home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Община собралась на третий день после похорон Якоба Эрлиха. Был полдень, солнце стояло высоко, и дома почти не отбрасывали тени. Вся площадь была залита жарким солнечным светом, от которого негде было укрыться. Флюгер над ратушей замер на месте. В воздух поднималась пыль от десятков башмаков. На карнизе дома Хассельбахов лежал большой рыжий кот — лениво щурясь, он разглядывал всех, кто проходил мимо.

По приказу бургомистра в зале ратуши были открыты все окна. Сделано это было с двойным умыслом: чтобы избежать духоты и дать возможность тем, кто остался на улице, слышать и видеть все, что происходит внутри.

Один за другим люди заходили в зал, занимали положенные места. Курт Грёневальд — высокий, седой, едва ли не на голову выше всех остальных; рядом с ним — хитрый Карл Траубе, избранный накануне новым старшиной цеха. Справа от него — Маркус Эрлих, одетый в черное. Да, теперь он получил право находиться здесь… Кто еще? Отец Виммар, цеховые мастера, где-то в середине — плоское, ничего не выражающее лицо мельника Шёффля.

— В Кленхейме случилось несчастье, — без предисловий начал бургомистр. — Все вы знаете об этом. Якоба Эрлиха убили по дороге на Вольтерсдорф, убили без всякой причины. Он умер, спасая тех, кто находился с ним рядом. Думаю, что сейчас нашему городу угрожает большая опасность. Кайзерские наемники всюду: на дорогах, в деревнях, везде. Они — хозяева этих мест и будут брать свою дань с каждого здешнего поселения. Смерть Якоба может быть не последней.

— Но что мы можем поделать с этим? — слегка наклонив набок голову, спросил Карл Траубе. — У нас нет крепостных стен и не так много оружия. Если здесь, в Кленхейме, появится хотя бы полурота солдат…

— Взрослых мужчин в Кленхейме пока хватает, — перебил его Хагендорф. — Арбалет или пика найдется для каждого. Кто посмеет скалить зубы на нас? Не станет же Тилли — или кто там еще командует у этих католиков? — посылать сюда армию!

Послышались одобрительные смешки.

— Полурота солдат, — раздраженно повторил Траубе. — Полурота, и не нужно никакой армии; вспомните хоть того интенданта и его людей. Если мы будем сопротивляться, католики пустят город на дым.

— Город может принять на постой имперский гарнизон, — раздался низкий, спокойный голос Грёневальда. — Мне рассказывали, что в Цербсте старосты деревень платят офицерам за покровительство. Принимают к себе на постой дюжину или две солдат — столько, сколько смогут прокормить, — и платят их старшему по десять талеров в месяц.

— И что взамен? — поинтересовался бургомистр.

— Солдаты защищают их от остальных. От собственных интендантов, от мародеров, бродяг — от любого, кто вздумает на них напасть. Цена велика, но…

Ганс Лангеман подпрыгнул со своего места:

— Платить им за то, чтобы они жрали наш хлеб? Вспомните, что эти скоты сделали с нами! И мы еще будем кормить их, разрешим спать в наших домах?! Да как же…

— Ты бы заткнулся, Ганс, — презрительно бросил Шёффль. — В твоем-то сарае они точно не станут спать.

Бургомистр поднял вверх руку, призывая всех к спокойствию. Лангеман плюхнулся обратно на скамью.

— И чем мы будем кормить их, как думаешь? — насмешливо проскрипел со своего места казначей, обращаясь к Грёневальду. — Еды у нас в обрез, покупать ее не на что. И негде. Неужто отдадим солдатам последнее?

Общинный судья нахмурился:

— Разве нам есть из чего выбирать? Не одни, так другие — нам не избежать этого. Проще договориться и кормить дюжину солдат, чем каждую проходящую мимо шайку.

Бургомистр устало прикрыл глаза. Грёневальд умен, очень умен… И правда, зачем трястись от страха, ждать, когда первый появившийся отряд обчистит город до нитки? Зачем, если можно купить себе защиту? В конце концов, разве прежде они не платили подати Магдебургу?

Спор тем временем разгорался. Хойзингер взял в руки лежащую перед ним пачку исписанных бумажных листков.

— Вот! — Он тряхнул ими с такой силой, что один лист вырвался из его пальцев и, вильнув в воздухе, опустился на пол. — Вот, посмотри! В городской казне нет ни гроша, одни только долговые расписки! Нам нечем соблазнять твоего офицера, Курт, нечем платить за его мнимое покровительство. Если бы у нас остались хотя бы те полсотни талеров, что увез с собой Якоб…

Грёневальд упрямо выставил вперед свой высокий, похожий на кусок отполированного дерева лоб.

— Про городскую казну я знаю не хуже тебя, Стефан, — угрюмо произнес он. — Но подумай теперь вот о чем. Думаешь, солдаты богачи? Думаешь, они от хорошей жизни рыщут по деревням и тянут все, что плохо лежит? В свое время мне довелось выслушать немало рассказов про солдатскую жизнь. Про то, как не платят положенного жалованья, про то, как приходится один сухарь растягивать на три дня…

— К чему ты ведешь?

— К тому, что солдаты — нищие, а значит, их можно купить задешево. Поразмысли, Стефан: когда такой вот голодный, тощий, озверевший от походного житья человек получает возможность спать на мягкой постели, есть приготовленную в печи еду, а не гнилые крошки с земли — долго ли он будет артачиться? При этом ему не надо ничего делать, не надо рисковать своей жизнью, не надо ничем утруждать себя!

Слушая Грёневальда, бургомистр еле заметно улыбнулся. Вот кто должен занять освободившееся место в Совете. Не интриган Траубе, не равнодушный ко всему Шёффль, а именно Грёневальд. Но вот что касается солдат…

Предложение общинного судьи не многим пришлось по душе.

— Они же католики! — выкрикнула со своего места Эрика Витштум.

— Распятие на всех одно, — пожал плечами Грёневальд. — К тому же им наверняка будет приятнее спать на лютеранской перине, чем на голой земле.

Эрика возмущенно фыркнула:

— Может, им и все равно, но вслед за ними наверняка явятся католические попы и заставят нас переменить веру! Мой муж всегда говорил…

— Думаю, что господин Грёневальд прав, — осторожно вмешался в разговор Густав Шлейс. — Солдаты — безбожники, на вопросы веры им наплевать. К тому же я слышал, что в войсках императора служит много лютеран. Почем знать, может, и нам достанутся наши единоверцы?

Бургомистр становился все задумчивее, улыбка сошла с его лица. Идея Грёневальда кажется заманчивой, но чем это все обернется на деле? Можно подобрать на улице бродячую собаку, обогреть ее, дать ей еды, уложить на соломенный тюфяк. Но это вовсе не означает, что собака будет после этого охранять дом, а не загрызет спящих хозяев. Курт прав: солдаты удовлетворятся немногим. Но это лишь поначалу. После, привыкнув к сытой, спокойной жизни, но по-прежнему чувствуя свою силу, чувствуя страх среди горожан, они, без сомнений, потребуют себе большего. И что тогда? Город уже не сможет избавиться от них. И потом — женщины. Одному из солдат наверняка приглянется чья-то жена или дочь. Несложно догадаться, что произойдет дальше.

— Драться! — гаркнул, выпрямляясь в полный рост, Фридрих Эшер. — Сломаем шею каждому, кто посмеет появиться здесь! Отомстим этим тварям за Якоба.

Зал разделился на партию войны и партию мира. Осторожные цеховые мастера во главе с Карлом Траубе приняли сторону Грёневальда. Хойзингер, Хагендорф и Эшер стояли за то, чтобы держать против солдат оборону.

— Подумайте, подумайте! — кричал Хойзингер, тыча вверх тонким сухим пальцем. — Кленхейм до сих пор цел только потому, что нас окружает лес и не каждый может найти ведущую в город дорогу. Если мы сами позовем сюда солдат, раструбим о себе всему свету, что с нами содеется? Нас постигнет судьба Магдебурга и тех деревень, которые сжег Паппенгейм! Думаете накинуть на зверя уздечку? Не выйдет, ничего не выйдет. Солдаты подчиняются не нам, а полковничьим жезлам. Мы для них — корм, подножная трава.

— Рано или поздно они уйдут отсюда, — заметил Шлейс, — а в Магдебурге появится новый наместник. Довольно будет продержаться несколько месяцев.

— И что? — всплеснул руками казначей. — Все будет, как раньше? Черта с два! Даже если они проживут здесь эти несколько месяцев — мирно проживут, — то потом, собираясь в дорогу, захотят хорошенько запастись впрок. Они выдоят нас досуха, можете не сомневаться. Поймите же, наконец: если мы сами, добровольно, залезем к ним в пасть, нас прожуют вместе с костями.

Карл Хоффман нахмурился. Настало время прекратить этот спор.

— Господин бургомистр! — раздался вдруг чей-то резкий голос.

Хоффман поправил на носу круглые очки, посмотрел на говорившего:

— Ты хочешь еще что-то добавить, Маркус?

Молодой Эрлих поднялся со своего места, одернул куртку.

— Я прошу извинения у господ советников и всех, кто присутствует на сегодняшнем собрании, — слегка запинаясь от волнения, начал он. — Я впервые здесь и, возможно…

— Ближе к делу, — перебил его бургомистр. — Что ты хотел нам сказать?

Юноша провел рукой по жестким черным волосам.

— Все мы в большой опасности, это верно. Но разве мы можем сидеть сложа руки и ждать, когда здесь снова появятся солдаты? Каждое их появление несет смерть. Вспомните Ганса Келлера. Вспомните моего отца.

— А я о чем говорю? — буркнул Эшер. — Если снова появятся у наших ворот, сломаем им шеи!

— Фридрих, кому мы сломаем шеи?! — простонал Траубе. — Ведь эти люди режут глотки чаще, чем другие молятся! Убийство — их ремесло. Нам ли тягаться с ними?

— Дайте ему договорить, — вмешался бургомистр. — Продолжай, Маркус.

— Перед тем… перед своей смертью отец говорил со мной, и я хорошо запомнил его слова. Он сказал так: если мы не сможем достать еду в деревнях, нам нужно перекрыть ведущие в Кленхейм дороги, отгородиться от всех. Тогда никто, ни один солдат не сможет проникнуть сюда. Нас окружает лес, и лес будет нашей защитой.

Хоффман и Хойзингер переглянулись.

— Твой отец никогда не говорил с нами об этом, — внимательно глядя на Маркуса, произнес бургомистр.

— Он собирался выступить на Совете после своего возвращения, — ответил юноша. — Из Кленхейма ведут три дороги. Первая — на юг, к Магдебургу. Вторая — на восток, в сторону Лейпцигского тракта. Третья — в Рамельгау, к реке. Мы можем перекрыть все три, завалить их деревьями.

— Но как тогда мы сможем добраться до Магдебурга? — спросил Эшер. — Где будем покупать зерно и другие товары?

— Магдебург сгорел, мастер Фридрих.

— И что с того?! Сгорел, да не весь. Пройдет какое-то время, и там снова начнут торговать.

— Нельзя отрезать себя от остального мира, так мы обрекаем себя на голод, — поддержал Эшера казначей. — Тебе должно быть известно, молодой Эрлих, что больше половины всего продовольствия мы покупаем в Магдебурге и окрестных деревнях. Без этого Кленхейму не прожить. Именно об этом заботился твой отец, и именно поэтому он отправился в эту злосчастную поездку в Вольтерсдорф.

— Но ведь…

— Не перебивай. Знаю, о чем ты хочешь сказать, я сам только что говорил о том же. Сейчас у Кленхейма нет денег. Но это лишь потому, что прекратилась свечная торговля. Рано или поздно солдаты уйдут, и на этой земле будет восстановлен порядок. Неважно, кому отойдет Магдебург — лютеранам или католикам. Свечи нужны и тем и другим. Мы вряд ли дождемся возврата старых долгов, и доходы наши будут не те, что прежде. Но мы снова сможем торговать и поддерживать торговлей жизнь нашего города. Хочешь перекрыть дороги? Мы установим там сторожевые посты, удвоим стражу. Мы будем защищаться от солдат, будем стрелять в них, если потребуется. Но отгородиться от остального мира мы не можем.

Брови Маркуса сдвинулись к переносице.

— При всем уважении, господин Хойзингер… Я говорю не о том, что произойдет в будущем, а о том, как нам выжить, пока имперские отряды находятся в Магдебурге и окрестностях. Что, если в Кленхейме и вправду появится хотя бы полурота солдат, о чем говорил мастер Траубе? Даже если мы сумеем отбить их нападение, скольких жертв это будет стоить? И что мы предпримем, если на следующий день они снова появятся у наших ворот, но уже с достаточным подкреплением? Прошу вас, господин Хойзингер, вспомните того интенданта, который был здесь недавно. У него было под началом всего две дюжины мушкетеров, но мы все же подчинились ему. Не из страха — из благоразумия. И сейчас благоразумие заставляет нас укрыться от превосходящей силы, не попадаться врагу на глаза. Что касается торговли — мы не разорвем связи с внешним миром. Как только наступит момент, мы снова расчистим дороги, ведущие в Кленхейм.

— Глупости, — раздраженно махнул рукой казначей. — Никогда прежде такого не было.

Бургомистр кашлянул.

— Вообще-то такие вещи случались, хотя и довольно давно, — миролюбиво заметил он. — Я читал об этом в старых хрониках. Первый раз Кленхейм разрушал дороги примерно триста лет назад, во времена черной смерти, чтобы никто из чужаков не мог проникнуть в город и принести с собою болезнь. Второй раз это случилось в Шмалькальденскую войну[38], в правление Его Высочества Иоганна Альбрехта. Не берусь судить, какой урон был нанесен этим городской торговле, но в обоих случаях Кленхейм был отрезан от Магдебурга не меньше чем на полгода.

Казначей недовольно пригладил усы.

— Возможно, все так и было, — все более раздражаясь, пробормотал он. — Какая разница? Наверняка в те времена в Кленхейме было и запасов побольше, и людей поменьше, и земля могла прокормить всех. Но если мы поступим так сейчас, то будем голодать. Подумайте лучше об этом.

Он замолчал и с оскорбленным видом откинулся на спинку стула.

На башне ратуши зазвонили медные молоточки — два часа пополудни. Солнце спряталось за пришедшей с востока жирной, тяжелой тучей. В воздухе стоял запах высохшей луговой травы. Несмотря на открытые окна, в зале было очень душно. Бургомистр несколько раз доставал из кармана платок, чтобы вытереть с лица пот. Фридрих Эшер хрипло дышал, оттопырив слюнявую губу. Эрика Витштум обмахивалась чепцом, сложенным вдвое. Лангеман потихоньку вытащил из-за пазухи маленькую стеклянную бутыль, сделал глоток. Заметив это, бургомистр поморщился.

— Наше собрание затянулось, — сказал он. — Маркус, ты сказал нам все, что хотел?

Юноша отрицательно качнул головой.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел сообщить уважаемому собранию. Господин Хойзингер упомянул об угрозе голода, о том, что у нас нет необходимых запасов. Но все мы знаем, кто виноват в этом. Солдаты. Они обобрали всех нас. Они сожгли Магдебург, уничтожив тысячи невинных людей.

— Все это известно, Маркус, — устало произнес бургомистр.

— Да-да, Маркус, — пробасил Хагендорф. — Давай-ка к делу. А то, боюсь, нам придется здесь заночевать.

— Все, что есть у солдат, все, до последней пуговицы, до последней монеты в кошельке, — все это награблено, украдено у истинных владельцев. Мы можем отобрать у солдат то, что им не принадлежит. И это спасет нас от голода.

Услышав эти слова, Хойзингер подался вперед.

— Интересно, интересно, — глядя в глаза Маркусу, протянул он. — И как же это, по-твоему, сделать?

— Мы устроим засаду возле дороги. Будем нападать на проходящих мимо наемников, отбирать у них продовольствие, деньги и скот — все, что будет у них при себе.

Губы Хойзингера искривились, усы над ними затопорщились в разные стороны.

— Значит, ты предлагаешь нам заняться грабежом… Великолепно! Скажи-ка, Маркус, об этом ты тоже говорил со своим отцом?

— Отец здесь ни при чем, господин Хойзингер. То, что я предлагаю, вовсе не грабеж. Это единственный способ вернуть то, что было у нас отнято.

— Нет, это грабеж! — яростно выкрикнул Хойзингер, стукнув сухим кулачком по столу. — Как смеешь ты, юнец, в присутствии уважаемых людей города предлагать подобное?! Чтобы мы, почтенные бюргеры, вышли на большую дорогу? Святый Боже, я не верю своим ушам! Несколько столетий наши предки жили здесь, в Кленхейме, и гордились тем, что честным трудом сумели обеспечить себе достаток. Ты хочешь, чтобы мы забыли обо всем этом? Чтобы мы запятнали свои честные имена? Какое счастье, что твой отец не слышит тебя сейчас!

Лицо Маркуса сделалось белее мела.

— Подожди, Стефан, — примирительно произнес бургомистр. — Маркус печется не о своей выгоде, а о благе Кленхейма. Впрочем, предложение его и правда кажется довольно странным. Скажи, Маркус, как ты намереваешься отобрать у них деньги и прочее? Людей подобного сорта не так-то просто напугать.

— Мы не станем церемониться с ними, — с готовностью ответил Эрлих. — Если не отдадут по своей воле — поступим так, как они того заслуживают.

— Что ты имеешь в виду?

— Диких зверей убивают, господин бургомистр.

В зале сделалось очень тихо. Все сидели, ошеломленные, глядя на высокого узкоплечего юношу, стоящего перед столом советников. Те, кто заглядывал в зал через открытые окна, принялись о чем-то оживленно шептаться, и нельзя было разобрать, одобрение или осуждение было в этом торопливом шепоте.

— Мы — христиане, Маркус, — тихо произнес Хоффман. — Мы приняли крещение, поклялись блюсти Божьи заповеди.

— Солдаты — не люди. Мы не нарушим заповедь.

Бургомистр не сразу нашелся, что возразить. Рассеянным движением он пододвинул к себе чистый лист бумаги, провел по нему ладонью, отодвинул в сторону.

— Я понимаю, — наконец произнес он. — Ты говоришь так из чувства мести, из-за того, что случилось с твоим отцом… Вот только… Среди солдат и вправду есть много грабителей и убийц. Но среди них есть и честные люди. Вспомни, Маркус, ведь и твой старший брат тоже пошел в солдаты. Ты не боишься убить невиновного?

— Увидев рядом со своим домом волка, вы пристрелите его. И не будете разбирать, успел он причинить кому-то зло или еще нет.

Снова повисло молчание. Хойзингер саркастически усмехался, поглаживая густые усы. Фридрих Эшер потирал потную шею. Карл Траубе опустил глаза и внимательно рассматривал кончики своих пальцев.

Площадь перед ратушей накрыла густая синеватая тень, раздался легкий шелест — словно кто-то отодвинул в сторону занавеску, — и на землю посыпались крошечные холодные капли. Задрожали, затряслись от падающей воды длинные листья каштана, земля покрылась влажными темными точками. Толпившиеся возле ратуши люди бросились врассыпную, спасаясь от непогоды.

— Я не узнаю тебя, Маркус, — глядя на залитую дождем площадь, сказал Хоффман. — То, что ты предлагаешь нам, жестоко и глупо. Слишком глупо, чтобы всерьез это обсуждать.

— Но послушайте, господин бургомистр, — подался вперед юноша, — ведь так происходит всюду. Вспомните ту женщину, которая прибыла в город зимой. Она рассказывала про крестьян, которые убивают солдат, проходящих мимо их деревень. Убивают в отместку, убивают для того, чтобы вернуть украденное имущество. Мы — простые бюргеры, у нас нет ни кавалерии, ни пушек, нет никакого другого способа защитить себя. Мы не можем нападать на них в открытую — что ж, будем нападать из-за деревьев. Никто не будет знать об этом — кто вспомнит о затерянном в лесу городке? Мы перекроем дороги, мы будем в безопасности. И сумеем вернуть себе то, чего нас лишили. Прошу вас, отнеситесь серьезно к моим словам! Я не прошу многого. Дайте мне под начало десяток людей. Понадобится всего два-три дня, чтобы перекрыть дороги. А затем мы устроим засаду на Лейпцигском тракте. Солдаты много награбили в наших землях. Мы взыщем с них все долги.

— Довольно, Маркус! — Бургомистр тяжело поднялся со своего места, опираясь руками о крышку стола. — Многоуважаемые члены общины…

— Прошу, дайте мне договорить! — воскликнул Эрлих. — Прежде чем вы примете решение, выслушайте меня! Из-за нашей беспечности, из-за нашей приверженности прежним порядкам Кленхейм может погибнуть. Поймите это, наконец! Разве судьба Магдебурга ничему вас не научила?!

Советники сидели, пораженные его наглостью и его напором. Уже давно в этих стенах никто не произносил подобных речей.

— У нас нет выбора, — продолжал Маркус. — Наши запасы кончаются, и пополнить их негде. Глупо надеяться, что в мертвых деревнях что-то еще осталось, солдаты уже обшарили их сверху донизу. То, что я предлагаю, — наша единственная возможность спастись от голода. Бессмысленно уповать на Магдебург. Весь наш край теперь разорен, а те, кто виноват в этом, спокойно расхаживают по окрестным дорогам. Они думают, что они здесь хозяева и что им позволено все. Но ведь это не так! Эта земля принадлежит нам, и все ее богатства наши, наши по праву! Разве человек, в дом которого ворвался грабитель, не волен убить его и вернуть себе то, что было украдено? Разве это не справедливо?

— Тебе не кажется, что он метит на твое место? — шепнул Хоффману казначей. Тот лишь недовольно дернул щекой.

— Если во всей Германии не осталось власти и суда, который может нас защитить, значит, мы сами должны о себе позаботиться. Мы не имеем права сидеть сложа руки и ждать, пока голод и бесчинства солдат уничтожат Кленхейм. Я прошу всех, кто находится здесь, всех членов общины — задумайтесь! Сейчас мы решаем не только свою судьбу, но и судьбу своих близких, тех, кто доверился нам, тех, кто от нас зависит. Мы не можем обрекать их на голодную смерть. Мы не можем становиться палачами собственного города!

— И поэтому ты предлагаешь нам стать палачами для других? — спросил бургомистр.

Маркус рубанул ладонью воздух:

— Нет! Не палачами, а защитниками, вершителями справедливости! Всё, что есть у солдат, им не принадлежит. Все это отобрано у законных владельцев. Всё! И хлеб, и одежда, и талеры. Они убивают, грабят, угоняют скот и поджигают дома. Они слуги Сатаны, и наш христианский долг отомстить им за это. Ганс Келлер и мой отец — они погибли от рук солдат; наш город и вся земля вокруг покрыты их кровавыми отметинами. Вы правы, господин бургомистр, даже среди этих ублюдков могут иногда встретиться люди честные и порядочные. Но то, что они сотворили в Магдебурге, ставит их всех — всех! — вне закона, божеского и человеческого. После Магдебурга они утратили право называться людьми и не заслуживают ничего, кроме позорной смерти. Мы отберем у них то, что они украли, и спасем жизни честных людей. Свои собственные жизни!

— Убивать других, чтобы прокормить себя… Это удел зверей, Маркус.

Глаза юноши сверкнули:

— Если для защиты своего дома нужно стать зверем — я стану зверем! Если для спасения ребенка или женщины нужно стать зверем — я стану зверем! Зверь защищает себя, свое логово, своих детенышей — до конца, не боясь смерти, презирая страх. Он защищает тех, кого любит! И это ли не самое истинное проявление любви — выше слов, выше любых ухаживаний, — вступить в схватку и отдать жизнь ради того, кого любишь? Что может быть честнее и благороднее этого?! Если мы боремся за свой город, нам нечего стыдиться. Это наш долг и наше право! — Он стукнул кулаком по столу, так, что опрокинулась чернильница, и по поверхности стола разлилась черная маслянистая лужа. — Оглянитесь! Вокруг нас пустыня, выжженная, мертвая земля, и люди, которые ее населяют, — наши враги. Им нет дела до нас, до нашей памяти, наших святынь. При первой возможности они попытаются отнять то, что у нас есть. Вспомните интенданта, вспомните солдат, грабивших наши дома. У нас отняли деньги, имущество и еду — разве кто-то задумался хоть на миг, что станется с нами? А сейчас они хотят отнять наши жизни. И мы обязаны вступить с ними в схватку. Обязаны, чтобы выжить!!

Он замолчал. Его правая рука с побелевшим, стиснутым кулаком устало опустилась вниз.

— Теперь решайте, — тихо сказал он и медленно, не глядя ни на кого, вышел из зала.


* * * | Пламя Магдебурга | * * *