимным насмешкам»[577]. Работавший тогда в Вене английский журналист Генри Уикем Стид отмечал: «Все было пропитано духом эфемерности. Внимание общества сосредоточивалось на пустяках – на том, как в Опере поссорились чешский и немецкий исполнители, на драке, которая произошла в парламенте из-за назначения какого-то чиновника в Богемии, на достоинствах последней оперетты или на продаже билетов для благотворительного бала»[578]. Представители молодого поколения становились циниками и находили политику скучной – или присоединялись к одному из новых политических движений, обещавших навести порядок – пусть даже и путем насилия. Алоиз фон Эренталь, будущий министр иностранных дел Австро-Венгрии, писал в 1899 г. своей кузине, что «ошибочный подход к национальному вопросу» ослаблял империю и вредил ее международному положению: «Пессимизм – этот наследственный недуг австрийцев – уже охватывает молодежь и грозит задушить любой благородный порыв»[579].

Национальные противоречия не только приводили к вспышкам уличного насилия, но и до крайности затрудняли работу обоих парламентов Дуалистической монархии. Политические партии, создаваемые на основе языка и этнической принадлежности, были по большей части заинтересованы лишь в защите этнических же интересов, а потому блокировали работу, которая не служила этим целям. Депутаты дули в трубы, звенели колокольчиками, били в гонги и барабаны, бросались чернильницами и книгами – все для того, чтобы заткнуть рты оппонентам. Обструкция стала обычным приемом – в ходе одного из самых известных случаев такого рода немецкий депутат выступал подряд двенадцать часов, лишь бы только не дать чехам возможности добиться в Богемии и Моравии равных прав для чешского языка. Один консервативно настроенный аристократ писал другу: «В нашей стране оптимист должен покончить жизнь самоубийством»[580]. Правительство ухитрялось кое-как работать, но все чаще прибегало к чрезвычайным полномочиям. Когда в августе 1914 г. началась война, заседания парламента были приостановлены на несколько месяцев, а на деле он не собирался до весны 1917 г.

Кроме того, национализм разъедал бюрократический аппарат, поскольку государственные должности стали для различных группировок способом вознаграждать своих сторонников. Размеры аппарата и расходы на его содержание из-за этого колоссально возросли. С 1890 по 1911 г. численность чиновников увеличилась в три раза – главным образом за счет новых должностей. В одной только Австрии на 28 млн жителей приходилось 3 млн гражданских служащих. Тема нескончаемой волокиты стала всюду проходить красной нитью – или, точнее, двухцветной бечевкой: черно-желтой для имперских дел, красно-бело-зеленой для венгерских и коричнево-желтой – для боснийских, как только Босния была аннексирована. Даже простое налоговое поступление должно было пройти в Вене через руки 27 различных чиновников. Специальная комиссия, посланная в приморскую провинцию Далмация для улучшения местного управления, выяснила, что сбор прямых налогов с населения требовал затрат вдвое больших, чем получаемые суммы. Комиссия отчиталась об удручающей картине неэффективности и пустых затрат по всему региону – например, от чиновников и так требовалось работать лишь по пять-шесть часов в день, но и этим утруждали себя лишь немногие. Один новый сотрудник министерства иностранных дел отмечал, что ему редко когда требовалось решать больше трех-четырех вопросов в течение дня, и никто не возражал, если он опаздывал или уходил раньше. В 1903 г. британскому посольству пришлось десять месяцев ждать решения вопроса по поводу пошлины на канадский виски. Английский дипломат докладывал: «Если мешкотность в делах управления этой страной возрастет еще сильнее, то ситуация скоро сравнится с тем, что мы наблюдаем в Турции»[581].

Неудивительно, что люди сравнивали бюрократический аппарат империи с разбитой старой клячей, но последствия такого положения вещей были отнюдь не веселыми. Отвращение к явлению, которое венский сатирик Карл Краус окрестил «бюрокретинизмом», еще больше подрывало уверенность подданных в собственном правительстве. А огромные расходы на содержание чиновников, помимо всего прочего, означали, что останется меньше средств на армию, которая и без того страдала от бесконечной политической грызни. До 1912 г. венгерский парламент не соглашался увеличить оборонные расходы и ежегодный призывной контингент, требуя взамен уступок по вопросам вроде упомянутого выше языкового. Лишь когда у самого порога Дуалистической монархии разразился Балканский кризис, обсуждение этих тем несколько продвинулось вперед. Тем не менее к 1914 г. расходы Австро-Венгрии на армию были меньше, чем даже у Великобритании, которая, конечно, обладала самыми маленькими сухопутными силами среди всех держав Европы. Общий военный бюджет империи Габсбургов более чем в два раза уступал российскому, а ведь именно Россия должна была стать для Австро-Венгрии самым серьезным противником[582].

Конечно, империя не была просто «плывущим по Дунаю трупом», как ее иногда называли в союзной Германии, но государство было определенно больно. Было обдумано немало способов лечения, но все они или были отвергнуты, или оказались негодными. Во время споров о языке венгерских полков имперские военные предложили план силового подавления оппозиции, но Франц-Иосиф отказался даже рассматривать его[583]. Надежды воспитать новое поколение чиновников, которое стояло бы выше политики и служило стране в целом, рухнули под воздействием инерции усиливающегося национализма. В Австрии даже ввели всеобщее избирательное право, надеясь таким образом прочнее привязать массы к короне, однако это привело лишь к тому, что новые националистические партии получили еще больше голосов. Наконец, на повестке дня стоял и так называемый «триализм» – новая форма компромисса с южными славянами. Эта идея становилась все более популярной среди сербов, хорватов и словенцев, обитавших на юге Дуалистической монархии и в ее балканских владениях. Южнославянский блок, по мысли тамошних националистов, должен был стать противовесом Австрии и Венгрии. Эта идея была с ходу отвергнута венграми.

Последней надеждой для многих оставался наследник престола – Франц-Фердинанд, который был молод, энергичен и полон новых идей – в целом весьма авторитарных и реакционных. Возможно, он мог обратить перемены вспять и вновь сделать империю абсолютной монархией с сильным центральным правительством. Наследник определенно выглядел и действовал так, как полагается решительному руководителю.

Франц-Фердинанд был высоким, привлекательным мужчиной с большими и выразительными глазами, громким голосом и властными манерами. Хотя его усы и не могли сравниться с усами германского императора Вильгельма, они тоже были лихо закручены кверху. В своей частной жизни он, после ряда ошибок юности, был безупречен, женившись по любви и став преданным мужем и отцом. Он обладал отличным вкусом и немало сделал для сохранения архитектурного наследия Австро-Венгрии. Он обладал пытливым умом и – в отличие от своего дяди-императора – тщательно следил за газетными публикациями. Он также отличался жадностью, требовательностью и нетерпимостью. Было известно, что он порой даже избивал поставщиков, чтобы получить от них желаемое, будь то картины или мебель. Своим подчиненным он не прощал даже малейших ошибок. Помимо прочих, он особенно сильно ненавидел евреев, масонов и всех, кто подвергал критике или сомнению авторитет католической церкви, ярым приверженцем которой он был. Эрцгерцог заодно не переносил «предателей» венгров и «свиней» сербов. Их, как он часто говорил, необходимо было сокрушить. В целом он не знал меры ни в ненависти, ни в удовольствиях – даже на охоте он велел устраивать все так, чтобы огромное количество разной дичи гнали ему навстречу, а он стоял и стрелял до тех пор, пока стволы не раскалялись докрасна. Утверждали, что однажды он внезапно потребовал поместить в загон стадо оленей из двухсот голов и там убил их всех, застрелив вместе с ними по ошибке и одного из загонщиков[584].

Никто не ожидал, что он станет наследником престола, но гибель в Мексике его дяди Максимилиана, самоубийство его кузена Рудольфа и смерть отца от тифа (подхваченного из вод реки Иордан в Святой земле) привели к тому, что в 1896 г. тридцатитрехлетний Франц-Фердинанд оказался первым приемлемым кандидатом в очереди. Младший брат Франца-Иосифа Людвиг-Виктор был жив, но его репутация была запятнана бесчисленными скандалами. Незадолго до смерти отца сам Франц-Фердинанд серьезно заболел туберкулезом, и его огорчило то, как все вокруг сразу стали обхаживать его младшего брата. Однако после морского путешествия эрцгерцог поправился и сохранял крепкое здоровье до 1914 г.

Император не питал особенной любви к своему новому наследнику, а в 1900 г. их отношения ухудшились в связи с тем, что Франц-Фердинанд настаивал на браке с графиней Софией Хотек, происходившей из старой богемской аристократии. Она была миловидна и обладала хорошей репутацией, но по статусу не годилась в невесты для одного из Габсбургов. Хотя императору в конце концов пришлось согласиться на этот брак, он выдвинул ряд условий: сама София не должна была получить титула и привилегий, полагавшихся жене эрцгерцога, а ее дети лишались права занимать трон. Уже одно только это вызывало у Франца-Фердинанда негодование, а равнодушие, с которым император встречал новые идеи своего наследника, и вовсе подрывало его уверенность в прочности своего положения. Один из его преданных помощников говорил: «У эрцгерцога есть такое чувство, что его недооценивают, и именно из этого чувства проистекает легко объяснимая ревность, которую он питает к высокопоставленным гражданским и военным чинам, чей престиж стоит очень высоко»[585]. Возможно, именно по этим причинам его нрав – и без того свирепый – стало почти невозможно контролировать. Ходили слухи о том, что он порой беспорядочно палил из револьвера, – а равно и о том, что его спутники на самом деле были санитарами. Британский посол в Вене сообщал, что будто бы сам император думал лишить Франца-Фердинанда права наследования, поскольку сомневался в душевном здоровье эрцгерцога[586].

Было это правдой или нет (а истории о безумии Габсбургов были хорошо известны), Франц-Иосиф постепенно стал поручать своему племяннику все более ответственные задачи. Ему был предоставлен изящный дворец в стиле барокко – знаменитый Бельведер. Кроме того, эрцгерцог получил собственную военную канцелярию, а в 1913 г. был назначен генерал-инспектором вооруженных сил, что дало ему значительную власть в военных делах, пусть даже Франц-Иосиф и остался на посту главнокомандующего. Бельведер стал подобием императорского двора, и Франц-Фердинанд стал постепенно налаживать собственные связи с политиками, чиновниками, офицерами и журналистами. Именно там он обдумывал план спасения монархии, который подразумевал централизацию власти и военного командования, упразднение «Компромисса» с Венгрией и создание нового федеративного государства, которое включило бы в себя как венгров, так и немцев, чехов, поляков и южных славян. Парламентаризм как таковой не особенно привлекал его, и он с радостью обошелся бы без этого института. Однако граф Оттокар Чернин, ставший во время Великой войны министром иностранных дел, сомневался в том, что реформы эрцгерцога достигли бы результата: «Сама структура монархии, которую он так хотел поддержать и укрепить, была уже настолько гнилой, что не смогла бы перенести никаких значительных нововведений, и, не случись войны, она, возможно, распалась бы вследствие революции»[587].

Во внешней политике предпочтения Франца-Фердинанда сводились к поддержанию союза с Германией и попыткам добиться взаимопонимания с Россией – еще одной великой державой, управляемой консервативной монархией. Эрцгерцог с удовольствием избавился бы от союза с Италией, которая была ему ненавистна по множеству причин, начиная с отношения итальянского правительства к папе римскому и заканчивая тем, что она поглотила Королевство обеих Сицилий, которым некогда правил его дед[588]. Хотя Франца-Фердинанда и считали воинственным, на деле он был более осторожен, чем на словах, поскольку знал, что Австро-Венгрия была слишком слаба и разобщена, чтобы позволить себе агрессивную внешнюю политику. В 1913 г., в ходе последнего Балканского кризиса перед войной, он имел беседу с министром иностранных дел и прозорливо заметил: «Стараясь ничем не поступиться, мы, однако, должны сделать все возможное, чтобы сохранить мир! Если мы вступим в большую войну с Россией, результатом может стать катастрофа – и еще неизвестно, как поведут себя наши союзники на флангах, ведь Германии придется иметь дело еще и с Францией, а Румыния оправдывается наличием угрозы со стороны Болгарии. Поэтому сейчас крайне неподходящий момент [для войны]. Если бы мы вели войну с одной только Сербией, то быстро преодолели бы ее сопротивление, но что потом? И что бы мы с этого получили? Сначала вся Европа обрушилась бы на нас и увидела бы в нас нарушителей мира – и помоги нам Боже, если мы аннексируем Сербию»[589].

Одной из меньших трагедий лета 1914 г. стало то, что сербские националисты, убив Франца-Фердинанда, устранили того единственного человека, который мог бы помешать Австро-Венгрии начать войну. Мы никогда не узнаем, что бы произошло в этом случае, – впрочем, возможно, что в эпоху энергичного роста национальных движений многонациональная империя была обречена и безо всякой войны.

Внешняя и внутренняя политика Австро-Венгрии во многом определялась теми национальными течениями, с которыми ей приходилось бороться. В тех областях, где империя некогда распространила свое могущество, включив в себя немцев, итальянцев или южных славян, она со второй половины XIX в. была вынуждена обороняться от национальных государств, стремящихся отторгнуть в свою пользу куски ее территории. Объединение Италии привело к тому, что империя шаг за шагом лишилась своих италоговорящих областей, а итальянская ирредента мечтала даже о Южном Тироле. Амбиции Сербии создавали похожую угрозу в отношении южных славянских территорий, включая Хорватию и Словению. Румынские националисты жаждали присоединить населенные румынами части Трансильвании. Наконец, российские агитаторы вели работу среди русин в восточной части Галиции, настраивая местное население в пользу своей империи. И ситуация обещала в дальнейшем только ухудшиться, поскольку все эти нации с каждым годом все больше укрепляли связи со своими собратьями внутри Австро-Венгрии, которую некоторые уже стали называть «тюрьмой народов».

Пессимисты – впрочем, возможно, лучше называть их реалистами – считали, что следует поддерживать status quo, не допуская еще большего раскола внутри империи и ухудшения международной обстановки. К этому лагерю определенно принадлежал и сам император, а также бывший до 1906 г. министром иностранных дел граф Агенор Голуховский. Он был красив, обаятелен, довольно ленив (за окружавшую его атмосферу сонливости ему даже дали прозвище Голухшлафский от немецкого schlafen, то есть «спать») и прагматичен. Граф был отлично осведомлен о слабости Австро-Венгрии и проводил осторожную внешнюю политику, избегая резких и внезапных шагов. Его подход основывался на том, что империя должна поддерживать Тройственный союз с Германией и Италией, быть в хороших отношениях с Россией и избегать конфликтов на Балканах или в турецком вопросе. Также предполагалось, если получится, продлить соглашения по Средиземному морю, существовавшие у Австро-Венгрии с Италией и Великобританией.

Оптимисты были, со своей стороны, убеждены в том, что Дуалистическая монархия могла и должна была на деле подтвердить свой статус великой державы – и на этом фундаменте построить национальное единство. Оптимисты возмущались слабостью политики империи внутри страны и в регионе в целом – а также тем, что она оказалась неспособна включиться в мировую гонку колониальных захватов. В 1899 г. австрийский посол в Вашингтоне, опытный дипломат, писал одному из своих коллег: «То, что политика великих держав начинает во все большей мере затрагивать области, лежащие за пределами Европы, уменьшает нашу собственную значимость в качестве самостоятельного игрока. Проблемы, определявшие политическую ситуацию в восьмидесятых годах, перестают что-либо значить прямо у нас на глазах – как это уже ранее случилось с нашей борьбой за власть над Италией в пятидесятых и нашим соперничеством с Пруссией в шестидесятых. Безрадостная картина – в отличие от прошлых времен, мы лишь пытаемся сохранить status quo, и единственной заботой для нас стало лишь продление нашего существования».

Далее он мрачно заключал: «Наш международный престиж упал так низко, что в этом отношении мы сравнялись со Швейцарией»[590]. Однако Австро-Венгрия испытывала искушение обзавестись новыми владениями прямо у своих границ: на Балканах или даже далее, на побережье Малой Азии, – последнее было возможно в случае дальнейшего угасания Османской империи[591].

Семью годами позже, когда положение Австро-Венгрии еще сильнее ухудшилось, Франц Конрад фон Хётцендорф, новый начальник Генерального штаба и один из самых влиятельных на тот момент людей в стране, предложил свой подход к ведению внешней политики. Австро-Венгрии, с его точки зрения, следовало энергично преследовать положительные цели – как для того, чтобы мир воспринимал ее всерьез, так и для того, чтобы вдохновить собственных подданных и наполнить их чувством гордости за свою державу. Последнее было не менее важно, чем первое, поскольку помогло бы преодолеть ослабляющие империю внутренние раздоры. Внешнеполитические успехи – а таковыми можно считать и успехи военные – усилили бы позиции правительства в стране, что, в свою очередь, обеспечило бы поддержку еще более агрессивной внешней политики[592].

Для Австро-Венгрии это был, по мысли Хётцендорфа, единственный способ выжить – и успех его применения сильно зависел от состояния вооруженных сил. Несколько лет спустя начальник Генерального штаба сформулировал эту идею так: «Никогда не следует забывать о том, что судьбы народов и династий решаются на поле брани, а не за столом переговоров».

В этом убеждении он был далеко не одинок: многие высокопоставленные военные Европы придерживались такой же точки зрения. Положение Хётцендорфа, однако, было особым, поскольку он мог оказывать значительное влияние на внешнюю и внутреннюю политику своей страны, используя для этого как свой дар убеждения, так и отсутствие сплоченности в руководстве Австро-Венгрии. Если не считать годичного перерыва в 1912 г., он возглавлял Генеральный штаб с 1906 по 1917 г. Он застал в этой должности как довоенный период с его постоянно усиливающимися дипломатическими кризисами, гонкой вооружений и укреплением военных союзов, так и решающие недели 1914 г., когда мир погружался в войну. Наконец, он был у руля во время самой войны, когда Австро-Венгрию швыряло от одной катастрофы к другой.

Хётцендорфу было 54 года, когда он стал самым влиятельным военным руководителем Дуалистической монархии, если не считать самого Франца-Иосифа. Начальник Генерального штаба был преданным слугой императора и империи. Хотя он и родился в Вене в немецкой семье, но, как и многие в то время, со временем изучил несколько языков, включая французский, итальянский, сербский, русский, польский и чешский. Он считал, что знание многих языков является необходимой частью австрийской идентичности. Став начальником Генерального штаба, он стал посещать школу Берлица[593], чтобы выучить также и венгерский, а Франц-Фердинанд, узнав об этом, сказал, что лучше бы он взялся за китайский[594].

Конрад был человеком настойчивым, самоуверенным и тщеславным (он даже не надевал очки, если мог без этого обойтись). Выносливости и энергии у него тоже было в избытке, а его навыки хорошего наездника были весьма кстати для европейского офицера той эпохи. Он умел быть очаровательным и очень хорошо умел добиваться своего. Подчиненные чаще всего любили его, зато он нередко ссорился с коллегами и руководством, включая даже Франца-Фердинанда, который изначально и выдвинул его на высокий пост. Происхождения Хётцендорф было довольно скромного, если, конечно, сравнивать с другими высшими чинами имперской армии, – семья его отца относилась к мелкому дворянству, а дед по матери вообще был художником. По этой причине карьерный рост Конрада был обусловлен исключительно его усердием и умом. Возможно, склонность к упорному труду была воспитана в нем матерью, которая в детстве не допускала его к ужину до того, как он сделает домашнее задание. В более поздние годы она сохранила влияние на сына и вместе с дочерью, сестрой Конрада, переехала к нему после смерти его отца. Конрад любил и уважал женщин, был счастливо женат. В 1904 г. его супруга умерла в сравнительно молодом возрасте (ей было 54), не дожив примерно года до назначения мужа на должность начальника Генерального штаба. Хётцендорф был опустошен этой трагедией – как раз тогда у него впервые начались приступы депрессии. Он никогда не был особенно религиозным человеком, а в тот период и вовсе стал относиться к религии с крайним цинизмом и все больше сомневаться в том, что жизнь вообще имеет какой-то смысл. Этот приобретенный пессимизм повлиял на всю его последующую жизнь, и на этом фоне его постоянные призывы к решительным действиям смотрелись довольно странно[595].

По меркам своего времени Конрад был довольно необычным военным. Охоту он находил скучной, а служебные формальности его раздражали. У него также был широкий круг чтения – помимо художественной литературы он читал книги по истории и философии, интересовался работами на политические темы и имел твердые убеждения. Одним из главных таких убеждений было распространенное в те годы представление о жизни как о процессе борьбы за существование – из чего следовало, что взлеты и падения государств определялись их способностью адаптироваться к новым условиям. Он надеялся на то, что Австро-Венгрия окажется в силах приспособиться к ним, но в глубине души часто опасался обратного. Во внутренней политике он был консерватором и – подобно своему патрону Францу-Фердинанду – мадьярофобом. Но вот в области политики внешней он проявлял склонность к рискованным и даже опрометчивым предприятиям. Он рассматривал Италию как крупную и, возможно, даже крупнейшую угрозу империи, ведь итальянское правительство привлекало на свою сторону италоговорящих подданных Австро-Венгрии и в целом угрожало ее положению в Адриатическом море и на Балканах. Когда после поражения в Русско-японской войне Россия оказалась временно выведена из строя, Хётцендорф стал призывать правительство к началу превентивной войны с Италией, что позволило бы безнаказанно сокрушить ее. Став начальником Генерального штаба, он продолжал гнуть свою линию. «Австрия никогда не начинала войны первой», – сказал ему однажды Франц-Иосиф, на что Конрад ответил: «К сожалению, ваше величество». Хотя Франц-Фердинанд с императором и отказались от идеи войны с Италией, они все же позволили Конраду усилить укрепления вдоль австро-итальянской границы в Южном Тироле, что отвлекло часть средств от модернизации и переоснащения вооруженных сил. Хётцендорф также устроил у границы демонстративные штабные игры, один из сценариев которых подразумевал отражение австрийцами итальянских ударов на реке Изонцо – в том самом месте, где в будущем должны были произойти едва ли не самые кровавые бои на этом участке фронта[596].

Еще одним врагом Конрад считал Сербию. В конце 1870-х гг. он служил в войсках, которые подавляли восстания в Боснии и Герцеговине, вследствие чего у него выработалась неприязнь к славянскому населению Балкан. С его точки зрения, эти народы были примитивны и движимы лишь «жестокостью и жаждой крови»[597]. Когда Сербия в начале XX в. сблизилась с Россией и стала наращивать свои силы, Хётцендорф начал предлагать превентивно напасть также и на эту страну, но до самого 1914 г. император не поддерживал такого намерения. Уже после Великой войны Конрад утверждал, что поражение Австро-Венгрии оказалось платой за упущенные возможности – за то, что она не разгромила Италию и Сербию, когда имела такой шанс. «Армия, – говорил он, – не огнетушитель. Ее нельзя просто оставить ржаветь до тех пор, пока дом не будет охвачен пламенем. Напротив, она представляет собой инструмент, который должен быть использован для защиты своих интересов благоразумными и хорошо понимающими свои цели политиками»[598].

Стремление Конрада совершить в жизни что-нибудь великое и значительное подогревалось в том числе и причинами личного характера. В 1907 г. он вновь страстно влюбился. Вирджиния фон Райнингхаус была красавицей более чем вдвое моложе Конрада – и притом замужней матерью шестерых детей. Как-то они сидели рядом на званом обеде, и он поделился с ней своей печалью из-за смерти жены и своего одиночества. Согласно воспоминаниям самой Джины, перед уходом Конрад обратился к своему адъютанту, сказав, что ему придется немедленно покинуть Вену, а не то «эта женщина станет моей судьбой». Однако начальник Генштаба никуда не уехал – напротив, он объявил Джине о своих чувствах и стал уговаривать ее развестись с мужем и выйти за него. Как первое, так и второе было непростым делом и вызвало большой скандал, так что она отказалась – не в последнюю очередь потому, что боялась утратить права опеки над шестью своими детьми. Однако в последующие несколько лет Конрад и Джина все же стали любовниками – муж Джины не возражал, поскольку сам хотел завести роман на стороне и теперь получил такую возможность. Конрад писал подруге одно страстное письмо за другим, но большую часть их так и не отправил. Он никогда не оставлял мечты о женитьбе на Джине. Во время боснийского кризиса 1908 г. он написал, что дело идет к войне и, возможно, ему удастся вернуться победителем: «Тогда, Джина, я одолел бы все препоны, чтобы завоевать тебя, величайшую радость моей жизни, – и сделать тебя моей драгоценной супругой. Но что, если этот гнилой мир так и будет тянуться? Что тогда, Джина? Моя судьба теперь в твоих руках, целиком и полностью в твоих». Это письмо она впервые прочла в 1925 г., уже после смерти Конрада. В итоге он все же дождался войны, о которой мечтал, и в 1915 г. высокие покровители Хётцендорфа помогли Джине расторгнуть предыдущий брак и наконец выйти за него[599].

К счастью для мира в Европе, мечты Конрада о войне не осуществились ни в 1908 г., ни в ходе следующей волны балканских кризисов с 1911 по 1913 г. Кроме того, эрцгерцог постепенно разочаровывался в своем протеже и, вероятно, начинал до некоторой степени завидовать репутации ведущего стратега и военного теоретика империи. Хётцендорф не выказывал ему должного уважения и неохотно исполнял приказы. При этом у него с эрцгерцогом имелись разногласия по вопросам обучения и использования войск. Франц-Фердинанд охотно применил бы вооруженную силу для подавления оппозиции как в Венгрии, так и в любом ином месте, но Конрад настаивал на том, что армия предназначена только для настоящей войны с внешним врагом. Окончательный разрыв между ними произошел по поводу Италии, когда в 1911 г. та вступила в войну с Османской империей, стремясь завладеть Ливией. Конрад увидел в этом прекрасную возможность для нападения, поскольку итальянские войска будут заняты в Северной Африке и не смогут оказать должного сопротивления. Как император, так и его наследник отвергли этот план, в чем их поддержал тогдашний министр иностранных дел Эренталь. Когда в венской газете появилась анонимная статья, где были изложены взгляды Конрада, а Эренталь подвергался нападкам, старый император понял, что начальника Генштаба пришло время сместить. Тем не менее Хётцендорф не был отправлен в отставку, а получил высокую должность в армии. Год спустя он был восстановлен в прежней должности, но Франц-Фердинанд больше не доверял ему и в 1913 г. предостерегал нового министра иностранных дел, Леопольда Берхтольда, советуя ему не поддаваться влиянию Конрада, «поскольку Конрад, естественно, снова будет выступать за все и всяческие войны, «ура-политику», покорение Сербии и еще бог знает за что»[600].

Франц-Иосиф и Франц-Фердинанд оба были озабочены поддержанием великодержавного статуса Австро-Венгрии, но во внешней политике были настроены консервативно и миролюбиво – как, собственно, и большинство имперских государственных деятелей. После проигранных войн 1860-х гг. Австро-Венгрия сосредоточилась на укреплении оборонительных союзов и старалась заблаговременно устранять возможные источники конфликта с другими крупными державами. В течение нескольких десятилетий империи удавалось поддерживать хорошие отношения с двумя своими крупнейшими соседями: Россией на востоке и Германией на западе. Делу в данном случае помогало и то, что все три государства были консервативными монархиями и противостояли революционным силам точно так же, как они делали это еще во времена Французской революции, Венского конгресса 1815 г., а также в периоды потрясений 1830 и 1848 гг. В 1873 г. Бисмарк организовал так называемый Союз трех императоров, но тот просуществовал лишь до 1887 г., хотя сама идея время от времени всплывала вплоть до 1907 г.

В 1879 г. Австро-Венгрия заключила союз с Германией, которая стремилась нейтрализовать Россию, и этот союз обусловил общую линию имперской политики на длительную перспективу. Обе договаривающихся стороны обязались прийти друг другу на помощь в случае, если Россия сама нападет на одну из них. Если же одна из сторон была бы атакована кем-то еще, то другая могла сохранить «благожелательный нейтралитет», но лишь в том случае, если стороннему агрессору не помогает Россия – ее вмешательство автоматически делало конфликт всеобщим. Этот договор периодически возобновлялся и просуществовал до самого конца Великой войны. Другим ключевым союзом для Австро-Венгрии был Тройственный, заключенный в 1882 г. с Италией и – опять же – Германией. Этот союз дожил лишь до начала войны в 1914 г., и его положения подразумевали, что в случае агрессии Франции против Италии или Германии прочие две страны придут на помощь жертве такого нападения. Кроме того, точно так же следовало поступить, если нападающих будет двое или больше.

Хотя в преамбуле Тройственного союза он и назывался «консервативным и оборонительным по своему существу», он внес в разделение Европы не меньший вклад, чем заключенное позднее соглашение Франции, Англии и России. Союзы, подобно некоторым видам оружия, могут называться «оборонительными», но на практике они могут оказаться очень даже наступательными. Тройственный союз, как и Антанта, подталкивал своих членов к совместным действиям на международной арене, особенно во время кризисов. Этот союз порождал традиции сотрудничества и дружбы, давал надежду на поддержку в будущем и вел к созданию общих планов и стратегий – особенно это касалось связей между Германией и Австро-Венгрией. Договоренности, изначально призванные обеспечивать безопасность, в 1914 г. были использованы для оказания давления на союзников, верность которых своим обязательствам превращала локальный конфликт во всеобщий. Италия, как слабейшая из европейских держав, в итоге оказалась единственной, кто в 1914 г. пожелал остаться в стороне.

Италия примкнула к Тройственному союзу во многом потому, что королю Умберто нравилась концепция взаимопомощи консервативных режимов, ведь его страна как раз тогда переживала период социально-политических потрясений и стояла едва ли не на пороге революции. Кроме того, Италии не помешала бы и дополнительная защита от Франции. Итальянцы не могли простить французам захват Туниса, который долгое время привлекал их самих – не говоря уже о том, что Франция отторгла у Италии часть территории в обмен на поддержку в ходе объединительных войн. Наконец, союз с доминирующей на Европейском континенте Германией позволял Италии наконец утвердиться в ранге великой державы.

Однако Тройственный союз соединил Италию еще и с Австро-Венгрией, что, конечно, не могло пройти гладко. Обе стороны отлично осознавали, что начертание их общих границ чревато конфликтом. Австро-Венгрия уже уступила Италии богатые земли Ломбардии и Венеции, а потому с глубочайшим подозрением относилась к возможным намерениям итальянцев в отношении своей территории, включая италоговорящие районы Южного Тироля до самых высоких альпийских вершин и адриатический порт Триест. Некогда все эти области были венецианскими владениями, как и побережье австро-венгерской Далмации, а потому в глазах итальянских патриотов они находились внутри «естественных границ» их страны. Упадок Османской империи открыл новые перспективы для итальянской экспансии на противоположном берегу Адриатического моря. Османская Албания и независимая в то время Черногория располагали портами – тем, в чем Италия, будучи морской державой, отчаянно нуждалась. Итальянцы частенько сетовали на то, что природа сделала западный берег Адриатического моря плоским и заболоченным, из-за чего там имелось мало подходящих гаваней и пригодных для обороны мест. Восточный же берег мог похвастаться глубокими и чистыми водами, а также превосходными естественными бухтами. Руководство Австро-Венгрии было недовольно, когда итальянцы в 1903 г. позволили созвать в Неаполе Албанский национальный конгресс, а когда наследник Умберто женился на одной из дочерей черногорского короля, беспокойство Вены еще больше возросло. Тревогу австрийцев вызывало и то, что изобретатель Гульельмо Маркони открыл в тех местах телеграфную станцию[601]. Итальянцы, со своей стороны, рассматривали Австро-Венгрию как врага, который препятствовал объединению их страны и по-прежнему не давал завершить итальянский «национальный проект». Враждебность австрийцев балканским устремлениям Италии тоже не осталась незамеченной. Тем не менее некоторые итальянские политики утверждали, что Тройственный союз может оказаться полезным в качестве инструмента давления на Дунайскую монархию и поможет заставить ее уступить часть своей территории в пользу Италии. В 1910 г. один из этих политиков сказал: «Мы должны приложить все усилия для сохранения союза с Австрией до того дня, когда мы будем полностью готовы к войне [с ней]. А этот день еще далеко»[602]. Между тем «этот день» был куда ближе, чем думали.

Ключевым союзником для Австро-Венгрии в тот момент была Германия. Воспоминания о понесенном от Пруссии поражении 1866 г. со временем потускнели, во многом благодаря мягким усло виям мира, который предложил Австрии Бисмарк. Общественное мнение обеих сторон становилось все более благожелательным, а когда Россия, ослабленная было войной с Японией, стала вновь усиливаться, в германском и австрийском обществе начала расти убежденность в том, что «тевтонам» следует держаться вместе на случай борьбы против славян. Высшее общество Австро-Венгрии, ее государственный аппарат и офицерский корпус состояли главным образом из носителей немецкой культуры, которые чувствовали куда большее родство с Германией, нежели с Россией. И Франц-Иосиф, и Франц-Фердинанд оба неплохо ладили с Вильгельмом II, а эрцгерцог был особенно благодарен кайзеру за то, что в Германии к супруге австро-венгерского наследника относились со всем подобающим уважением, признавая ее статус эрцгерцогини. Старый император симпатизировал Вильгельму уже хотя бы потому, что тот отправил в отставку ненавистного Францу-Иосифу Бисмарка – но кроме этого, император нашел в своем германском союзнике и личного друга, что случалось в его жизни все реже и реже. Вильгельм взял за правило почаще навещать Франца-Иосифа – перед началом войны это происходило не реже раза в год. Проявляя весь свой шарм и почтительность в личном общении, кайзер постоянно заявлял о дружеских чувствах, которые питал к Дунайской монархии. В 1899 г. он уверял Франца-Иосифа и его начальника штаба: «По какой бы причине вы ни решили объявить мобилизацию, в тот же день начнем мобилизоваться и мы, а канцлеры пусть болтают, что им вздумается». Австрийцы были в восторге, особенно если учесть, что Германия подчеркивала свою верность союзническим обязательствам всякий раз, когда международная обстановка обострялась. Импульсивность Вильгельма иногда тревожила австрийского императора, но в 1906 г., после очередного визита кайзера, Франц-Иосиф сказал своей дочери, что верит в его мирные намерения: «Было полезно вновь пожать руку [германскому] императору. В наши дни, с виду такие мирные, но чреватые штормом, очень важно вот так встречаться лицом к лицу и тем укреплять общую уверенность в том, что мы оба желаем мира и только мира. В этом начинании мы поистине можем друг на друга положиться – ему точно так же не придет в голову оставить меня в беде, как и мне – подвести его»[603].

Конечно, с течением времени в отношениях двух стран порой возникали сложности. Хотя Германия и являлась крупнейшим торговым партнером Австро-Венгрии, установленные немцами протекционистские тарифы, с помощью которых они защищали свое сельское хозяйство, наносили ущерб имперским аграриям-экспортерам. Да и в целом германская экономика развивалась более динамично, а ее капиталы стремились к освоению все новых и новых регионов. Австро-Венгрия привыкла считать себя господствующим экономическим игроком на Балканах, но и там конкуренция со стороны германских промышленников становилась все острее.

Когда германская пресса обрушивалась с критикой на чехов или когда прусское правительство начинало дурно обращаться со своими польскими подданными, то это не могло не вызывать последствий и по другую сторону границы, в Дунайской монархии. Германские подходы к ведению внешней политики тоже в немалой степени тревожили австрийцев. В 1902 г. Голуховский высказал общее мнение, написав послу Австро-Венгрии в Берлине: «В целом приемы, к которым в последнее время обращается германская политика, вызывают серьезнейшее беспокойство. Все увеличивающееся высокомерие и стремление повсюду играть роль ментора, наряду с нежеланием Берлина предварительно обдумывать свои шаги, создают на международной арене крайне неуютную атмосферу, что в перспективе не может не повредить нашим отношениям с Германией»[604].

Тем не менее «в перспективе» союз Германии с Австро-Венгрией сохранился, поскольку обе страны нуждались друг в друге, а углубляющийся в Европе раскол убеждал их руководство в том, что альтернативы такому союзу у них уже нет.

Хотя Австро-Венгрия и продолжала поддерживать отношения с одним из членов Антанты в лице России, ее связи с Великобританией и Францией в это время уже ослабевали. Один молодой дипломат сравнил политику Вены с поведением хорошей жены, которая настолько верна своему мужу, что перестанет видеться со старыми друзьями, если тот этого не одобряет. Но, по правде говоря, «старые друзья» тоже не особенно стремились к общению. С того момента, как в 1871 г. во Франции установился режим Третьей республики, ее пути с Австро-Венгрией начали расходиться. Руководящие круги империи, естественно, состояли из монархистов, аристократов и католиков – им никак не могло понравиться то, что Францией, с их точки зрения, теперь управляли антиклерикалы, экстремисты и масоны. В отношении внешней политики Франция была тесно связана с Россией и не предприняла бы ничего такого, что могло бы потенциально повредить этому важнейшему для нее союзу. Уже в силу этих причин Австро-Венгрии было нечего ждать притока французских капиталов. В то же самое время на Балканах французская дипломатия стремилась привлечь Сербию и Румынию к делу держав Согласия, а французские инвесторы и предприниматели подрывали там позиции австрийского капитала. Например, в первом десятилетии XX в. французская фирма Schneider стала выигрывать контракты на поставку оружия Балканским странам, тогда как производители из Австро-Венгрии теряли свою долю на этом рынке. Время от времени отдельные французские политики вроде Делькассе выражали беспокойство из-за возможного распада Дунайской монархии и опасности возникновения в Центральной Европе мощного Германского государства, но и они не предпринимали ничего для улучшения отношений между двумя государствами[605].

Отношения Австро-Венгрии с Великобританией были традиционно более близкими и сердечными, нежели с Францией. Хотя у англичан и имелись свои собственные традиции политического радикализма, все же британское общество воспринималось в Вене как более стабильное и консервативное, чем французское. В этом же убеждал и тот факт, что британская аристократия, как и полагалось, все еще господствовала в политике и на государственной службе. В этой связи удачным ходом посчитали то, что в 1904 г. послом Австро-Венгрии в Лондоне был назначен граф Альберт Менсдорф, состоявший в родстве с британской королевской семьей и популярный среди английской знати. Кроме того, если отношения Великобритании, например, с Россией первоначально осложнялись колониальным соперничеством, то в случае с Дуалистической монархией ничего подобного не было. Хотя и Вена, и Лондон имели военные флоты в Средиземном море, оба государства были заинтересованы в поддержании там спокойной обстановки – особенно когда речь шла о восточной части региона. Наконец, каждой из этих двух стран другая виделась в качестве удобного противовеса политике России. Во время Англо-бурской войны Австро-Венгрия была одной из немногих держав, поддержавших позицию Великобритании. В 1900 г. Франц-Иосиф заявил британскому послу: «В этой войне я целиком и полностью с Англией» – причем сказано это было на французском и так, чтобы французский и русский послы, бывшие при этом, наверняка расслышали[606].

Тем не менее англо-австрийские отношения постепенно ухудшались. Имевшееся между ними соглашение по поддержанию status quo в Средиземном море изначально было отчасти направлено на защиту Босфора и Дарданелл от возможных посягательств со стороны России, но к 1903 г. это соглашение утратило всякий смысл, поскольку обе страны уже предприняли попытки достичь сепаратной договоренности с Петербургом. При этом англичане все больше уверялись в том, что Австро-Венгрия полностью находится под влиянием Германии. В частности, по мере развития гонки военно-морских вооружений Лондон стал опасаться, что каждый построенный Австро-Венгрией боевой корабль будет означать усиление германского флота. А после того, как в 1907 г. Великобритания достигла взаимопонимания с Россией, она начала изо всех сил избегать любых шагов, которые могли бы этому взаимопониманию повредить, – в частности, перестала сотрудничать с Австро-Венгрией в балканском вопросе и на Средиземном море. Дальнейшее ухудшение австро-русских отношений, таким образом, служило еще и охлаждению между Лондоном и Веной[607].

По мере того как Германия и Россия отдалялись друг от друга, Австро-Венгрии также становилось все труднее сохранять связи с обеими странами одновременно. Хотя Франц-Иосиф и сменявшие друг друга министры иностранных дел империи сожалели, что дело принимало такой оборот, но реальность была такова, что поддерживать отношения с Россией было труднее, чем с Германией. Пробуждение внутри Австро-Венгрии славянского национализма вызывало в России сочувственный интерес, но с точки зрения самих австрийцев это лишь добавляло стране внутренних проблем. Пусть даже Россия и не объявляла себя защитником славян в Европе, само ее существование не могло не вызывать у дунайского соседа тревожных мыслей относительно ее намерений.

Изменение обстановки на Балканах только добавило Вене тревог. Когда Османская империя начала неохотно отступать из Европы, возникшие в регионе новые государства: Греция, Сербия, Черногория, Болгария и Румыния – казалось, готовы были войти в орбиту России. Эти страны имели по преимуществу славянское население (хотя румыны и греки настаивали на своей самобытности), которое, как и русские, исповедовало православие. Будущее территорий, все еще остававшихся в Европе под властью турок, тоже было неясным – Албания, Македония и Фракия могли, в свой черед, стать объектами интриг и соперничества – возможно, даже стать причиной войн. В 1877 г. Дьюла Андраши, тогдашний министр иностранных дел Дуалистической монархии, отметил, что Австрия и Россия «находятся в непосредственном соседстве и им придется как-то взаимодействовать – либо мирно, либо путем вой ны. При этом он считал, что война между двумя империями… может закончиться лишь уничтожением или распадом одного из противников»[608].

К концу XIX в. в России тоже увидели опасность, проистекающую из разрушения Османской империи. После отказа Германии продлевать «перестраховочный договор» полагаться на дружбу с ней было тоже уже невозможно. В условиях, когда внимание России все больше обращалось к Дальнему Востоку, ее руководство было склонно добиваться разрядки в отношениях с Австро-Венгрией по поводу Балкан. В апреле 1897 г. Франц-Иосиф и министр иностранных дел Голуховский были тепло встречены в Санкт-Петербурге. Военные оркестры играли австрийский гимн, а черно-желтый флаг Австрии и красно-бело-зеленый флаг Венгрии развевались на апрельском ветерке рядом с российским. Царь с гостями в открытых экипажах проехал по Невскому проспекту, и вечером на официальном банкете оба императора обменялись тостами и теплыми пожеланиям, подчеркнув обоюдное стремление к миру. В ходе последующих обсуждений обе стороны согласились проводить совместную политику, направленную на сохранение целостности Османской империи. Вдобавок молодым государствам Балкан нужно было дать понять, что они более не смогут лавировать, используя одну империю против другой. Поскольку турки все равно могли утратить контроль над оставшейся частью региона, Россия и Австро-Венгрия планировали мирно поделить остатки между собой, выступая единым фронтом против возможного вмешательства других держав. России было обещано, что при любом ходе событий проливы будут закрыты для иностранных военных кораблей. Австро-Венгрия, со своей стороны, посчитала, что Россия согласилась с возможной будущей аннексией Боснии и Герцеговины, которые были заняты австрийскими войсками еще в 1878 г. Во всяком случае, австрийцы сумели убедить себя в том, что русские не будут против – однако несколько позже те направили в Вену ноту, которая гласила, что такая аннексия «затронет более широкий круг вопросов, которые потребуют отдельного изучения в подходящее время и в подходящем месте»[609]. И действительно, в 1908 г. этот вопрос был снова поднят и принес поистине немало вреда.

Однако в течение последующих нескольких лет отношения Австро-Венгрии и России оставались довольно неплохими. Осенью 1903 г. Николай II приехал к Францу-Иосифу в один из его охотничьих домиков, и два императора обсудили ухудшающуюся обстановку в Македонии, где среди христианского населения вспыхнуло открытое восстание против турецкого правительства – причем ситуация осложнялась еще и тем, что восставшие сражались и друг с другом по причине уже своих внутренних разногласий. Франц-Иосиф и Николай договорились сформулировать общую позицию по отношению к реформам, которые надлежало провести правительству Османской империи. Год спустя обе империи заключили соглашение о нейтралитете, и пошли даже слухи о том, что Союз трех императоров может быть восстановлен. Впрочем, в итоге все это осталось лишь пустыми разговорами.

Несмотря на все указанные договоренности, в австро-русских отношениях далеко не все было гладко. Ни одна из сторон не доверяла другой до конца, особенно в балканском вопросе. На случай распада Османской империи – а такой исход казался все более вероятным – каждая из держав хотела иметь гарантии того, что ее интересы не пострадают. Например, Австро-Венгрия желала создания сильного Албанского государства, которое закрыло бы южным славянам доступ в Адриатическое море – в этой связи австрийцы считали особенно удачным то, что сами албанцы славянами не являлись. Россия, естественно, ничего подобного не одобрила бы. Обе империи – когда исподволь, а когда и открыто – боролись за рычаги влияния в Сербии, Черногории и Болгарии. Даже в македонском вопросе стороны разошлись из-за деталей будущих реформ. После поражения в войне с Японией Россия вновь обратила свое внимание на запад, и вероятность конфликта на Балканах значительно возросла. Более того, в 1907 г. она разрешила все спорные вопросы с Великобританией, а потому перестала так уж нуждаться в поддержке Австро-Венгрии на Средиземном море и в отношениях с Османской империей. Наконец, в 1906 г. произошли существенные изменения в составе политического руководства Дунайской монархии: начальником Генштаба стал Конрад, а на посту министра иностранных дел осторожного Голуховского сменил Эренталь, стремившийся проводить более активную внешнюю политику.

Обстоятельства сложились так, что накануне череды политических кризисов в Европе две великие консервативные державы начали все больше отдаляться друг от друга. И особенно это было заметно на опасных своей нестабильностью Балканах.


Глава 7 Медведь и кит: Россия и Великобритания | Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую | Глава 9 О чем они думали? Надежды, страхи и негласные допущения