home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 22

Сорок ударов сердца. Пятьдесят. Тысяча.

Серая вода, серое небо, серые валуны на разбитой дороге. Каменный мост, стягивающий течение Майна, маленький домик смотрителя. Пурпурно-золотой лес распластал осыпающиеся крылья по берегам, словно огромная, умирающая от холода райская птица.

— Их перевозят в Цайль, — сказал Вильгельм, явившийся утром. — Обеих: Урсулу и Вейнтлетт.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил Альфред.

— Отец имеет привычку громко разговаривать, не закрывая при этом дверей, — криво усмехнувшись, ответил Вильгельм. — Их повезут по личному распоряжению Фёрнера. Сегодня, в три пополудни. Можно будет перехватить по дороге, я знаю подходящее место.

От чужого нагрудника кисло пахнет железом, ледяной страх смешан с обжигающим чувством надежды. Через несколько минут на дороге появится Томас: он должен предупредить, что карета едет. Вильгельм сказал, что обычно в таких случаях конвой состоит из пяти человек: один — в карете, двое — верхом. Еще один — на козлах, рядом с возницей.

— Значит, четверо против пятерых? — спросил Ханс.

— Трое, — спокойно ответил Пфюттер. — Я не поеду.

В тот вечер, когда они сидели в «Генрихе Святом» и чуть было не подрались с солдатами, Вильгельм сказал, что выступить против государственной власти — то же, что выступить против родного отца. Но сейчас, после долгих, томительных минут ожидания, Альфред думал иначе. Выступить против государственной власти — то же, что выйти одному на пустую дорогу и смотреть, как навстречу тебе движутся, стуча сандалиями, стальные когорты римского легиона. Солнце вспыхивает звездами на доспехах, над ровными рядами покачиваются деревянные выпрямленные ладони, значки манипул. Длань, которая простерлась над целым миром… Как можно противостоять им? Они сомнут хоть одного, хоть десяток, хоть сотню. Их броня отразит любую атаку, тяжелые, подбитые гвоздями калиги[107] втопчут соперника в грязь.

— Я не поеду, — повторил Вильгельм.

— Шутишь?

— Среди тех, кто сопровождает карету, могут быть знакомые и сослуживцы отца. Я не смогу выстрелить в них.

— Оставляешь грязную работу друзьям? — фыркнул Альфред. — Очень благородно, я тронут.

— Я не поеду, — повторил Вильгельм. — Буду ждать вас неподалеку, со свежими лошадьми. И помогу переправить дочерей Хаана в Нюрнберг, когда все закончится.

Черный дрозд с острым, янтарным клювом сел на ветку высокого тополя, взъерошил перья, настороженно поглядел на пустую дорогу. Никого. Может, оно и к лучшему. Пусть пройдет еще немного времени, пусть сердце привыкнет, перестанет биться так часто… Альфред стиснул зубы, а затем резко, одним движением вырвал из ножен клинок. Миланская сталь, литые полосы гарды. Этот клинок он приобрел в Болонье, три года назад. С тех пор шпага несколько раз резала чужие пальцы, и рассекала кожу, и на несколько пядей погружалась в человеческое тело — но никогда не отнимала жизнь. Должно быть, сегодня будет иначе.

— По дороге из Бамберга в Цайль есть каменный мост, — объяснял Вильгельм. — Возле него — домик смотрителя. Лучшего места нельзя придумать. Вы обезоружите смотрителя и двух солдат, которые будут с ним. И станете ждать.

— Сколько у нас времени?

— Мало. Вечером, до наступления темноты, все прилегающие к Бамбергу дороги объезжает конный патруль.

И они ждали. Смотрителя и солдат Ханс связал, заткнул им рты тряпкой, спрятал в чулане. Полежат несколько часов и очухаются, ничего с ними не будет. Пусть отдыхают, пока поработает их арсенал. Два шлема и два нагрудника. Два пистолета и одна старая аркебуза. Три пороховницы и мешочек с двадцатью пулями. Если прибавить к этому пистолеты, которые привез с собой Томас, и их с Хансом шпаги, получается и вовсе не плохо.

Рогатку, перегораживающую путь, они протащили немного вперед. Карета доедет до нее и остановится. И тогда Томас, который спрячется в доме смотрителя, окажется у них позади, перекроет путь к отступлению. Что дальше? Несколько вопросов, чтобы удостовериться, что в карете находятся те, кто им нужен. Затем — выстрелы в лошадей.

Сорок ударов сердца.

— Не бледней, Альф, — сказал Ханс. Выглядел он довольно нелепо: криво сидящий нагрудник, слишком маленький шлем, старые, стоптанные сапоги. — Знаешь, как говорил в таких случаях мой отец? Швырнем камень — потом посмотрим, куда попадет.

Лицо Ханса было багровым от напряжения, на лбу выступили крохотные капли пота. Но он все равно улыбался, постоянно сдвигая назад тесный шлем с выступающим стальным гребнем.

— Отец участвовал в Юлихской войне[108], — продолжал он, — прослужил два года. Вокруг него людям резали жилы и дырявили черепа, а он вернулся целый и невредимый, и с кожей без шрамов. Наверное, это судьба — как думаешь? Кому-то суждено сдохнуть от обычной простуды, а кто-то невредимым пройдет по горящей земле.

Топот копыт. Предательски задрожал воздух.

— Они едут, — коротко сказал Томас, спрыгивая с седла и отводя лошадь в сторону. Свежий багровый шрам пересекал его щеку. — Двое всадников, двое на козлах.

— И еще один или двое в карете, — кивнул Альфред. — Они тебя видели?

— Нет. Я смотрел из укрытия.

— Хорошо. Как скоро они появятся здесь?

— Десять минут. Вряд ли больше.

Багровый молот

Всадники показались на дороге через четверть часа. Береты с орлиными перьями, черные плащи епископской стражи с намалеванным огненно-рыжим кольцом. Усталые кони, отрешенные лица людей. Чуть позади тащился бурый, рассохшийся сундук арестантской кареты.

Альфред вышел вперед, поднял руку в кожаной солдатской перчатке.

— Стой!

Всадники натянули вожжи, придерживая лошадей. Тот, что ехал впереди, крикнул:

— Освободи дорогу, болван!

— Это с какой еще стати? — стараясь, чтобы голос звучал достаточно грубо и нагло, ответил Альфред. — Мостовую пошлину должны платить все!

— Наш груз пошлиной не облагается, — хохотнул всадник. — Так что убирай с дороги эту штуковину, да поживее!

И он указал на перегородившую путь рогатку.

Альфред вытянул из-за пояса пистолет.

— Говорите, кто вы и куда едете. Или будем стрелять.

— Видишь это? — спросил всадник, приложив палец к огненному кольцу на левой стороне плаща. — Задержишь нас хоть еще на минуту — отправим в подвал.

Альфред щелкнул пистолетным замком, то же сделал и Ханс. Холодный ветер шевелил черные плащи стражников и конские гривы. Секунды падали вниз острыми вороньими перьями.

— Приказ Фридриха Фёрнера, — процедил солдат, ощупывая их взглядом. — Везем двух колдуний в Цайль.

У Альфреда сжалось сердце. Вильгельм не ошибся. Урсула в карете, внутри, может быть, она даже слышит его. Она здесь, она рядом, и он сумеет ее спасти, вырвать ее из когтей трупоедов, именующих себя докторами права и судьями. Он спасет прекрасную деву из лап дракона — почти как в сказках, которые так любил читать ее брат…

Альфред больше не боялся, что Урсула умрет, — ведь ради нее он готов отдать свою жизнь. Он не боялся, что кто-то сможет ее обидеть, — ведь он теперь рядом, он защитит ее. Больше всего он боялся, что увидит на ее лице следы увечий. Шрамы, пятна ожогов. Даже волосы, остриженные грубыми ножницами цирюльника, — даже это обезобразит ее. Он думал об этом, не переставая. Впрочем, иногда ему казалось, что страдание не властно над Урсулой Хаан. Ее волю не подчинить. Она посмеется над палачами и выйдет из застенка несломленной, еще более чистой и гордой, чем прежде, — истинная дочь своего отца.

— Покажите приказ, — хрипло произнес он. — Если все верно — пропустим.

«Как только протянет бумагу — сдерну его с седла», — подумал он, обменявшись взглядами с Хансом.

Солдат с удивлением посмотрел на них, недобро прищурился. У него были странного цвета глаза: как будто несколько капель небесно-голубого индиго размешали в грязной мыльной воде.

В следующую секунду он схватился за пистолетную рукоять.

Удар сердца — оглушительный, тяжелый и сильный, как удар тарана в запертые ворота.

Сразу за этим — три выстрела, дымящиеся ноздри разряженных пистолетов, ржание раненых лошадей. Мыльноглазый упал на землю, выкатился из седла. Его спутники — схватили оружие.

— Спокойно! — крикнул Альфред солдатам. Томас целил в них из окна, Ханс вытащил из-за пояса второй пистолет. — Не делайте глупостей и останетесь живы.

— Чего ты хочешь? — спросил мыльноглазый, тяжело поднимаясь с земли, отряхивая колени. Его лошадь лежала на боку, раздувая живот с сочащимся багрово-черным пятном. Еще один всадник — тот, что был за каретой, лежал на земле неподвижно. При падении с лошади он сломал себе шею.

— Вы отпустите их.

— Их? — переспросил солдат, распрямляясь.

— Тех, кто в карете. — Пальцы Альфреда немного дрожали. Чтобы унять эту дрожь, он положил руку на эфес шпаги. — И отправитесь дальше.

— Вот как, — усмехнулся солдат. — В таком случае…

Его шпага с визгом вылетела из ножен, клинок устремился вперед, целя Альфреду в грудь. В последнюю секунду тот успел отразить внезапный удар. Несколько мгновений спустя их клинки уже яростно грызлись между собой, рисуя в воздухе неровные петли, высекая искры, оставляя друг другу зазубрины. Рубящие удары, уколы, острая сталь, наткнувшаяся на прочные кольца эфеса. Альфред замешкался, и в ту же секунду солдат ударил его в лицо кулаком. Молодой Юниус устоял на ногах, пригнулся, из всех сил отражая яростные атаки мыльноглазого. Сердце в его груди разрослось, билось, как зверь в капкане.

Вдруг произошло нечто странное. Мыльноглазый, несколько раз рубанув клинком и заставив Альфреда отступить, вдруг повернулся и прыжками побежал обратно к карете. Энгер нацелил на него пистолет, но в этот самый момент стражник, сидевший на козлах, выстрелил в него. Пуля ударила Ханса пониже груди, его губы дрогнули и побелели. Но, прежде чем упасть на сухую траву, он успел нажать на спусковой крючок.

Легкое дуновение ветра, несколько крупинок песка, упавших вниз в стеклянных полушариях невидимых песочных часов. Потемневший лик неба, оскверненного пороховой гарью. Поверхность реки, переливающаяся, как шершавая кожа змеи.

Ханс Энгер лежал на спине, силясь подняться. Лицо его сделалось бледно-серым, голубоватые тени выступили вокруг глаз. В нескольких шагах от него лежали на траве мертвецы: тот, первый, что сломал себе шею при падении с лошади; другой, которого Ханс застрелил; третий — которому Томас раздробил череп пулей из аркебузы. «Осталось двое, — подумал Альфред, выпрямляясь, глядя на стоящую перед ним карету. — Остался последний шаг».

В следующую секунду дверца кареты распахнулась, и он увидел Урсулу.

Девушка ступала осторожно, словно по льду. Серая вытертая накидка, кандалы, отвратительно позвякивающие на тонких руках. Кинжал мыльноглазого был плотно прижат к ее горлу.

Урсула не изменилась. Почти. Волосы ее по-прежнему были длинными, окаймляли лоб медной, густой волной. Ни на лице, ни на руках, ни на шее не было багровых следов, рубцов и ожогов — ничего подобного. Разве только сгорбленные плечи, и кандалы, и нелепая накидка в заплатах…

Сколько раз он представлял себе, как увидит ее снова. И вот — увидел. И сердце его закричало от боли, словно кто-то с размаху наступил на него сапогом.

В ее взгляде больше не было прежней Урсулы. Не было насмешки, и дерзости, и гордой, осознающей себя красоты. Не было девушки, которая в тот вечер — в тот самый вечер, когда тепло камина и кровь виноградной лозы в последний раз согревали семью Георга Адама Хаана, — сидела за ужином рядом с ним. Ничего не было. Только пустота и безумная боль, навсегда отравившая воду в прозрачных, озерных глазах.

— Отпусти ее, — прохрипел Альфред, глядя на ухмыляющегося солдата. — Отпусти, и останешься жив.

— Я останусь жив в любом случае, — воркующим голосом отвечал тот, прижимаясь к щеке девушки. — Вы не посмеете выстрелить. Так? Конечно же так. Слишком большой риск. Промахнетесь — и я перережу ей горлышко, эту нежную, птичью шейку. А может, будет еще веселее… Выстрелите в меня — попадете в нее. В грудь. В висок. Или в глаз. Боюсь, после этого кому-то из вас очень захочется смастерить себе петлю.

Пока он разглагольствовал, второй солдат вывел из кареты Веронику Хаан. Плаща на солдате не было — только стянутые ремнями половинки кирасы на груди и спине, желтая замшевая куртка и воротник, серый от въевшейся грязи.

Томас шагнул вперед.

— Стой, где стоишь, — растягивая углы рта, сказал мыльноглазый.

— А если нет? — спросил Ханс. Он по-прежнему сидел на земле, зажимая рану. Правая половина его куртки потемнела, стала блестящей.

— Печали этого мира умножатся, — с шутовским и вместе с тем очень злым выражением ответил солдат. — Мы ведь все дорожим ее жизнью, верно?

— Она дочь канцлера, — все так же хрипло проговорил Альфред. — Ты не посмеешь.

— Дочь канцлера? — переспросил солдат. — Ты ошибся. Она всего лишь ведьма. Нечеловек, тварь, которую скоро отправят в печь и сожгут, как ольховую ветку.

Томас бросился вперед, но в следующую секунду остановился. Коротким движением мыльноглазый ткнул шею Урсулы. Алый дрожащий ручеек побежал ей за воротник. Девушка всхлипнула.

— Если кто-то из вас, — медленно и отчетливо произнес солдат, обводя их взглядом, — приблизится хоть на полдюйма, я проткну ей глотку и согрею пальцы в ее крови.

— Мы заплатим, — тихо сказал Ханс. — Зачем тебе рисковать?

— Верну ее в Бамберг — и получу много больше, — возразил солдат. Он смотрел на друзей и медленно пятился назад, к лошади, продолжая прижимать лезвие к окровавленному горлу Урсулы. — Зачем мне бесовское золото? Я получу свою награду из чистых рук.

Они стояли, бессильно глядя, как солдаты отступают назад, как подрагивают в их руках серые клинья ножей.

Лицо Томаса было застывшим, неживым, как старый могильный камень. Пальцы стискивали аркебузу, на щеках прыгали комки желваков. В какой-то момент солдат, что держал Веронику, замешкался, повернулся к Томасу спиной. В ту же секунду раздался выстрел. Шею солдата разорвало пулей. Он рухнул на землю, словно пустой холщовый мешок. Вероника стояла на месте, втянув голову в плечи, не замечая, как чужая кровь темными каплями стекает вниз по ее лбу.

— Решили поиграть? — быстро проговорил мыльноглазый. Жирный коричневый ил поднимался со дна его светлых зрачков. — Со мной этот номер не выйдет. Клянусь девятью небесами и девятью преисподними, вы ее не получите. Она отправится со мной. В Бамберг или пред очи святого Петра.

Альфред вдруг вспомнил, как зовут этого солдата. Адам Блюмсфельд, капрал. Он часто стоял в оцеплении во время казней, он был одним из тех, кто пришел арестовать Катарину Хаан и ее детей.

— Что ты можешь сделать? — сдавленно проговорил Ханс, приподнимаясь на локте. — Стоит тебе повернуться спиной — и получишь пулю. Нас трое, а ты один.

— Я могу подождать.

— Подождать темноты? Ты даже не сможешь услышать, как мы встанем у тебя за спиной.

— Я могу подождать темноты. А вы — нет. По распоряжению ее дорогого папаши, — он скосил глаза в сторону Урсулы, — все дороги на расстоянии двадцати миль от Бамберга охраняют конные патрули. Они проезжают здесь дважды. Утром и вечером, по наступлении сумерек. Я могу подождать. И увезу в Бамберг обеих.

— Ты лжешь.

— Приложи ухо к земле, и ты услышишь стук конских копыт. Шесть всадников в стальной броне, с пистолетами и палашами. Надеюсь, они не убьют вас сразу, а затравят, как охотники травят оленя.

Альфред чувствовал, как холодеют его пальцы, как ледяной пот бежит по спине. Сердце, что стучало так часто всего несколько минут назад, рвалось вперед, подстегиваемое надеждой, билось теперь слабо и обреченно — так бьется оно в груди умирающего старика. Он не может позволить ему забрать Урсулу. Он не может ждать. Все было бы по-другому, если бы он не любил ее… Но он не сможет выстрелить, зная, что пуля ранит ее. Глупо, не правда ли? Разве вред, который может причинить жалкая пуля, можно сравнить с тем кошмаром, который ожидает Урсулу в тюрьме? Разум кричал ему: действуй, не медли! Сердце шептало: ты видишь ее в последний раз.

— У этой истории будет забавный конец, — скривив рот улыбкой, произнес мыльноглазый. — Заговорщиков, поднявших руку на солдат князя-епископа, сожгут вместе с теми, кого они пожелали спасти.

Только сейчас Альфред обратил внимание, как изменился голос солдата — стал резким, гнусавым, надтреснутым, как звук грубой пастушьей дудки.

Ханс что-то ответил ему. Но что именно — Альфред не слышал. В глазах потемнело, свинцовая тяжесть заполнила все.

Стиснув ладонями виски, он рухнул на землю.


Глава 21 | Багровый молот | Глава 23