home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

— На Телосете была богатейшая мифология, и большинство мифов было так или иначе связано с Намидой, верховной императрицей, — начала Талис. — Это был другой мир, может быть, извращенный и странный по человеческим меркам, однако для нашей истории необходимо осмыслить силы, которые привели в движение темный и ограниченный разум Намиды. Для этого мы обратимся к вашей концепции зла.


— А что означает имя Намида? — спросил Сновидец.


— Языки Телосета — они настолько иные, что человек просто не выговорит ни единого слова и не воспримет его на слух. Намида — это лишь слово на вашем языке, наиболее близкое по звучанию к имени императрицы, как оно произносилось на самом деле. Оно означало «чистая», «безупречная», «неиспорченная».


— Уже чувствуется ирония.


— Можешь не сомневаться, — сказала Талис. — Отец Намиды был влиятельным демагогом. Он умер при весьма загадочных обстоятельствах, и его дочь пришла к власти при поддержке его верной армии, скорбящей о смерти вождя.


— В такой дальней дали во времени и пространстве, а интриги все те же, — заметил Сновидец.


Талис улыбнулась, но лишь на мгновение.

— Только это, само по себе, могло бы стать основой для великолепного повествования, но наша задача — проникнуть вглубь, к скрытым аспектам. Каждый импульс сознания, каждое возбуждение в синапсах, каждое произнесенное слово, любовь, ярость, убийство… это то, что лежит на поверхности, а что скрыто внутри, по ту сторону зримых значений?


Сновидец кивнул.


— Очень скоро, — продолжала Талис, — Намида подчинила себе весь Телосет. Ее жестокость не знала границ. С теми, кто не признавал ее власти, она расправлялась без жалости — руками своих ярых прислужников, настоящих садистов. Ее ненавидели и превозносили с равным пылом и рвением. О ее колдовском даре ходили легенды. Но это был темный дар. Говорили, что она практикует так называемый утробный транс — ворует энергию плода, когда тот еще пребывает в утробе матери.


— Рыдания и вопли пропитали ее дворец, как феромоны отчаяния и страха. Она была невероятно красива, и эта ее красота лишь подтверждала ужасные слухи. Белоснежная кожа: гладкая, как шелк, и как будто подсвеченная изнутри. Глаза — как два искрящихся изумруда; роскошные длинные волосы — точно черный водопад. Злое, порочное существо восхитительной красоты — нечестивое, наводящее ужас и все-таки неотразимое. Неотвратимое, как сама смерть.


— Но, несмотря на ее запредельную силу, под этим изысканным облачением пленительной плоти скрывался глубинный психоз. Намида боялась старости: при одной только мысли о том, что ее красота столь же недолговечна, как и всякая вещь, облаченная в плоть, раковину или панцирь, она бесилась от ярости и дрожала от страха. Темные вихри в ее голове сосредоточились на сгущавшемся безмолвии смерти, и Намида велела изъять слова «время», «старость» и «смерть» из всех существующих языков. Теперь все часы в империи отмеряли время назад, а сама императрица, не желавшая наблюдать изменения в природе, не покидала своих покоев, где всегда горел свет. Где не было ни ночи, ни дня — только этот искусственный свет в ее напряженных, застывших зрачках.


— А когда это случилось, насколько они преуспели в своем постижении реальности? — спросил Сновидец. — Ведь у них наверняка были какие-то препараты, какие-то механизмы…


Талис покачала головой.

— Что-то было, конечно. Но ничего — для создания долговременного эффекта, — сказала она. — Намида повелела ученым мужам, величайшим умам своего времени, проникнуть в самое чрево провидения и найти трансцендентальный ген. Под страхом пыток и смерти для всех членов семьи тысячи блестящих ученых посвящали себя этим поискам. Ни одна цивилизация еще не знала такой мощной атаки на время и смерть. Но, невзирая на столь впечатляющую попытку, необузданная пустота материи полнилась эхом бессчетных провалов и неудач.

— И никто не пытался ее остановить?


— Самый дух того времени был буквально пропитан мифом, — объяснила Талис. — Даже самые ярые противники императрицы ощущали это трепещущее напряжение — предвестие чуда. У них были такие же устремления. Они, как и Намида, боялись смерти.


— Да, и хотели жить вечно, — заметил Сновидец.


— Шли годы, — продолжала Талис, — и время изрезало великолепную плоть своим острым, безжалостным языком. Намида старела. Ее глаза потускнели и налились неизбывной печалью; ее голос гремел, точно взбешенный гром. Она как будто вобрала в себя горечь и ярость мира. «Дайте мне еще жизни», — кричала она. Ее взгляд был преисполнен пронзительной ненависти, когда она наблюдала из своей позолоченной темницы за молодыми красивыми прислужницами. Она не плакала, нет. У нее уже не было слез; ее тело было сухим, как ореховая скорлупа, — мертвая оболочка, из которой ушла вся радость.


Талис долго молчала.


— Черная злоба кипела в груди Намиды, — сказала она наконец. — Она творила такие немыслимые изуверства, что их даже представить себе невозможно. Императрица буквально сходила с ума при одном только взгляде на молодое красивое лицо и однажды издала указ: изуродовать всех девушек и молодых женщин империи…


— И тогда люди восстали?

Талис покачала головой:

— Нет, смельчаков не нашлось. Власть Намиды была практически безгранична, в том числе — и над умами людей. У нее было множество ярых приверженцев, готовых исполнить любое ее повеление.


Талис улыбнулась, но в глазах у нее была боль.

— Так происходит всегда, когда темная сторона власти владеет оружием, имя которому — Закон.


— Да, но мне все равно непонятно, как посреди этого ужаса, зверства и мракобесия могло возникнуть такое чудо, как технология духа. У нас на Земле были деспоты и тираны — великие твердыни мертвой биологии. У нас были скачки в эволюции сознания… наши алхимики тоже стремились познать тайны жизни и смерти… потом им на смену пришла наука и мыслящие машины… но такого прорыва наша цивилизация не знала.


— Да, — сказала она. — Хаос и разрушение — это как вихрь: он кружит и кружит, пока нас уже не начинает мутить. Но то, о чем мы сейчас говорим, случилось только однажды; это было время, выпавшее из Круга. Я не знаю, быть может, поэтому… я просто не знаю…


Она умолкла на миг.


— Я тоже кое-чему научилась, — сказала она. — Теперь я поняла, что История — это не то, что я думала, и что, как и все остальные персонажи любой истории, мой образ себя, спроецированный вовне, действует только в противоречиях.


— Объясни, — попросил Сновидец.

— Я обрела новое понимание, но не могу выразить его в словах. Ряд картинок, извлеченных из самых глубин истории. Подборка образов, слишком размытых, чтобы уловить в них смысл.


Он посмотрел на нее и улыбнулся:

— Не насилуй себя. Чем сильнее ощущаешь свою принадлежность, тем меньше чему-либо принадлежишь.


— Хорошо, — улыбнулась она. — Ты все схватываешь на лету.


— Твоя история — это лишь верхний срез. Под ним что-то скрывается, — сказал он, усмехнувшись. — Я достаточно попутешествовал по сновидениям, так что я знаю… В любой истории есть секреты, скрытые от рассказчика…


В ее глазах заплясали озорные искорки.

— Сейчас мы опять пойдем на приближение, — тихо проговорила она. — Чтобы осознать смысл события, его надо пережить, накопить впечатления, проникнуться настроением — окунуться в чувственный поток.


Сновидец был полон решимости:

— Продолжай.


— Ты, наверное, уже догадался, — сказала Талис, — что Телосет был необычной планетой. Это был странный, огромный мир из грязи и хрусталя. На экваторе лежали пустыни — темные, сонные пространства. В лесах обитали причудливые растения с головами, подобными человеческим, только сотканными из тумана. По горам и холодным степям веяли странные ветры, Наделенные сверкающими голосами. Мифы и суеверия в таком окружении зарождались вполне естественно.


— И во время Намиды люди в них верили и боялись?


— Не просто верили и боялись, — сказала Талис. — Их вера была исступленной и истовой — и Намида умело ее поощряла. Ты даже не представляешь себе, сколько их было: шарлатанов-пророков, шаманов и духовидцев, утверждавших, что изуверства Намиды — это необходимое зло, без которого нам не открыть тайну бессмертия. Она управляла людьми, как оператор — машиной.


— Все то же самое, — сказал Сновидец. — Везде и всегда.


Он оторвал взгляд от Талис и поднял глаза к небу. Как я здесь оказался? — подумал он. Разве такое возможно?


— Сейчас мы подходим к моменту, который стал переломным, — продолжала Талис. — Влияние Намиды распространилось по Телосету, как тяжелый зловонный дух. Многие племена отреклись от своей сокровенной мудрости и сами калечили своих молодых дочерей и сыновей, искренне веря, что им вернут прежний облик и одарят вечной юностью, когда Намида найдет ген бессмертия. Представь себе мир, где люди живут только болью и только для боли, денно и нощно поют о боли, о том, чтобы принять эту боль. Представь себе мир, где уже не осталось невинности и негде спастись.


Она придвинулась ближе к нему и продолжила тихо-тихо, почти шепотом:

— Но все изменилось, когда садистская армия Намиды вышла к границам одной отдаленной провинции, укутанной в сумрак древнего мифа. Земля за пограничной рекой, забитой гниющими трупами, была царством темной и злой пустоты, губящей в зародыше всякую жизнь. Одно лишь дуновение ветра из этого мертвого края уже оскверняло дыхание и плоть.


— А что за миф?


— Вряд ли он оправдает твои ожидания, — неожиданно резко проговорила Талис. — Я знаю больше и расскажу все по-своему.


— Рассказывай, как хочешь.


— …Давным-давно, в незапамятные времена, на границе этих мертвых земель, красавица-дочь одного могущественного Вождя была обещана в жены кровожадному Князю, вождю соседнего племени, деспоту и изуверу. Самый вид будущего супруга, этого зверя в человеческом облике, вызывал в девушке ненависть и отвращение, и она поклялась себе, что свадьбы не будет.


— Но слишком многое было поставлено на карту. Ее отцу нужен был этот союз. Потому что в противном случае его племя всегда жило бы под угрозой войны и погибели. Красота его дочери была как весеннее буйство природы, насквозь пронизанное возбуждением плоти; ее темная кожа переливалась, как сгущенное благоуханное масло, волосы были подобны сверкающему ореолу, большие кошачьи глаза искрились заманчивыми обещаниями, полные губы всегда были влажными от невыразимого сладострастия.


— Но, подобно тихому озеру под летним солнцем, ее безупречная красота скрывала много такого, чего не увидишь с поверхности. Она была не по годам проницательна и умна, а ее силе воли позавидовал бы и мужчина-воитель, закаленный в боях. Жадный до власти Вождь, отец девушки, понимал, сколь ценны эти свойства. Ее обольстительная красота, привлекательная в равной мере для обоих полов, вкупе с острым умом станет мощным оружием порчи, а порча есть медленное истребление. В племени его заклятого врага его дочь будет пламенем свечи, танцующим на фитиле и поглощающим воск. Как вирус, отрывающий душу от тела. Она понимала отца, понимала, что он задумал; и все же она не могла смириться со столь жалкой судьбой.


— И вот ранним утром, когда вокруг ее тонких лодыжек вихрился призрачный туман, от которого кожа становится прозрачной, дочь Вождя покинула свое племя и пошла к Реке Смерти. Она знала лишь одно место, куда страшились ходить даже самые храбрые воины всех племен. Она прошла к самой воде, мимо тысяч и тысяч закованных в цепи рабов на пропитанной рвотой земле, примыкающей к мертвой реке. Как завороженные, наблюдали они за тем, как дочь Вождя перешла через Реку Смерти и встала на том берегу, испуская лучистое сияние. Земля у нее под ногами растеклась мутной жижей, но отрава этого проклятого места не тронула девушку.


— Стало быть, эта погибельная трясина приняла ее как желанную гостью? — спросил Сновидец.


— И больше того, — отозвалась Талис. — Пустыня смерти, наводящая ужас на всех и вся, приняла дочь Вождя как свое собственное дитя: обласкала, приветила, укрыла туманом. Змееподобные существа, налитые сверкающим ядом, ластились к ее ногам и мурлыкали от удовольствия.


— Твое сознание открыто. Ты это видишь… ты это чувствуешь… эти странные змееподобные существа обвивались вокруг ее ног и тянулись к ее сокровенному женскому естеству; у нее изо рта вырывались клубы темного пара — поцелуй ядовитой тени.


— Ее поглотило блаженство видений. «Да, — кричала она, — смотрите. Смотрите, как я разрушаю это прекрасное тело. Для него, для родного отца, я была только плотью, которую передают из рук в руки. Смотрите, как эта великолепная плоть падает гнилыми кусками на мертвую землю. Этот отравленный край станет моим единственным возлюбленным…»


— Рабы ощутили прилив новой силы и разорвали свои ненавистные цепи. Крики восторга взметнулись до самого неба. Казалось, что это кричала сама земля. Дочь Вождя рассмеялась. Она вся сияла, и как будто пульсировала, и двигалась в ритме незримой музыки, захваченная в странном медленном танце. Ее губы сочились великой поэзией. А потом ее плоть распалась на части, и она истекла кровью — в потустороннее бытие. Ее целем, ее тень, ее дух облекся в иную материю: разум, облаченный в грезу. Она уже не нуждалась в плоти; для того чтобы вызвать сверкающий образ, ей было достаточно мысли.


— Рабы плясали и пели на берегу Реки Смерти. Сен, Сен, Сен, — призывали они. Сен, Богиня Свободы. Она все никак не кончалась, эта оргия звука и жаркого пота. Берег реки пропитался трансцендентальной силой; никогда прежде смертные существа не видели такого великого чуда.


Талис замолчала.


Сновидец тоже молчал; не хотел нарушать тишину. У него кружилась голова, как это бывает, когда мозг пытается переварить новые впечатления, поступающие в избытке. Слова Талис открыли ему целый пласт абсолютно новых ощущений. Он снова подумал, что, может быть, он уже умер и то, что сейчас происходит, — это только одна из бессчетного множества граней вечности. Боль стучала в висках, боль чего-то живого. Он дышал… и дышал… и не мог надышаться…


— Ты живой, — тихо проговорила Талис, глядя в сторону.


Помедлив, он все-таки задал вопрос:

— А ты? Ты живая?


Она повернулась к нему.

— Теперь я вижу, что мое существование, оно… что-то в нем…


— Что, Талис? Что ты видишь? Попробуй понять…


Она улыбнулась, но это было только подобие улыбки.

— Иногда, когда мне хочется как-то себя утешить, я говорю себе: может быть, я давно умерла, но по каким-то неведомым мне причинам избежала посмертного небытия. Мысли всякого разумного смертного существа так или иначе зациклены на концепции небытия и забвения, правда? И все-таки вот парадокс: если я существую только в этой истории, вне времени, почему я тогда продолжаю задумываться о смерти?


В ее голосе слышался страх — не то чтобы явный, но все же…


Она резко вскинула голову и посмотрела Сновидцу в глаза:

— Я помню… смутно, но помню… как я задумывалась о смерти и обо всех, кто навечно застыл в ее необъятном безмолвии. Я помню… — Она вновь умолкла.


Он кивнул.


— Но что такое бессмертие? Что это значит: избежать смерти? Мир, утративший силу воображения, обратился к Сказителям. Люди хотят, чтобы им дали надежду. И мы, Сновидцы, творим миры, где духовные сущности, заключенные в нашей реальности в смертных телах, живут вечно. Мы говорим людям, что наши земные тела — это всего лишь этап на великом пути… этап, который мы просто проходим и идем дальше. Людям страшно, им нужно, чтобы их успокоили. И мы разгоняем их страхи. В наших глазах люди видят отражение самого провидения; наши слова проникают, как морфий, в их растерянное сознание и облегчают им боль. Но кто утолит наши страхи? Мы рождаемся со способностью к восприятию, понятному очень немногим…


— Страх таится во тьме, — прошептала Талис. — Твое путешествие во тьму было суровым и долгим. Ты нашел свою цель. Эта цель — знание. И твое устремление к избранной цели само по себе есть предвестие, что она будет достигнута.


— А ты? — спросил он. — Какова твоя цель?


Она долго думала над ответом.

— Я знаю только, что должна передать тебе эту историю. Иногда я прозреваю себя в ином месте, в ином пространстве… это как проблески света во тьме… но у меня собственный путь. Я не могу видеть себя.


Он был весь захвачен ее темпоральным образом; ее слова омывали его, наподобие чарующих звуковых волн.


— Твоя история — сложная, свободная и красивая, — сказал он. — Нам нужно раскрыть ее до конца и уловить эти проблески света. — По ее взгляду он понял, что она принимает его слова, и добавил: — Итак… мы с тобой остановились на том, что рабы прославляли рождение Богини.

— Да, — сказала она. — У мифа есть продолжение. Люди из двух племен вышли на поиски пропавшей Принцессы, раскрасив лица алым и желтым. Лучшие воины шли впереди, их суровые черные лица были как затвердевший бархат, их мечи сверкали, словно в клинках жило пламя. Вождь, отец девушки, шел в окружении своих воителей, укрытый живым щитом тел. Темная ярость, захватившая его разум, превратила весь мир в сплошной сгусток злобы. Дочь посмела ослушаться отца?! Быть может, сбежала с тайным любовником? Или, может, ее похитило враждебное племя? Страх унижения лишь подливал масла в огонь его ярости. Его воинство шло вперед, сметая все на своем пути. Повинуясь какому-то внутреннему чутью, он привел своих людей к Реке Смерти. Сейчас все подчинялось его единственному желанию: найти дочь.


— Последние отблески света, меркнущего перед ликом грядущей ночи, сверкали на каждом клинке, в каждой бисеринке пота, на каждом иссохшем листе и стебле, на глянцевых внутренностях растоптанных насекомых. Самый воздух как будто наполнился переливчатыми огнями. И сквозь это призрачное сияние пришли огромные тучи — черные поднебесные цитадели, отягощенные громом и населенные духами электричества; они пришли забрать день, прежде чем он сдастся ночи. Ближе к реке дорог уже не было, люди шли, увязая в топкой грязи и прикрывая руками лица, чтобы хоть как-то спастись от зловония; и каждый следующий шаг давался трудней предыдущего. А потом воины племени увидели цепи, сброшенные рабами, и следы исступленной толпы, отпечатанные в грязи. Они увидели тощих зверей, лижущих комья спекшейся крови: из их пастей стекала слюна, глаза горели, как самоцветы. Плеск густой, вязкой воды был как печаль, напоенная ядом.


— Незримое послесвечение исступленного порыва к свободе было почти осязаемым, как мурашки по коже, и в нем явственно ощущалось предвестие гибели. Руки воинов дрожали, зубы стучали в ознобе дурного предчувствия; что-то играло с их безыскусно-наивными душами. Непроницаемый строй распался, в сбившихся рядах воцарилась тревога. «Вперед! — кричал Вождь. — Вперед, проклятье на ваши головы! Мы же мужчины, а не трусливые мальчишки!» А потом это предчувствие погибели обрело зримый облик, предстало людям во всем своем необузданном великолепии, и лицо Вождя словно застыло от ужаса…


— Лучезарное подобие Сен воспарило над мертвой топыо на том берегу: обнаженная дева, облаченная в призрачную плоть, сотканную из серебристого лунного света, который казался зловещим и жутким в поблекшем свечении солнца. От ее женского естества расходились тысячи тонких, молочного цвета нитей: они растекались в пространстве, словно подхваченные невидимыми течениями, и сплетались в гигантскую зыбкую сеть наподобие паутины, которая постепенно затягивала все небо. На конце каждой нити сверкала капля застывшего света. Они росли, эти капли, и обретали тела и лица по единому образу и подобию — точные копии самой Богини.


— Небывалый доселе ужас объял души смертных, и все же люди не бросились в бегство, завороженные этим невиданным действом. Воины остановились всего лишь в десятке шагов от реки, а потом расступились, давая дорогу Вождю. Он подошел к самой воде: теперь — уже не грозный владыка, а просто маленький человечек, сгорбленный страхом, — и сказал с неизбывной, мучительной горечью: «Я скорблю о смерти и жизни, слившихся воедино. — Его голос дрожал и срывался. — Ибо нет в мире вещи страшнее, чем зло, заключенное в прекрасном сосуде».


— Взор Богини, парящей над мертвой землей, обратился на маленькую, съежившуюся фигурку. «Отец, уходи. Уходи. — Ее голос, казалось, звучит отовсюду. — Забирай своих людей и возвращайся домой. Тем, кто пришел ко мне с миром, вреда не будет». Она опустилась ближе к земле, и сеть из светящихся нитей растворилась в лучах заходящего солнца. Тело Богини, неподвластное застывшим формам материи, постоянно менялось, расщепляясь на крошечные частицы, подобно раковым клеткам под действием исцеляющего снадобья, и все же она оставалась женщиной, как будто вобравшей в себя отголоски всего, что есть в мире женского и сладострастного. Эта земля в краю смерти научила ее очень многому: теперь она знала, как луны вступают в любовную связь с планетами, оплодотворяя моря, и что жизнь миллиона людских поколений составляет всего лишь мгновение во вселенском любовном действе. Да… и еще… она поняла, что люди — они те же Боги, но заключенные в рептилиях и обезьянах.


— Она остановилась всего лишь в шаге от поверхности земли, невесомая и прекрасная, и обвела взглядом воинов, застывших на берегу мертвой реки. Подобия Сен, сотканные из света, медленно опустились на землю. Сперва они были все на одно лицо — точные копии Богини, их сотворившей, — а потом стали меняться, и каждая из аватар обрела свой собственный облик: кто-то сделался юной и нежной девой, кто-то — пленительной женщиной, искушенной в искусстве соблазна, кто-то — могучим мужчиной в расцвете брутальной силы, кто-то — изысканным юношей.

Дрожь прошла по рядам потрясенных воинов. Они смотрели, не веря своим глазам. Взгляд Богини пронзал их насквозь. Как клинок, от которого не уклониться. Как беда, от которой не спрятаться, не убежать. «Уходите, — сказала она. — Я не хочу, чтобы вы умерли ни за что, как последние дураки».


— Но Вождь уже справился с потрясением. Его голос снова наполнился яростью. «Ты, воплощенное зло, — взревел он, как зверь, — мы уничтожим тебя, уничтожим это проклятие».


— Сен заговорила в последний раз. И обращалась она не к Вождю. Вот что сказала Богиня: «Если есть среди вас смельчаки, не боящиеся быть собой, не участвуйте в этом безумии. Уходите, пока не поздно. Быть собой — это великий и редкий дар. Эта древняя отравленная земля приняла меня и научила, как проскользнуть мимо смерти. Избежавшая смерти, я верю в смерть. Но не радуюсь ей. И не хочу ей потворствовать. Я не наслала на вас ни проклятия, ни армию, ни кошмар. Я лишь явила вам чудо. Пока ваши сердца преисполнены ненавистью и гневом, вы никогда ничего не добьетесь, потому что любое великое деяние — это всегда преодоление некоей границы, а мы сами ставим пределы своим возможностям. Человек может все, но сперва ему надо смирить свою ярость и изжить в себе ненависть, ибо ненависть ослепляет, а ярость сжигает душевные силы. Хватит калечить себя и свой дух. Пора сделать выбор и выбрать свет жизни…»


— По толпе пробежал возбужденный ропот, и кто-то из воинов, кажется, понял, о чем говорила Богиня. Они развернулись и тихо отправились прочь. Таких было немного, но они все-таки были. Но им не дали уйти. Их же собратья набросились на них, кипя праведным гневом, и зарубили мечами. Смерть приняла эту дань еще прежде, чем замерло эхо карающих клинков; и когда эта последняя подлость свершилась, настоящее обрушилось в будущее. Сен и ее многоликие дети запели — это был голос самой Вселенной, пронзающий разум людей, изготовившихся к атаке.


— И люди утратили контроль над собой. Они рванулись вперед, словно стая взбешенных зверей. Глаза горели безумием, чресла сочились неистовой похотью, что питала их ярость. Их ближайшее будущее затуманилось алой взвесью, спеклось сгустками крови. Не помня себя, захваченные истерическим исступлением, люди бросались в отравленный смертью поток.


— Посреди этого пира погибели чья-то нога, на которой почти не осталось кожи, наступила на пузырящийся череп Вождя. Вода мертвой реки разъедала и плоть, и кости. Кожа дымилась, люди истошно кричали, их глаза извергали огонь, руки тянулись и слепо шарили в пустоте в поисках утраченного спасения. Тела качались на черной воде и разлагались буквально на глазах, превращаясь в серую пену. Руки и ноги, отделенные от тел, погружались в прибрежный ил, словно странные речные создания, для которых еще не придумали имена. В конце концов Река Смерти поглотила их всех, обрядив каждое тело в саван водяной ряби. Сен изъяла свой голос из хора Сирен, и все погрузилось в звенящую тишину. Мир был серым и синим и отсвечивал блеском металла… мир погружался в сумерки… Богиня и ее многоликие дети растаяли в сером тумане.


Талис умолкла.


Небо уже озарилось лучами рассвета.


Талис провела рукой по векам Сновидца.

— Теперь отдыхай. Тебе надо поспать, чтобы восстановить силы. Иначе воспоминания потускнеют.


— Хороший прием, — сказал он. — История раскрывается по частям… Надо лишь сопоставить одно с другим. — Он замялся на миг и продолжил: — Сирены возникли из мифа. Остается понять, как они связаны с Намидой, а потом… а потом… как они оказались у нас на Земле. Прошлое одновременно с будущим… прошлое с будущим…


— Я все расскажу, когда ты проснешься. Я расскажу тебе все.


— Тебя нет, — сказал он. — Это сон. Я сплю — ты мне снишься. Тебя нет, и не может быть.


— Меня нет… — прошептала она. — Меня нет, мой Сновидец.


предыдущая глава | Исток | cледующая глава