home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПЯТЬ

Бытует мнение, что у засыпания, потери сознания и, следовательно, пробуждения много промежуточных уровней. В плену восхитительного спокойного дурмана, лежа в тепле и неге, как младенец, которого заботливо спеленали няньки, но не так, как он, а обхватив себя руками и свернувшись калачиком, было так легко и приятно выискивать в рыжеватой темноте за тесно сомкнутыми веками пути, ведущие за пределы возможного и назад.

Подчас удается заснуть почти сразу: тогда на это уходят считанные минуты. Но так же легко и проснуться: вздрогнуть от неожиданности, мотнуть головой и соскользнуть обратно в явь, где прошло лишь краткое мгновение. Иногда заранее известно, сколько сна ты можешь себе позволить, от нескольких минут до получаса и более; знание это делает промежутки забытья краткими, как бы регулирует их длительность. Случается и классический глубокий сон, именно о нем обычно говорят, желая спокойной ночи; к некоторым он рано или поздно приходит, какие бы посторонние обстоятельства ни вмешивались в распорядок дня — от сдвига внутренних часов из-за ночной вахты до наркотического опьянения и неприятно яркого уличного света.

В руках врачей или после жестокого удара по голове, после которого и собственное-то имя едва припоминается, можно испытать и состояние глубокой потери сознания. Людям случается впадать в кому, некоторые соскальзывают в эту пропасть постепенно — странное же это, должно быть, ощущение! Впрочем, за последние несколько столетий такие случаи стали редкостью, как и состояние псевдосна при полетах в глубоком космосе, когда замороженных пассажиров, чьи тела едва удерживают дыхание жизни, на несколько лет или даже десятилетий погружают в беспробудный мертвый сон без сновидений, называемый гибернацией, а потом возвращают к обычному существованию в конечном пункте полета. Находились у таких путешественников и отважные товарищи по несчастью, которые рисковали пройти через подобную процедуру дома, ожидая, пока медицина отыщет средство борьбы с их неизлечимой болезнью. Ей подумалось, что пробуждение после такого забытья должно сопровождаться еще более странными переживаниями.

Она ощутила настойчивое желание двигаться, перевернуться с боку на бок в постели, словно отлежала одну сторону тела.

Все ее тело, однако, казалось очень легким, почти невесомым.

Стоило ей поймать себя на такой мысли, как оно постепенно, практически незаметно, сделалось тяжелей и обрело привычный вес.

Она испустила долгий вздох облегчения и повернулась на другой бок, все еще не решаясь открыть глаза. У нее было странное чувство, что место это совсем не похоже на все, где ей привычно находиться. Но ее это как-то не заботило.

Обычно, очутившись в подобной ситуации, она чувствовала себя немного не в своей тарелке, а иногда и совсем скверно, но не сейчас. Откуда-то ей стало известно, что место, где она очутилась, безопасно, что о ней тут позаботятся и не обидят.

Ей было хорошо. Очень хорошо. Нет, на самом деле.

Она покрутила в голове эту мысль. Ей пришлось признать, что она никогда еще не чувствовала себя настолько хорошо, такой счастливой, в такой безопасности. Она почувствовала, что непроизвольно хмурится. Да ладно, сказала она себе, не может такого быть. Наверняка со мной такое уже случалось прежде. К некоторому раздражению, она едва сумела припомнить, когда же такое было. Наверное, еще на руках мамы, в далеком детстве. Совсем младенцем.

Она понимала, что, стоит вполне проснуться, она вспомнит все как следует. Но в то время как одна часть ее сознания хотела проснуться, доискаться ответа на этот вопрос и все как-то разложить по полочкам, другой ничего не хотелось, кроме самых простых занятий: лежать тут, плавать на волнах подступающего и отступающего сна и лениво припоминать, когда же она в последний раз была так счастлива и беззаботна. Это ощущение ей было хорошо знакомо. Каждое утро, прежде чем проснуться и встать лицом к лицу с реальностью и обязанностями, какие та на нее возлагала, она переживала нечто подобное. Если везло, ей и вправду удавалось выспаться, как дитяти: спокойным, глубоким сном, куда ничто постороннее не врывалось. Но потом ей приходилось проснуться, хотела она того или нет. И на нее разом наваливались вся тяжесть повседневности, все давние обиды, вся жестокость, с которой она сталкивалась, все несправедливое обхождение, которого, так сказать, удостаивалась. Обыкновенно одна только мысль обо всех этих неприятностях бесцеремонно стягивала с ее разума флер счастья и легкости.

Она снова вздохнула. Глубоко, всей грудью вдохнула воздух и почти сразу выдохнула, с горечью провожая безвозвратно ускользающую дрему.

Одеяло, которым ее укрыли, оказалось неправдоподобно мягким и легким, почти неощутимым. Оно обернулось вокруг ее обнаженного тела, когда она завершила выдох и потянулась под этим теплым покровом. Даже Господу, наверное, не доводилось так нежиться.

И тут у нее перехватило дух. В голове возникло видение чего-то ужасного, чье-то лицо, вызвавшее в ней непреодолимый страх.

Прежде чем она успела вполне осознать, что это такое, оно исчезло без следа. Гнев, страх и горечь растаяли, как дым.

Чего бы она мгновением раньше ни опасалась, теперь это не представляло никакой угрозы. Отлично, только и подумала она.

Теперь-то и вправду пора вставать, сказала она себе.

Она приоткрыла глаза и обнаружила, что лежит на белых прохладных простынях, разметавшись по широченной кровати, в большой комнате с высокими окнами. Окна были распахнуты, но прикрыты белыми, тонкими, полупрозрачными занавесками. Потолок тоже располагался очень высоко. Теплый, напоенный цветочными ароматами ветерок гулял по комнате. Сквозь ткань занавесок и щелки меж оконных створок слабо просвечивало солнце.

В изножье она заметила нечто вроде слабо посверкивавшего расплывчатого облачка. Под ее взглядом облачко сделалось плотнее, и из него выплыло слово СИМУЛЯЦИЯ.

Симуляция?

Она села на постели, поморгала и протерла глаза. Потом снова огляделась кругом. Теперь изображение комнаты на сетчатке обрело четкость. Комната выглядела абсолютно, совершенно реальной. Но комната ее больше не интересовала.

Она внимательнее вгляделась в то, что промелькнуло перед ней, когда мгновением раньше она подняла руки и ладони к глазам. У нее глуповато раскрылся рот и отвисла челюсть.

Она очень медленно повторила это движение. Поднесла руки так близко к лицу, как только сумела. Повернула их тыльной стороной к глазам, осмотрела еще и еще раз. Потом перешла к ладоням и запястьям. Не удовлетворившись этим, скосила глаза, исследуя щеки и груди.

Откинувшись на постели, она подтянулась к изголовью, оперлась о него спиной, отбросила одеяло и уставилась на свое обнаженное тело.

Она снова подняла руки к лицу и пристально осмотрела каждую фалангу каждого пальца. Исследовала ногти, поднося их к глазам все ближе и пытаясь разглядеть то, что всегда было маленьким, но тем не менее доступным невооруженному глазу.

Наконец она оставила это занятие. Теперь ее взгляд стал блуждающим.

Она соскочила с постели — слово СИМУЛЯЦИЯ оставалось на прежнем месте, но она могла видеть его боковым зрением.

Между двух высоких узких окон, полуприкрытых вяло колыхавшимися занавесями, стояло зеркало в полный рост. Она подбежала к нему и уставилась на свое отражение.

И на лице тоже ни следа.

Она осмотрела свое тело.

Во-первых, кожа была неправильного цвета. Не цвета дымоходной сажи, а... она понятия не имела, как правильно называется этот оттенок. Грязно-золотой? Цвет речного ила? Оттенок солнечного заката, каким он виден через слой загрязненного выхлопами воздуха?

Это уже было скверно, однако худшее ожидало ее впереди.

— Мать вашу перемать, где мои инталии[5]? — сказал кто-то. Спустя миг она сообразила, что это был ее собственный голос.

Она смотрела на красивую обнаженную светлокожую девушку, стоявшую прямо перед ней. На теле девушки не было ни одной татуировки, а вокруг ступней крутилось слово СИМУЛЯЦИЯ.

Девушка была чем-то похожа на нее. Может быть, телосложением и костной структурой. Но и они были, в целом, вполне обычны.

Лишенная татуировок кожа была красновато-золотого оттенка. Неправильного оттенка. То же относилось и к волосам: слишком длинным, слишком темным.

СИМУЛЯЦИЯ, настаивало слово. Она стукнула кулаком по раме зеркала, испытав положенную тупую боль, и со свистом выдохнула теплый ароматный воздух сквозь крепко сжатые зубы. На зубах, между прочим, тоже не было отметин. И на белках глаз. Они вообще были какие-то не такие: чересчур безупречные в своей белизне.

От удара зеркало слегка покачнулось. Стекло, рама и подставка передвинулись на пару миллиметров по деревянному полу, отполированному до столь же зеркального блеска. От этого угол, под которым она видела своего двойника, чуть-чуть изменился.

— Так-так-так, — пробормотала она, погрозила кому-то кулаком, подбежала к ближнему окну и, отодвинув занавеску, выглянула наружу.

Она выглядывала с окаймленного балюстрадой балкона второго этажа.

Перед ней расстилался залитый солнцем пейзаж — элегантно подстриженные зеленые и синие деревья, бледно-желтые и зеленоватые травы, чуть дальше — слегка затуманенные лесистые холмы, а еще дальше — терявшиеся в синеватой дымке горы. Высочайшие из пиков сверкали снежной белизной.

С одной стороны от нее текла речка, переливаясь и сверкая в лучах желтовато-белого солнца; на лужке мирно паслось стало низкорослых животных, покрытых темной шерстью.

Некоторое время она пристально рассматривала открывшуюся картину. Затем сделала шаг назад, поймала занавесь за бахрому и сгребла ее низ в охапку. Поднесла к глазам и внимательно исследовала ткань, поражаясь почти микроскопической точности плетения. За ее спиной были другие окна, как открытые, так и забранные ставнями, и она видела, как множатся в них ее отражения. Она тряхнула головой, испытав непередаваемо странное ощущение, когда в движение пришли густые длинные пряди волос.

Она вышла на балкон, опустилась на колено и провела двумя собранными в щепоть пальцами по широким перилам из красноватого камня. Кончики пальцев ощутили шероховатость песчаника. Когда она отняла пальцы и потерла ими друг о друга, это ощущение частично сохранилось. Она поднесла пальцы к ноздрям и обнюхала. Они пахли камнем.

Но...

СИМУЛЯЦИЯ, настаивало слово.

Она еще раз глубоко вздохнула, теперь скорей разочарованно, и воззрилась в небеса. Маленькие пушистые белые облачка плыли по небосклону.

Она уже бывала в симуляциях, погружалась в виртуальные среды. Но для этого приходилось частично одурманивать себя специальными химическими препаратами и домысливать мелкие детали. Ничего столь неправдоподобно реалистичного она прежде не видела. Симуляторы, где ей повезло побывать, напоминали не реальность, а цветной сон, временами имитация представлялась вполне убедительной, но стоило неосторожно отвести взгляд — и картинка распадалась на пиксели, зерна, фракталы и черт знает что еще. Все эти недочеты, несообразности, торчащие наружу хвосты было оскорбительно легко обнаружить. Но то, что она созерцала — слышала, обоняла, воспринимала всеми чувствами — сейчас, казалось невероятно, непререкаемо реальным. Ей на миг стало плохо от осознания этого факта — голову тошнотно повело. Но зрение прояснилось, прежде чем она пошатнулась и начала бы оседать на пол.

И все же она знала: что-то не так. Небо слишком синее, солнечный свет слишком золотистый, размывание заднего плана — холмов и гор — недостаточно точно воспроизводило реальный пейзаж ее родной планеты; она чувствовала себя в точности так, как должна была, ощущала себя собой... но это тело без отметин и татуировок, безупречное, совершенное, заставляло ее чувствовать себя более нагой, чем когда бы то ни было в жизни. Никаких инталий. Никаких татуировок. Вообще ни одной отметины на всем теле. Это и было самым очевидным указанием на то, что все вокруг нереально.

Было и второе указание: это слово, подсвеченное красным, парившее на краю поля зрения. СИМУЛЯЦИЯ. Ну что ж, если тебе и нужны были какие-то доказательства — вот они, подумала она.

Не решаясь уйти с балкона, она снова обвела взглядом все вокруг, насколько хватало глаз. На что похоже это здание? Просто большой, хотя и богато украшенный дом из красного песчаника со множеством высоких окон; несколько башенок и эркеров, усыпанная мелкой галькой круговая дорожка. Внимательно прислушавшись и задержав дыхание, она услышала звуки — то, что могло быть шумом ветра в кронах ближайших деревьев, высокими жалобными криками птиц и слабым мычанием стада маленьких черношерстных животных, что паслись на дальнем лугу.

Она наконец вернулась в спальню и какое-то время просто стояла, наслаждаясь тишиной.

— Ну ладно, это симуляция, — сказала она в пространство, прочистив горло. — А тут вообще есть с кем поговорить?

Ответа не последовало. Она набрала воздуху в грудь, готовясь продолжить монолог, но тут кто-то негромко постучал в одну из широких деревянных дверей комнаты.

— Кто там? — крикнула она.

— Мое имя Сенсия, — сказал голос из-за двери. Приятный женский голос. Ей показалось, что женщина эта уже в возрасте... и улыбается. У нее была когда-то любимая тетушка, голос которой звучал в точности так же. Конечно, тетушка не умела говорить так чисто и красиво.

— Ой, погодите секундочку, — она представила себя одетой в простое длинное белое платье. Ничего не случилось. Она оставалась обнаженной.

Однако у двери возникло что-то вроде высокого деревянного одежного шкафа. Она метнулась к нему и распахнула дверцы, сама себе удивляясь. Это же симулятор. Она даже выглядит не так, как всегда, к тому же она никогда особенно не следила за своей физической формой — а с чего бы Инталиям об этом переживать? Ей на миг стало весело и почти сразу же — грустно.

Все же без татуировок она чувствовала себя непривычно голой и, кроме того, подозревала, что обязана соответствовать внутреннему распорядку этой симуляции: все вокруг выглядело очень изысканным и дорогим.

В гардеробном шкафчике нашлось несколько великолепных, но, пожалуй, слишком цветастых платьев. Она выбрала простое темно-синее, походившее скорей на халат. Судя по тактильным ощущениям, платье было сделано из того же материала, что и необыкновенно мягкое одеяло, которым она прежде укрывалась. Она подбежала к двери, на миг остановилась, чтобы снова прочистить горло, одернула платье и повернула ручку.

— Здравствуйте, — вежливо сказала начинавшая стариться женщина снаружи.

Женщина выглядела как-то простовато, но излучала доброту и радушие. За спиной гостьи она увидела просторный зал со множеством дверей по одну сторону и балюстрад, выходивших еще в какой-то зал второго уровня, по другую.

— Я могу войти?

У женщины оказались стянутые узлом седоватые волосы и лучистые зеленые глаза. На гостье был простой темный костюм без украшений.

— Д-да, конечно, — ответила она.

Сенсия огляделась и хлопнула в ладоши (руки казались слабыми и хрупкими).

— Пойдем посидим снаружи? Я закажу напитки.

Совместными усилиями они перетащили пару тяжелых парчовых стульев на самый большой балкон и с облегчением уселись там.

Она поймала себя на мысли: Ее глаза широко открыты, а она ведь смотрит на солнце. Настоящий человек уже давно бы прищурился, нет?

На балконном выступе затеяли свару две синих птички: они то и дело налетали друг на друга, шумно чирикая, вспархивая с балкона, сталкиваясь в воздухе и снова опускаясь.

Сенсия тепло усмехнулась и снова хлопнула в ладоши.

— Итак, — начала гостья, — мы в симуляции.

— Я уже догадалась, — ответила она. Действительно, слово это было, казалось, оттиснуто на ногах сидевшей напротив женщины.

— Это можно убрать, — сказала Сенсия. Слово исчезло. Конечно, она отдавала себе отчет, что находится под чьим-то неустанным контролем — это же был сим. Но ей все равно стало страшновато. Сенсия подвинулась ближе и села прямо.

— Извините, если моя просьба покажется вам чуточку странной... но мне правда чертовски хочется узнать ваше имя.

Она непонимающе уставилась на собеседницу. Но тут же, как по команде, принялась вспоминать.

Мое имя?

— Ледедже Юбрек, — выпалила она с облегчением. Конечно же.

— Спасибо, — сказала Сенсия и поглядела вверх, где чирикали и дрались маленькие птицы. Шум прекратился. В следующую секунду птички слетели вниз, уселись на один из пальцев Сенсии и разлетелись в противоположных направлениях.

— Откуда вы?

И еще одна почти неощутимая задержка мысли.

— Э-э... из свиты Вепперса, — сказала она.

Вепперс. Как странно — думать о нем без страха, точно все это случилось с ней в другой жизни, куда она не обязана возвращаться.

Она продолжала думать о нем, вертела эту мысль так и сяк, но страх все не приходил. Она попыталась вспомнить, что же такое с ней происходило, прежде чем она очутилась в этом месте, и не смогла. Как если бы значительная часть ее личности оставалась скрытой, засекреченной.

— Я родилась в Убруатере и выросла в главном доме поместья Эсперсиум, — доложила она Сенсии. — Впоследствии я преимущественно жила в Убруатере и Эсперсиуме, но бывала и в других местах, куда Вепперсу было угодно меня отвезти.

Сенсия покивала, глядя вдаль.

— Ага! — сказала она и выпрямилась.

По губам женщины скользнула улыбка.

— Убруатер. Сичульт. Система Квайн. Рупринское скопление. Рукав 1-1, окраинная приверхушечная зона.

Ледедже узнала слово «Квайн» — то было имя Солнца, которым предпочитали пользоваться остальные обитатели Галактики. Ей случалось слышать и термин «Рупринское скопление». Но что может означать «Рукав 1-1, окраинная приверхушечная зона», она не имела никакого представления.

— Что это за место? — поинтересовалась она, когда из комнаты выплыл маленький лоток для напитков странной, утончавшейся книзу формы; на лотке стояли бокалы и кувшинчик с бледно-зеленой жидкостью, в котором плавали кусочки льда.

После этого устройство застыло между стульев, так что теперь его можно было использовать как стол.

Сенсия разлила напиток по бокалам.

— Если быть точной, — сказала она медленно, снова откинувшись на спинку стула и потягивая свой напиток, — вы находитесь в узловом вычислительном субстрате всесистемника Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, который сейчас перемещается по Лиавитцианскому Пузырю и находится в области, называемой Вращательное Ухо Бога.

Ледедже поняла не все из услышанного, но постаралась внимательно обдумать слова Сенсии.

— Всесистемника? — уточнила она. — Это какое-то устройство? Вроде Колеса?

Ожидая ответа, она пригубила напиток. Бледно-зеленая жидкость была сладковатого вкуса и, насколько она могла определить, не содержала алкоголя.

Сенсия неуверенно улыбнулась.

— Колеса?

— Ну, вы же знаете. Колеса, — повторила Ледедже, на сей раз внимательно следя за реакцией собеседницы. То, что она списала было на случайное непонимание, могло свидетельствовать о чем-то большем.

Как может эта женщина не знать, что такое Колесо?

Лицо Сенсии наконец прояснилось.

— Ах, Колесо! Ну да, разумеется. Это такая особенная штука, вы еще пишете ее с большой буквы К. Да-да, разумеется. Я должна была догадаться. — Она снова уставилась вдаль, чем-то разочарованная. — О да, это поистине восхитительное устройство...

Она покачала головой.

— Нет. Нет, всесистемник гораздо больше Колеса. Это корабль класса «Плита», его длина составляет около сотни километров, считая от края до края внешнего силового поля, а высота — около четырех кликов, если учитывать только корпус без разнообразных надстроек. Он весит около шести триллионов тонн, хотя точное определение его массы представляется затруднительным — в двигателях сосредоточено значительное количество экзоматерии. На борту сейчас находится примерно двести миллионов человек.

Она слегка улыбнулась.

— Это не считая тех, кто погружен в виртуальные среды.

— Как, вы сказали, называется корабль?

Смысл апатичной маеты в анахоретовых фантазиях, — передернула плечами Сенсия. — Собственно, мое имя является производным от имени самого корабля[6]. Я корабельный аватар.

Ледедже внезапно прошиб пот.

— Это похоже на имя корабля Культуры, — пробормотала она.

Сенсия пронзила ее взглядом. Вот теперь она, кажется, на самом деле удивилась.

— Помилуйте, сударыня, — сказала она полушутя. — Хотите сказать, вы даже не подозревали, что находитесь на борту корабля Культуры — более того, в самой Культуре? Я удивляюсь, что вы еще сравнительно спокойны. А где вы предполагали себя обнаружить?

Ледедже замялась. Она пыталась вспомнить, что делала перед тем, как проснуться здесь.

— Не знаю, — призналась она наконец. — Я никогда не была в симуляторе такой сложности. Я не думаю, что у нас вообще есть такие симы. Даже у Вепперса, наверное, нет.

Сенсия кивнула.

— Где я на самом деле? — спросила Ледедже.

— Что вы имеете в виду?

— Где сейчас мое физическое тело? Где я сама?

Сенсия снова пристально посмотрела на девушку и с непроницаемым выражением лица опустила бокал на паривший в воздухе лоток.

— О, — произнесла она. Потом округлила рот, выдохнула воздух и повертела головой, глядя в парк.

Спустя некоторое время она повернулась к Ледедже.

— Каково последнее доступное вам воспоминание? Перед тем, как вы пришли в себя здесь?

Ледедже покачала головой.

— Я не могу вспомнить. Я пыталась. Не могу.

— Ладно, не пробуйте больше. Судя по тому, что мне сейчас известно... воспоминание может быть болезненным.

Ледедже попыталась придумать ответную реплику, но не преуспела в этом. По спине вдруг пробежала дрожь страха. Болезненным? — подумала она. О чем, мать вашу, она говорит?

Сенсия глубоко вздохнула и начала:

— Позвольте мне прежде всего объяснить, что обыкновенно мне нет нужды спрашивать имя новоприбывшего. Но вы просто появились тут — возникли из ниоткуда. — Она покачала головой. — Такого просто не должно было случиться. Души, личностные копии, полные динамические реестры мозгопроцессов — называйте, как вам заблагорассудится... они всегда появляются здесь, имея какие-то сопроводительные данные. Не так было с вами.

Сенсия снова усмехнулась. У Ледедже появилось неприятное подспудное ощущение, что женщина прилагает существенные усилия, чтобы как-то ее обнадежить. В прошлом такое поведение собеседников никогда не предвещало ничего хорошего. Ледедже полагала, что эта примета сработает и здесь.

— Вы попросту материализовались в этой среде, девочка моя, — сказала ей Сенсия, — а такое односторонне-единомоментное чрезвычайное происшествие с опосредованно унаследованной историей запутанных состояний наши Разумы предпочитают называть смехотворно неожиданным. В довершение всего, у вас при себе нет никаких сопроводительных документов. Вообще никаких. Ни единой бумажки, выражаясь привычными вам категориями. Без ярлычков и акцизных марок. Без сопутствующих контекстных записей.

— Это необычно?

Сенсия рассмеялась неожиданно звучным и сильным хрипловатым смехом. Ледедже не удержалась и засмеялась тоже, презрев очевидную серьезность обсуждаемой темы.

— Не просто необычно, — отсмеявшись, ответила Сенсия. — Пока что мне не удалось отыскать ни единого прецедента за последние пятнадцать столетий — а все это время я была очень сильно загружена работой, уж поверьте... Откровенно говоря, мне самой сложно в это поверить, и даже сейчас, пока мы с вами беседуем, полчища моих копий, аватаров, аватоидов, агентов, разведчиков, поисковых зондов и даже примитивных поисковых запросов рыщут в архивах и справляются у всех встречных, не слыхал ли кто-нибудь о чем-то подобном. И покамест без всякого результата. Так-то.

— Поэтому вам пришлось спросить мое имя.

— Именно поэтому. Как корабельный Разум — а хотя бы и любой другой Разум или просто искусственный интеллект, — я связана чем-то вроде конституционного запрета ковыряться в вас, но мне пришлось немало поизворачиваться и прозондировать вас достаточно глубоко, чтобы создать подходящий телопрофиль. Я не хотела нанести вам дополнительную психологическую травму уже здесь, в Виртуальной Реальности.

Но получилось у вас это не слишком хорошо, подумала Ледедже. Моя кожа — негативный отпечаток настоящей... И где, блин, мои гребаные татуировки?

Сенсия продолжила:

— Я была вынуждена также считаться с необходимостью передачи языковых протоколов. Они разработаны Вовлеченными, но уже нашли широкое распространение в среде панчеловеческих рас, так что внедрить их в нужное место было довольно просто. Я без труда могла бы пойти дальше и узнать ваше имя, а равно и другие подробности вашей жизни, но это было бы уже бесцеремонным вторжением в вашу личность. Следуя правилам настолько древним и замшелым, что мне пришлось навести дополнительные справки относительно алгоритмов их применения, я провела то, что на более формальном языке называется немедленной оценкой посттравматического психопрофиля личности, подвергнутой экстренному переносу запутанных состояний.

Она опять усмехнулась.

— Какое бы чрезвычайное происшествие там, откуда вы прибыли сюда, ни повлекло за собой перемещение запутанных состояний, оно не отразилось на вашем безопасном переносе в Виртуальную Реальность.

Сенсия отпила из бокала и внимательно посмотрела на него, прежде чем поставить на лоток.

— Однако я обнаружила, что происшествие это, без сомнения, было достаточно болезненным, — сказала она быстро, стараясь не встречаться взглядом с Ледедже. — Я посчитала возможным изъять информацию о нем из памяти перенесенного сюда личностного слепка, отредактировав ее — на первое время. Эти сведения хранятся в надежном месте и могут быть предоставлены вам по первому вашему запросу, как только вы сочтете нужным. Как только подготовитесь и приведете себя в относительный порядок. Я хочу, чтобы вы знали.

Ледедже уставилась на нее.

— Вы что, на самом деле можете это сделать?

— Легко, по крайней мере с технической точки зрения, — оживилась Сенсия. — Ограничения носят исключительно морально-этический характер. Они образуют систему правил. Разумеется, все эти воспоминания вы получите назад. Только от вас зависит, когда вы пожелаете полностью синхронизироваться с собой... понимаете, о чем я? Хотя, если честно, я сомневаюсь, чтобы в этих воспоминаниях нашлось о чем жалеть.

Ледедже отчаянно пыталась вспомнить, что случилось перед тем, как она оказалась здесь. Она была в Эсперсиуме, гуляла по аллее среди деревьев и размышляла... о том, что пора бежать.

Гм, подумала она. А вот это уже интересно. Было ли это тем, что она не может теперь вспомнить? Побег? Неужели она наконец отыскала надежный, вепперсоустойчивый способ убраться подальше от этого ублюдка со всеми его деньгами, властью и влиянием? Перенос запутанных состояний — чем не метод?

Оставался другой вопрос: где ее подлинная личность?

Не говоря уж о том, почему она в состоянии вспомнить так мало, и что это за психологическая травма, о которой осторожно упомянула Сенсия?

Она осушила бокал и выпрямилась на стуле.

— Расскажите мне все без утайки, — потребовала она резко.

Сенсия покосилась на девушку. Женщина выглядела обеспокоенной, заинтересованной — и сочувствующей.

— Ледедже, — медленно, осторожно начала она, — прежде скажите мне вот что: считаете ли вы себя... э-э... психологически устойчивым человеком?

О черт, подумала Ледедже. Она еще помнила то далекое время — тогда она была еще совсем маленькой, — когда ее окружали исключительно любовь и забота, положенные привилегированным и особенным. Чувства эти далеко выходили за рамки того, что обычно дарят хорошие родители своим детям. Нет, что-то похожее присутствовало всегда — она ощущала себя в центре внимания, объектом беспрекословного уважения и всесторонней опеки. Но порой ей случалось подняться до понимания, что ей даровано не только все это, но даже большее. Прежде всего, она росла в большом красивом доме, бывшем частью великолепного, уникального в своей пышности поместья. Кроме того, она отличалась от всех остальных детей ее возраста столь же разительно, как и ее мать — от прочих обитателей усадьбы.

Так получилось, что она была рождена Инталией. Разумеется, она была человеком, и не просто человеком, а сичультианкой (она уже знала, что на свете есть люди разных сортов, но сичультиане молчаливо подразумевались лучшими из них). Но в каком-то смысле — больше, чем сичультианкой: Инталией. Все ее тело, вся кожа, каждый внутренний орган и вообще внешность были уникальны в своем роде.

Инталии напоминали обычных людей лишь издалека — общим силуэтом, или при таком плохом освещении, что и свои-то пальцы на руках с трудом различаешь. Стоило включить свет или выйти на солнце, как становилось понятно, как необыкновенны и загадочны эти создания. Каждый из Инталий был покрыт с головы до ног тем, что правильнее всего было называть врожденными татуировками. Такой была и Ледедже: все ее тело от рождения, с той самой первой минуты, когда ее только извлекли из материнской утробы, было испещрено замысловатыми узорами, закодированными на генетическом уровне в клетках ее кожи и всех органов тела.

Если точнее, то настоящие Инталии рождались с кожей белой, как чистейший снег, и эту особенность кодифицировало сичультианское судебное и административное законодательство, поскольку на белом фоне чернильно-темные узоры смотрелись выигрышнее. Сходными рисунками были покрыты их зубы и белки глаз, однако прозрачные ногтевые пластинки несли несколько отличный узор, почти скрывавший от взгляда отметины на коже пальцев под ними. Поры кожи тоже образовывали тщательно продуманный, неслучайный, упорядоченный рисунок. Даже ажурный орнамент капилляров отражал не прихоть своевольной наследственности, а тот же самый, сознательно разработанный, рисунок. Рассеките тело одного из Инталий и покопайтесь в его внутренностях — и увидите там почти аналогичные узоры, густо покрывающие поверхность жизненно важных органов, искусно сплетенный мотив, пронизавший почечные канальцы и стенки сердечных желудочков. Извлеките и отбелите кости — та же печать обнаружится на каждой частице скелета. Выкачайте из них костный мозг и расщепите — извивы орнамента уведут вас дальше в глубину естества. На всех мыслимых уровнях физического существования Инталии были отмечены печатью инаковости, разительно контрастировали с чистыми белыми листами — другими людьми. Так же несомненно было их отличие от тех, кто по каким-то соображениям захотел украсить татуировкой свои кожу и члены, но не родился с нею.

В течение последнего века, однако, участились случаи появления на свет Инталий с кожей темной, как ночь, а не белой, как свежевыпавший снег, а тела их покрывали узоры еще более замысловатые и при этом цветные, текучие, как ртуть, переливавшиеся красками ирризации и флуоресценции. На черной коже такие узоры, естественно, производили гораздо большее впечатление. Ледедже принадлежала к их числу, будучи наделена чрезвычайно сложными и прихотливыми узорами. На этом основании зиждилось ее самоощущение как человека из элиты элит.

Ее мать, чье бледное тело тоже украшали татуировки, но вполне обыкновенные, нанесенные химическими чернилами, заботилась о Ледедже и поддерживала в ней это чувство. Девочка очень гордилась своими татуировками и тем, что они были куда сложней, чем у мамы. Но и причудливо извивавшиеся узоры на материнской коже восхищали ее ничуть не меньше собственных.

И все-таки уже в раннем детстве, когда мама еще была больше чем в два раза выше ее, девочка видела, что хотя всю поверхность тела матери покрывают потрясающе красивые узоры, настоящие произведения искусства, ее собственное тело изукрашено даже прихотливей и затейливей, а татуировки нанесены точнее и шаг линий строже. Она отметила это про себя, но не стала задавать лишних вопросов, потому что ей было немного жалко маму. Она подумала, что, может быть, в один прекрасный день мама сбросит эту надоевшую кожу и облачится в новую, такую же красивую, как у нее самой. Ледедже твердо решила вырасти богатой и знаменитой, чтобы у них были деньги на такую пластику. И мечта эта заставила ее гордиться своими татуировками еще сильнее.

Когда она начала играть вместе с другими ползунками и более взрослыми детьми имения, их общество первоначально приводило ее в ужас. Они были самых разных цветов, у некоторых кожа оказалась совсем бледной и невзрачной, а у нее — идеально чистого оттенка. Ей показалось еще более интересным, что у других детей татуировок не было. Их кожа не носила ни малейших следов восхитительного, ошеломляюще сложного рисунка, который рос вместе с ней, как внутри, так и снаружи, постепенно изменялся и подстраивался под состояние организма.

Они же всегда считались с ее мнением, больше того — превозносили ее, чуть ли не обожествляли, во всех играх ставили в лучшую команду и выполняли все ее прихоти. Она стала их принцессой, королевой, да что там — богиней.

Но постепенно отношение окружающих к девочке переменилось. Она подозревала, что это мама приложила все усилия, чтобы скрыть от единственного ребенка унизительную истину, и, вполне возможно, поплатилась за это своим положением и влиянием среди обитателей поместья.

Правда состояла в том, что Инталии были не просто экзотическим подвидом людей. Они оказались одновременно большим и меньшим. Экстравагантными украшениями поместий и жемчужинами свит сильных мира сего, подобными ходячим и говорящим драгоценностям в оправе значимых общественных происшествий в высших эшелонах финансовой, политической и общественной власти. Почти во всех случаях так оно и было, но, кроме того, Инталии играли еще и роли военных трофеев, выступали эквивалентами захваченных знамен побежденных врагов, актов капитуляции, подписанных униженными и покоренными, голов редких зверей, добыть которых почел бы за честь любой охотник. Появление Инталии в семье служило грозным знамением бесчестия, упадка и стыда. Получить в своей семье такого татуированного ребенка мог только тот, кто задолжал столь много, что всех его накоплений, всех настоящих и будущих заработков, всей жизни не хватило бы, чтоб расплатиться с кредиторами. Эта норма пришла в сичультианское законодательство из старинных сводов кастовых законов той нации, что два века назад одержала победу в битве за право диктовать свои порядки объединенному миру. Если коммерческий долг не мог быть полностью выплачен и погашен в удовлетворявшие заимодавца сроки, а имущества или иных средств заемщика не хватало для того, чтобы расплатиться с ним, то кредитор мог потребовать нанесения татуировок на кого-то из представителей одного или двух поколений семьи заемщика, как правило, детей и внуков, причем в большинстве случаев татуировки эти сохранялись пожизненно, и свести их было невозможно. Тем самым заимодавцу предоставлялся определенный контроль над действиями людей, на чьего предка он возложил бремя коммерческого или налогового долга. Довольно часто они отдавались ему в полновластное распоряжение.

После Первого Контакта с представителями Флекке сичультианцы приступили к активной интеграции в галактическое сообщество. Все это время они с неизменным негодованием отрицали гнусные измышления о том, что богачи и облеченные властью особы могут относиться к таким приемным детям хуже, чем к родным. Да что вы, мы же все цивилизованные существа; разве не так ведут себя богачи и важные шишки у остальных видов? Полноте. это всего лишь метод символического взыскания долга, и прибегают к нему лишь по настоятельной необходимости, а не с намерением как-то ущемить права нижестоящих или тех, кто ничем особо и не провинился, но имел несчастье родиться в отягченной долгами семье.

Они указывали, что права и распорядок жизни Инталий определяется совокупностью тщательно продуманных и кропотливо имплементированных законодательных актов, в соответствии с которыми Инталиям не может быть причинен никакой вред со стороны тех, кому они фактически принадлежат, что Отмеченные, по сути, от рождения принадлежат к одному из привилегированных классов сичультианского мира, ведь они вырастают в атмосфере роскоши и неги, обращаются среди сливок высшего общества, посещают все сколько-нибудь значительные мероприятия и официальные встречи — и все это бесплатно, не облеченные повинностями или как-то еще обязанные работать на хозяина. Да большинство обычных людей не задумываясь променяли бы свою, с позволения сказать, свободу на такой образ жизни. Инталии облечены всеобщим уважением, их всячески превозносят, они практически — но не совсем — бесценны. К чему еще могли бы стремиться те, кто, повернись судьба иначе, выросли бы в глухой безнадежной бедности?

Как и большинство других галактических обществ сопоставимого уровня, сичультианцы ревностно охраняли свои исконные, сами-собой-разумеющиеся, обычаи и этические каноны от вмешательства метацивилизаций, которые превосходили их во всем, будучи старше, могущественнее и, как это молчаливо подразумевалось, просто мудрее, а потому наотрез отвергали все предожения как-то смягчить или иным образом модифицировать, если не отбросить, то, что, по их утверждениям, выступало одной из основополагающих черт сичультианской общественной структуры и даже неотъемлемым элементом культурной жизни.

Не все сичультианцы разделяли эту точку зрения, ведь всегда и в любом вопросе, а уж тем паче в идее Глубокой Татуировки, отыскивается оппозиция. Несколько невменяемых хулиганов и дегенератов, нарушителей общественного спокойствия, позволили себе зайти в критике господствующего политико-экономического строя так далеко, что подвергли сомнению саму необходимость частной собственности и неконтролируемого накопления капитала в руках определенных лиц. Впрочем, большинство сичультианцев согласились с практикой татуировок, а кое-кто даже гордился ею.

Другие виды и цивилизации сошлись во мнении, что Глубокая Татуировка — всего лишь маленький бзик, забавная причуда, пару-тройку которых всегда приносят с собой новые члены сообщества. Разумеется, причуда достаточно досадная, но были все основания ожидать, что, обустраиваясь на отведенном месте за пиршественным столом на галактическом банкете, сичультианцы понемногу сами придут к выводу о необходимости покончить с такой практикой.

Ледедже все еще отчетливо помнила, когда именно к ней явилась мысль, что отметины на ее теле — не предмет гордости, а, напротив, нечто постыдное. Ее пометили этими узорами не для того, чтобы она служила произведением искусства или объектом поклонения. Нет. На нее поставили печать движимого имущества, пояснявшую остальным, что она стоит ниже их. Она была чьей-то собственностью, бондовым обеспечением неведомого обязательства, трофеем, добычей, знаком родового позора и бесчестья. То было — вплоть до этой минуты — время самого глубокого, ошеломляющего и унизительного откровения в ее жизни.

Она впервые попыталась сбежать, когда в детском садике кто-то из товарищей по группе, кажется, чуть старше ее, не без удовольствия рассказал ей обо всем этом словами ясными и недвусмысленными. Впрочем, убежала она недалеко: ее поймали при попытке выбраться за пределы одного из нескольких дюжин маленьких защитных куполов, окружавших поместье. К тому времени она успела пройти едва ли километр.

Она кричала и плакала, обвиняла во всем мать, утаившую от нее правду о татуировках, потом забилась в постель и не вставала целыми днями, съежившись калачиком под одеялами. Она слышала, как мать плачет в соседней комнате, и это ее даже радовало. Потом, однако, она возненавидела себя за эту радость и заплакала вместе с мамой. Все закончилось примирительными обниманиями, но с тех пор ничто уже не было прежним. Ни они сами, ни все вокруг, ни отношения между Ледедже и остальными детишками, чьей низложенной королевой она все еще оставалась и чувствовала себя.

Прошли годы, прежде чем ей стало ясно, что мама просто пыталась защитить ее. Тот первый обман, та абсурдная, карикатурная мечта о привилегированном положении призваны были сберечь ее силы в преддверии неотвратимых превратностей будущей жизни.

Она узнала истинную причину, по которой тело ее матери украшали столь замысловатые татуировки, а сама Ледедже была рождена Инталией (Инталиями же предстояло стать одному или двоим детям, произвести которых на свет было одновременно почетной и записанной в контракте обязанностью Ледедже). Все это случилось оттого, что Граутце, последний муж мамы, отец Ледедже, оказался слишком доверчивым человеком.

Граутце и Вепперс были одноклассниками, друзьями детства, бизнес-партнерами, детьми богатых, могущественных, знаменитых родителей. Они сами превзошли их славой, влиянием и богатством. Они обладали талантом проворачивать сделки и делать деньги. Разумеется, у них нашлись враги, но в бизнесе это дело обычное.

Они соперничали, но соперничество это носило неизменно дружеский характер. У них было много совместных проектов и предприятий, в которых они принимали равное долевое участие.

Однажды они затеяли проект более масштабный и амбициозный, чем все, осуществленные ими прежде, способный изменить облик мира и ход истории, оказать решающее воздействие на всю их деловую репутацию. По молчаливому соглашению, и в этом деле они должны были участвовать как равные. Чтобы подчеркнуть важность момента и задачи, которую они себе поставили, предприниматели даже решили провести обряд побратимства, использовав для него пару старинных кинжалов, подаренную некогда, много десятилетий назад, прадедушкой Ледедже деду Вепперса. Они рассекли ладони и смешали кровь своих тел, ударив ими одна о другую. Никаких формальных договоров они не подписывали, ибо как один, так и другой почитали себя людьми слова, и взаимоотношения их неизменно развивались самым благопристойным образом.

Точные подробности предательства, детали постепенной всеразрушающей измены этому обету были столь сложны, что из юристов, нанятых разбираться в них, можно было формировать боевые подразделения. Кончилось дело тем, что отец Ледедже потерял все — Вепперс отнял у него все состояние... и не только. Семья отца тоже потеряла почти все. Финансовая катастрофа затронула братьев, сестер, родителей, тетушек и дядюшек, кузин и кузенов.

Вепперс старательно изображал участие и поддержку. Ему это не составляло труда: дело было таким запутанным, что наиболее значительный ущерб отцу Ледедже нанесли другие соперники по бизнесу. Вепперс неизменно покрывал обязательства и выкупал растущие, как снежный ком, долги отца Ледедже, следя, однако, за тем, чтобы оказанное им споспешествование не превосходило размеров, способных повернуть все вспять и спасти того от краха. Последним и самым омерзительным актом предательства было соглашение, подписанное Граутце только тогда, когда все остальные способы расплаты по долгам были исчерпаны.

Он согласился Пометить свою супругу и подвергнуть следующего ребенка — а равно и детей этого ребенка — Глубокой Татуировке.

Вепперс выглядел крайне огорченным оттого, что дела повернулись таким образом, но сказал, что другого выхода нет. Никакого иного почетного выхода, а если потеряна честь, то что остается? Он также выказал неподдельное сочувствие своему лучшему другу и его семье, которой придется претерпеть такие превратности судьбы, но остался непреклонен во мнении, что именно так и надлежит поступить, как бы ни рвалось от горя его собственное сердце. Богатый человек, наставительно сказал он, не может и не захочет презреть законы.

Первая часть оглашенного высшим сичультианским судом приговора была успешно приведена в исполнение, и мать Ледедже татуировали как полагается, предварительно введя ее в коматозное состояние.

Ее супруг согласился отпустить ее в больницу и следующей ночью перерезал себе горло, воспользовавшись для этого одним из тех самых клинков, кровью из нанесенных которыми порезов была скреплена первоначальная договоренность, имевшая такие катастрофические последствия.

Тело Граутце обнаружили очень быстро. Сперма еще оставалась жизнеспособной. Медики поместили отобранный образец в яйцеклетку, взятую от пребывавшей в бессознательном состоянии после татуирования вдовы самоубийцы, произвели необходимую генетическую коррекцию эмбриона, превратив его в Инталию, и имплантировали обратно во вдовью утробу. Для большинства специалистов, занятых проектированием узора будущих татуировок и внедрением его в фенотип зародыша, это была самая тонкая работа за всю карьеру. Так на свет появилась Ледедже.

Основу рукотворного шедевра составляла буква В, означавшая Вепперса и управляемую им корпорацию «Веприн». Кроме этого, каждый квадратный сантиметр ее кожи покрывали миниатюрные изображения скрещенных кинжалов и объекта первоначальной роковой договоренности — так называемой Сичультианской Заслонки, исполинского орбитального щита, закрывавшего планету от некоторых составляющих излучения ее звезды.

Ледедже совершила еще несколько попыток к бегству, когда немного подросла, и все впустую. К тому времени она начала думать о себе скорее как о девушке, чем как о женщине, а ее инталии, развернувшись во всем своем ошеломляющем многоцветном великолепии, окончательно сформировались. Примерно в это же время ей стало ясно, какой властью и влиянием обладает ее господин Вепперс, как он баснословно богат.

Осознав это, она отказалась от своих замыслов.

Пока Вепперс не принялся ее насиловать, а началось это несколькими годами позже, она не понимала, что чем богаче и влиятельнее владелец, тем бесправнее Инталия: все тщательно разработанные законы, определявшие ее права, превращаются скорее в общие указания и настоятельные рекомендации.

Она снова начала строить планы побега. В первый раз ее поймали на расстоянии девяноста километров от главного дома, почти на самом краю принадлежавшей Вепперсу территории, когда она кралась по одной из широких лесистых горных троп, пересекавших ограничительную линию поместья.

За день до того, как Ледедже изловили и вернули хозяину, ее мать, вне себя от горя и отчаяния, прыгнула с одной из башен, стоявших в той части поместья, которую Ледедже с друзьями шутливо прозвали водяным тупичком, и разбилась насмерть.

Ледедже так и не рассказала матери, как Вепперс ее насиловал. Овладев девушкой в первый раз, он объяснил: стоит ей только проболтаться, и она больше никогда в жизни не увидит мать. Вот так просто и доходчиво. Но она полагала, что мать обо всем догадалась и именно поэтому решила свести счеты с жизнью.

Ледедже казалось, что смерть матери указывает и ей наилучший выход из сложившегося положения. Она всерьез подумывала отправиться следом, но не смогла себя заставить. Часть ее хотела досадить Вепперсу, лишить мерзавца величайшего из принадлежавших ему сокровищ, но другая — более важная — наотрез отказывалась доставить ему удовольствие довести ее до самоубийства.

Потеря матери повлекла за собой и другие перемены в ее жизни. За эту попытку к бегству она понесла физическое наказание. Остававшийся относительно свободным от узоров участок ее кожи на спине ретроукрасили превосходно исполненным, исключительно детализированным рисунком, который для самой Ледедже, впрочем, был равнозначен грубой и сырой мазне: изображением чернокожей девушки, бегущей через лесные дебри. Даже процедура его нанесения показалась ей пыткой.

Теперь, когда Сенсия постепенно возвращала ей отнятые воспоминания, ей стало ясно, что второй успешный побег произошел в столичном городе Убруатер. Она продержалась дольше, чем прежде: пять дней, а не четыре, но отдалилась от исходной точки побега лишь на несколько километров, прежде чем ищейки загнали ее в построенный на средства самого же Вепперса оперный театр.

Она содрогнулась, вспомнив, как лезвие пронзило ей грудь, скользнуло по ребрам и проткнуло сердце. Она восстановила в памяти вкус его крови, неприятное, возмутительно непристойное чувство тяжести в глотке, когда она наконец проглотила откушенный кончик его носа, и заключительную пощечину, которую он ей закатил уже полумертвой.

А сейчас она очутилась в совсем другом месте.

Сенсия, повинуясь безмолвной просьбе, изменила цвет ее кожи с красновато-золотистого, слишком напоминавшего вепперсов, на привычный блестяще-черный. Пейзаж вокруг тоже мгновенно изменился, как только она того пожелала.

Они оказались перед более скромным домом из выкрашенного белой краской сырцового кирпича. Разбитый рядом с домом садик остался единственным оазисом листвы в раскинувшейся повсюду кругом пустыне. Ряды величественных дюн черного, как соболья шкурка, песка уходили за горизонт. Вокруг бассейнов, прудов и ручейков в тени высоких краснолистных деревьев стояли палатки с бесцветными крышами.

— Я хочу, чтобы здесь были дети, — сказала она, и дети появились. Дюжина, может быть, немного больше; они бегали, заливисто смеялись и плескались в одном из мелких бассейнов, совершенно позабыв про двух дамочек, наблюдавших за ними с небольшого расстояния из окон кирпичного дома.

Сенсия предложила Ледедже сесть перед тем, как вернуть ей память о событиях последних дней и часов ее жизни. Они сидели на коврике на деревянном возвышении перед кирпичным домом, а Ледедже с нарастающим ужасом перебирала в сознании то, что было ей только что возвращено. Все началось с обыкновенного полета в столицу на флайере, полного столь же привычных зубоскальных подколок очень довольного собой Вепперса. По прибытии они остановились в самом центре, в городском доме Вепперса, скорее заслуживавшем наименования дворца, и Ледедже пошла в свою комнату, откуда ускользнула, отговорившись визитом в дом моды. За несколько месяцев до этих событий она обнаружила тайно вживленный себе в левую пятку следящий имплантат и теперь, расковыряв ногу, удалила его. Наложив на лицо предварительно продуманный макияж, переодевшись в другую одежду и произведя еще некоторые приготовления, она пустилась бежать по улицам и проспектам, но вскоре оказалась в окружении преследователей в оперном театре.

Сенсия дала ей заново пережить эти события так, что они показались чем-то вроде приключенческого фильма или театральной постановки. При первом просмотре Ледедже была совершенно ошеломлена, но обнаружила, что может вернуться и просмотреть все сначала, останавливая воспроизведение в заинтересовавших ее местах. Она так и сделала.

Теперь она прокручивала мыслезапись в третий раз. И ее снова затрясло от ужаса.

Когда шок немного сгладился, Ледедже нашла в себе силы встать.

Сенсия оказалась рядом с ней.

— Так я мертва? — спросила она, все еще не вполне доверяя увиденному.

— Ну, не совсем, коль скоро вы задаете такие вопросы, — ответила Сенсия с легкой усмешкой, — но технически — да.

— А как я тут оказалась? Это все из-за того, что вы назвали... ну, как его... переноса запутанных состояний?

— Несомненно. В вашем мозгу, вероятно, размещалось нечто вроде нейросети, сцепленной с модулями завещательного переноса на каком-то из задействуемых в таком случае кораблей.

— На каком еще корабле?

— Нам предстоит это выяснить.

— И что еще за чертова нейросеть в моей голове? — возмутилась она. — Я ничего такого в жизни не носила!

— Должны были. Единственное альтернативное объяснение состоит в том, что кто-то поместил вашу голову в своеобразный нейроиндуктор в последние несколько мгновений вашей жизни, чтобы считать ментальное состояние и зафиксировать слепок ускользающей личности. Но это весьма сомнительно. Такие технологии вам неизвестны, и...

— У нас бывали инопланетяне, — вспомнила Ледедже. — Особенно часто они попадаются в Убруатере, ведь это столица не только планеты, но и всей системы, всего Установления. Там есть посольства чужаков. Иномирцы повсюду. А у них наверняка имеется и соответствующее оборудование.

— Разумеется, они могли бы это осуществить. Но зачем им передавать вашу закодированную ментокопию через три с половиной тысячи световых лет на корабль Культуры, не позаботившись даже снабдить сопроводительными документами? Кроме того, просто нахлобучив на голову умирающего индукционный колпак, каким бы сложным ни было такое устройство, получить столь подробную и самосогласованную личностную копию, как ваша, за несколько последних секунд жизни не удастся. Никто не смог бы провернуть такой фокус, даже имея вдоволь времени и располагая медицинской установкой высшего класса. Мельчайшие детали, которыми изобилует ваша копия, такому прибору не под силу запечатлеть, даже когда субъект вполне спокоен и настроен соответственно. Полнофункциональное нейросетевое кружево прорастает сквозь мозговую ткань и становится ее неотъемлемой частью. Этот процесс длится годы, и только так можно отразить в слепке любую деталь разума, с которым сосуществует сеть. Именно такое кружево, вероятно, и было внедрено в ваш мозг. Разумеется, вместе с интегрированным устройством переноса запутанных состояний.

Она воззрилась на Сенсию.

— Я совершенна? Я — полная и точная копия?

— Нельзя быть абсолютно уверенной в этом, но я подозреваю, что так оно и есть. Между вами-умершей и вами-воплотившейся здесь разница ничуть не значительнее, чем между вами-заснувшей вечером и вами-проснувшейся следующим утром.

— И все это благодаря устройству переноса?

— Преимущественно. Отосланная личностная копия должна полностью соответствовать оригиналу, если только коллапс суперпозиции вообще имел место.

— Что-что?

— Перенос запутанных состояний — превосходный метод, но он слишком часто не срабатывает. Это происходит приблизительно в двух процентах случаев. Таким образом, технология это страшно рискованная, и ею почти никто не пользуется. Обычно ее применяют как последнее средство спасения в военное время, когда лучше этот выход, чем никакого. Может быть, некоторые агенты ОО тоже испытывали на себе перенос. Но вообще-то к нему почти никогда не прибегают.

— И все же чаши весов качнулись в мою сторону.

— Да уж. Согласитесь, это лучше, чем смерть.

Сенсия помедлила.

— Но мы так и не нашли ответа на более настоятельный вопрос: как так получилось, что в вашей голове возникло полнофункциональное нейросетевое кружево резервного копирования личности, снабженное встроенным механизмом переноса запутанных состояний в чрезвычайно удаленную завещательную подсистему корабля, о самом существовании которого помнят немногие из ныне живущих?

Сенсия обернулась к Ледедже и пытливо посмотрела на девушку.

— Отчего вы хмуритесь?

— Я кое-что вспомнила.


Она встретила его — это — на приеме в зале для почетных гостей Третьей Эквабашни, откуда можно было попасть на один из пяти космических лифтов, возведенных по экватору планеты Сичульт. Джлюпианский корабль, прибывший для торговли и культурного обмена, только что пришвартовался.

Делегация высокопоставленных функционеров Джлюпе, галактической цивилизации высокого уровня, с которой Вепперсу удалось наладить тесные коммерческие связи, покидала борт судна. Неустанно вращавшийся, точно карусель, зал имел форму огромного бублика, безостановочно скользившего вокруг причала. Из его слегка скошенных окон открывался захватывающий, вечно переменчивый вид на планету далеко внизу.

Как ей теперь припомнилось, джлюпиане выглядели так, будто целиком состояли из локтей или колен. Эти уродливые крабообразные существа с двенадцатью конечностями отдаленно напоминали выползших на сушу мягкопанцирных крабов, только очень больших, а от того, что заменяло им кожу или панцирь, исходило светло-зеленое сияние. Главный сегмент джлюпианского тела, которое в целом немного превосходило размерами свернувшегося клубком человека, был снабжен короткими стеблеобразными ножками, на кончиках которых торчали по три глаза. Джлюпиане предпочитали, впрочем, не перемещаться на многосуставчатых ногах, а парить в воздухе на чем-то вроде металлических подушек. Синтезированные голоса, передававшие речь инопланетников, раздавались оттуда же.

Это случилось десять лет назад. Ледедже едва исполнилось шестнадцать, она только-только начинала воспринимать себя как женщину и свыкаться с мыслью, что глубинные татуировки, покрывшие все ее тело, делают ее объектом искреннего восторга и восхищения окружающих, куда бы она ни явилась. Впрочем, это и было ее единственным предназначением, как полагал Вепперс, а с ним и весь остальной мир.

Она еще не привыкла регулярно появляться на приемах такого уровня в числе сопровождающих лиц Вепперса. Он всегда окружал себя множеством людей, составлявших его своеобразную свиту. Среди них были не только носильщики и телохранители (Джаскен занимал последнюю линию обороны), но и такие специалисты, как советник по связям со СМИ и лояльник: Вепперс относился к тем олигархам, которые без таких оруженосцев чувствуют себя почти голыми. Ледедже не очень четко представляла себе, каков круг обязанностей лояльника, но у него, во всяком случае, была какая-то четко определенная функция, и он приносил пользу. Она же сама, как ей постепенно открывалось, была не более чем украшением, предметом декора, орнаментальной виньеткой. Кем-то, предназначенным для восторга и поклонения издалека, восхищенных взоров и воркования льстецов, и единственная обязанность ее состояла в том, чтобы подчеркивать величие, превозносить до небес и без того раздутое самомнение Великого Джойлера Вепперса, Президента и Главного управляющего делами корпорации «Веприн», самого богатого человека на планете и во всем Установлении, контролировавшего самую могущественную и прибыльную компанию в истории.

Человек, заглядевшийся на нее, показался девушке ужасно старым. Он мог быть сильно фенотипически измененным сичультианцем или же представителем иной панчеловеческой расы. Пангуманоидный тип оказался одним из наиболее обычных в реестре галактических форм жизни. Скорее всего, инопланетник, решила она. Чужак был худ, как скелет, и так стар, что при каждом шаге его суставы неприятно поскрипывали. Она сочла такой выбор внешности отвратительным проявлением извращенных наклонностей. В те дни даже беднякам была доступна гериатрическая терапия, позволявшая выглядеть юным и полным сил до самых последних дней. Она слыхала, что платой за это является постепенное умирание, гниение изнутри, но полагала, что такая цена за удовольствие не выглядеть дряхлым и обветшалым до самого конца весьма невелика. Впрочем, здесь не было и не могло быть бедняков. Вечеринка намечалась малолюдная, но эксклюзивная. Для всех присутствовавших, числом около сотни.

Собственно джлюпианцев оказалось не более десятка. Остальные были сичультианскими акулами бизнеса, политиками, бюрократами и представителями масс-медиа, а также ассистентами, слугами и прихлебателями всех перечисленных. Она подумала, куда лучше отнести себя. Наверное, к прихлебателям.

От нее обычно требовалось вертеться вокруг Вепперса и всем демонстрировать свою непревзойденную экзотическую красоту, однако в тот момент он и те, кто были допущены в его внутренний круг доверенных лиц, сосредоточили все внимание на беседе с двумя гигантскими крабораками. Разговор проходил в эркере комнаты для приема почетных гостей, а спокойствие высоких договаривающихся сторон блюла троица вооруженных до зубов телохранителей Вепперса — то были клоны, звавшиеся Зей. До Ледедже постепенно дошло, что основная ценность ее как собственности Вепперса, части его движимого имущества, заключалась в том, чтобы являться по первому его зову, ослеплять, обольщать, очаровывать тех, на кого он укажет, а иногда — просто служить эффектным фоном, красивой рамкой, в которую он заключал какую-то важную мысль, или, наконец, отвлекать излишне назойливых просителей, чтобы Вепперс мог тихо уйти по своим делам. Джлюпиане, вероятно, могли заметить, как сильно она отличается от всех вокруг темным оттенком кожи и экстравагантностью татуировок, однако сичультианцы представлялись инопланетникам столь чуждыми, что едва ли ее присутствие на приеме произвело бы на чужаков какое-то впечатление. Это означало, что ей незачем шляться под ногами, пока Вепперс обсуждает с ними дела чрезвычайной важности.

Так вот получилось, что про нее все позабыли, кроме доктора Сульбазги и одного из Зей.

— Тот человек на тебя смотрит, — заметил Сульбазги, кивая в сторону слегка сутулившегося, очень лысого мужчины, стоявшего от них в нескольких метрах. Мужчина выглядел как-то не так. В нем что-то было неправильно, он казался Ледедже слишком худощавым и слишком высоким, даже когда сутулился. В абрисе его черепа и чертах лица было что-то от трупа. Даже одет он был необычно: костюм показался девушке слишком узким, неброским и скроенным отнюдь не по моде того сезона.

— Все на меня смотрят, доктор Сульбазги, — ответила она.

Доктор Сульбазги был человеком крепкого телосложения с темно-желтой кожей и редкими тонкими каштановыми волосами, лицо его во многих местах уже избороздили морщины. Все эти черты изобличали в нем либо потомка обитателей, либо непосредственного выходца с Кератия, крупнейшего сичультианского субконтинента. Ему не составило бы труда придать себе привлекательный или по крайней мере более привычный в обществе облик, но он не стал этого делать. Ледедже считала его странноватым, почти фриком. Высившийся рядом Зей — затянутый в строгую форменную одежду гигант, чьи глаза не знали покоя, неустанно обшаривая комнату, словно взглядом он играл вместо мяча в какую-то недоступную остальным игру, — по сравнению с доктором Сульбазги выглядел более-менее симпатичным человеком, хотя его глыбоподобные, будто из камня высеченные мышцы, казалось, вот-вот разорвут кожу и следом рукава пиджака.

— Это правда, — согласился доктор, — но на тебя он смотрит по-особенному, как никто другой.

Кивок официанту, перемена бокалов, новый напиток.

— А теперь — взгляни! — он решил подойти поближе к нам.

— Госпожа? — вопросительно прогудел Зей, глядя на нее бездонными темными глазами сверху вниз. Зей был выше ее чуть ли не на полметра. В его присутствии она всегда чувствовала себя младенцем.

Она со вздохом кивнула, и Зей пропустил забавно выглядевшего незнакомца.

— Добрый день, скажите, вы действительно Ледедже Юбрек? — спросил старик, улыбаясь ей. Доктора Сульбазги он приветствовал кратким вежливым кивком.

Его голос оказался настоящим, не синтезированным с помощью вокодера, и неожиданно глубоким. Вепперс перенес несколько десятков операций на голосовых связках, добиваясь, чтобы голос его был медоточив и ласкал слух всякого собеседника, обогащая его новыми атоналями и придавая несвойственные от рождения глубину и значительность, однако странный старик с легкостью заткнул бы Вепперса за пояс по этому показателю: в его голосе сквозили такие соблазнительно-сочные нотки, каких тому никогда не удавалось добиться. Ее просто шокировала такая глубина голоса человека, на вид неотличимого от доживавшего последние деньки чудаковатого старикашки. Она предположила, что у иномирцев возрастные изменения имеют другую природу.

— Да, это я, — сказала она, приветственно улыбаясь и мысленно расположив его голос в самой середине Зоны Элегантности, о которой столько трендел ее преподаватель ораторского искусства. — И вам доброго дня. Могу ли я узнать ваше имя?

— Меня зовут Химерансе. — Продолжая улыбаться, он обернулся (движение показалось Ледедже слегка неестественным) и бросил краткий взгляд туда, где Вепперс был всецело погружен в разговор с парочкой крабообразных чужаков. — Я прибыл с джлюпианской делегацией в качестве панчеловеческого культуропереводчика. Надеюсь, мне удастся сокрыть от посторонних взглядов маленькую faux pas[7], на которую я осмелюсь сейчас пойти.

— Как интересно, — протянула она, отчаянно сдерживаясь, чтобы не зевнуть старику прямо в лицо.

Он снова усмехнулся, скользнул взглядом по ее ногам и затем посмотрел прямо в лицо. Да уж, ты знаешь, куда смотреть, чтобы как следует изучить меня, ты, старый извращенец, подумала она. Скорее всего, старика впечатлило платье, точнее сказать, почти полное отсутствие такового. Она была обречена провести всю жизнь в максимально откровенной одежде и уже давно решила всем назло гордиться тем, как выглядит. Она и без татуировок была бы очень красива, но, коль скоро в ознаменование семейного позора ее наделили знаками Инталии, их стоило нести со всевозможным достоинством. Тем не менее Ледедже еще привыкала к своей новой общественной роли, и временами мужчины смотрели на нее так, что ей становилось не по себе. Даже Вепперс порой смотрел на нее, словно впервые: новым, непривычным, неуютным взглядом.

— Должен признаться, — сказал Химерансе, — что меня поразили Инталии. А вы, сколь я могу судить, выделяетесь даже среди представителей этой исключительной во всех отношениях группы.

— Я очень признательна вам за такой комплимент.

— Это не комплимент, — сказал Химерансе.

Тут наблюдавший за ними Зей как-то странно напрягся и, промямлив себе под нос скомканное извинение, растворился в толпе гостей с неожиданными для его комплекции изяществом и легкостью. В ту же минуту доктор Сульбазги внезапно пошатнулся, едва удержав равновесие, и, нахмурившись, принялся с подозрением изучать остатки напитка в своем бокале. В его глазах появилось странное выражение.

— Черт его знает, что они сюда добавляют, мошенники. Простите, пожалуйста, но я думаю, что мне... э-э... лучше присесть.

Сказав это, он тоже улетучился, лихорадочно высматривая по сторонам свободные кресла.

— Ну вот, — мягко произнес Химерансе, все это время не сводивший с нее взгляда. Они остались одни.

И она вдруг обо всем догадалась.

— Это вы сделали? — пораженно спросила она, вперив глаза сперва в широкую спину одного из Зей, торопливо отступавшего на заранее подготовленные позиции, а потом повернувшись туда, где исчез доктор Сульбазги.

— Недурная работка, верно? — сказал Химерансе с располагающей улыбкой. — Я состряпал сообщение средней степени срочности и запустил его по сети коммуникаторов охраны, а заодно учинил легкий приступ головокружения нашему доброму доктору. Надолго их это не отвлечет, но позволит мне обратиться к вам с одной просьбой. — Новая усмешка. — Можем ли мы поговорить наедине, госпожа Юбрек?

— Сейчас? — спросила она в замешательстве. Разговор так или иначе получился бы коротким. На приемах и встречах такого уровня никого — и ее в том числе — никогда не оставляют без внимания больше чем на минуту.

— Нет, — ответил Химерансе, — позже. Этой ночью, в ваших покоях. В убруатерском доме господина Вепперса.

Она с трудом подавила смешок.

— Вы рассчитываете на приглашение?

Она знала, что на этот вечер у Вепперса ничего не запланировано, кроме обычного ужина, а ей самой, кроме этого, предстояли уроки музыки и изящных манер. А потом в постель. Если посчастливится, она улучит полчасика, чтобы посмотреть телевизор. Ее никуда не выпускали без эскорта и телохранителей, так что сама мысль о том, чтобы принять в своих комнатах мужчину, даже не будь он старым инопланетянином, ее порядком развеселила.

Химерансе улыбнулся своей заразительной улыбкой.

— Нет, — сказал он, — нисколько. Я могу явиться и незваным, однако сочту за лучшее испросить вашего разрешения. Мне бы не хотелось вас перепугать.

Ей стоило немалых трудов сохранить спокойствие.

— О чем вы, уважаемый Химерансе? — спросила она вежливым и сдержанным тоном.

— У меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. Никакого вреда или неудобства оно вам не принесет. Вам не понадобится ни с чем расставаться и ничем ради этого жертвовать.

Она решила изменить тактику и поставить зарвавшегося старого пердуна на место.

Оставив светски-обходительный тон, она спросила резко:

— А что мне за это будет?

— Вы получите определенное... удовлетворение, как только мне будет позволено подробно разъяснить цель своего визита. Впрочем, могут обсуждаться и другие виды вознаграждения.

Все еще глядя ей прямо в зрачки, он спокойно добавил:

— Боюсь, мне придется поторопить вас с ответом. Я вижу, что сюда направляется один из телохранителей господина Вепперса, оказавшийся сообразительнее остальных и обративший на нас с вами внимание.

Она почувствовала восхищение, смешанное с горечью.

В конце концов, вся ее жизнь протекала под колпаком.

— Когда вам будет удобно? — спросила она.

Она забылась беспокойным сном. Она не рассчитывала заснуть, понимая, что слишком распалена неясным, но очевидно незаконным желанием острых ощущений.

Внезапно проснувшись, она уже знала, что он здесь.

Ее покои располагались на втором уровне верхнего этажа городского дома, охранявшегося тщательнее, чем иные военные базы. В ее распоряжении находились большая комната с гардеробной и en-suite[8]. Два больших окна выходили на освещенные мягким рассеянным светом parterres[9] в окружении садовых скульптур и живых изгородей. Между окнами была устроена зона отдыха — низкий столик, два кресла и кушетка. На них падал частично проникавший через жалюзи свет ночного города, отраженный от облаков.

Она рывком поднялась на постели, разметав подушки.

Он сидел в одном из кресел. Она увидела, как он поворачивает к ней голову.

— Доброй ночи, госпожа Юбрек, — сказал он мягко. — Еще раз здравствуйте.

Она замотала головой и тревожно приложила палец к губам, обведя им комнату.

— Нет, — сказал он вежливо, и света было достаточно, чтобы видеть его неизменную улыбку. — Различные устройства наблюдения, которыми оборудована эта комната, не потревожат нас.

Ладненько, подумала она. Сигнализация, получается, тоже не сработает. Она почувствовала себя так, словно ее последняя линия обороны растаяла, как дым. Впрочем, нет, не последняя. Оставалась еще возможность переполошить всех криком. Но едва ли человека, который влез в работу коммуникаторов охраны, вызвал у доктора Сульбазги приступ головокружения и без каких-либо затруднений проник незамеченным в городской дворец Вепперса, можно рассчитывать привести в замешательство обычным криком. Ей снова сделалось немножко страшно.

Кресло, которое он занял, постепенно озарилось светом, позволившим ей увидеть, что он одет точно так же, как и раньше, на торжественном приеме в этот день.

— Пожалуйста, составьте мне компанию, — сказал он, указав на второе кресло.

Она накинула халат поверх ночнушки, стараясь не показывать, как сильно дрожат ее руки. Потом села рядом с ним. Теперь ей показалось, что он изменился: стал немного моложе, лицо уже не походило на ухмыляющийся череп. Он перестал сутулиться.

— Благодарю, что позволили встретиться с вами наедине, — учтиво произнес он.

— Полноте, — сказала она, подтянув колени к подбородку и охватив их скрещенными руками. — О чем будем говорить? Зачем вы все это затеяли?

— Мне нужен ваш образ. Изображение.

— Изображение?

Она почувствовала себя разочарованной. И это все? Вероятно, он говорит о снимке в полный рост и, уж конечно, в обнаженном виде. Значит, он и в самом деле просто старый извращенец. Вот уж забавно, как вещи, сперва поразившие воображение, показавшиеся романтическими и таинственными, выворачиваются грязной изнанкой наружу и сводятся к банальной похоти.

— Я хотел бы получить изображение всего вашего тела, не только изнутри и снаружи. Каждой клетки вашего тела, каждого атома. Фактически ваше тело предстанет на нем таким, каким выглядит из-за пределов трехмерного пространства, с которым вы привыкли иметь дело.

Она уставилась на него.

— В смысле, как будто из гиперпространства? — спросила она.

Ледедже старалась не пропускать лекций по естествознанию.

Лицо Химерансе расплылось в улыбке.

— Именно!

— Но зачем?

Он пожал плечами.

— Я их коллекционирую. Собираю образы, которые меня восхищают.

— Гм.

— Возможно, госпожа Юбрек, вам покажется существенным замечание, что цели мои не имеют ничего общего с сексуальным вожделением.

— Это хорошо.

Химерансе вздохнул.

— Вы — прекрасная работа, госпожа Юбрек, уникальная, если мне будет позволено сказать. Я отдаю себе отчет в том, что вы личность, индивид, человек очень умный, приятный в общении и привлекательный — для людей одного с вами рода, разумеется. Но я не смею утаить от вас истинную причину интереса, который вы у меня вызываете. Меня привлекли татуировки, от которых вам пришлось пострадать.

— Пострадать?

— Перенести? Я долго думал, какое слово выбрать.

— Нет, ваше первоначальное определение подойдет, — сказала она. — Я и в самом деле пострадала. У меня не было выбора.

— Да, я понимаю.

— Что вы делаете с этими образами?

— Я ими любуюсь. Для меня это произведения искусства.

— А у вас есть сейчас при себе образцы, которые вы могли бы мне показать?

Химерансе подался вперед.

— Вы действительно этого хотите? — Он разом оживился.

— А у нас есть время?

— Есть.

— Тогда покажите их.

В воздухе перед девушкой появилось яркое трехмерное изображение... чего? Ей трудно было догадаться. Безумный, головокружительно сложный вихрь черно-оранжевых линий, воссозданный в таких мельчайших подробностях, что отдельные завитки оканчивались в свернутых пространствах, недоступных ее зрению.

— Это, — объяснил Химерансе, — всего лишь примитивное трехмерное сечение того, что, пожалуй, уместно называть обитателем звездной магнитосферы. Горизонтальные пропорции слегка уменьшены, чтобы придать ему приблизительно сферическую форму. На самом же деле они выглядят так.

Картинка неожиданно растянулась по горизонтальной оси и сжалась по вертикальной, пока скопище черных линий, которое Ледедже рассматривала прежде, не слилось в одну-единственную, примерно метровой длины и менее чем миллиметровой ширины. Маленький символ в углу картинки, напоминавший микроскопическую коробку для обуви со скошенными краями, по-видимому, указывал на сравнительный масштаб изображения. Поскольку девушка представления не имела, что он на самом деле должен означать, проку от него не было решительно никакого. Тончайшая линия, протянутая через пылающую фоновую сердцевину солнца, вновь сделалась толще, приняв первоначальный вид.

Химерансе извиняющимся тоном заметил:

— К сожалению, практически невозможно воспроизвести эффект, какой производит это зрелище в четырехмерном пространстве. Однако я попробую.

Он что-то сделал, и Ледедже возблагодарила небеса, что сидит в кресле. Картинка, казалось, распалась на миллионы тонко нарезанных долек, пронесшихся мимо нее в мгновение ока, как вихрь сверкающих снежинок. Она моргнула и подалась назад, чувствуя себя как после приступа морской болезни.

— С вами все в порядке? — озабоченно поинтересовался гость. — Возможно, впечатление оказалось слишком сильным?

— Да нет, — выговорила Ледедже, — я в порядке. А что это было?

— Исключительно удачный образ представителя расы, чьей средой обитания, как правило, выступают магнитные поля в фотосферах звезд.

— Эта штука была живая?

— Я полагаю, она живет и поныне. Они очень долго живут.

Она посмотрела на старика. Изображение состоявшего преимущественно из тонких черных линий жителя звездных фотосфер отбрасывало призрачный свет на лицо Химерансе.

— Вы хотите сказать, что можете видеть эту картинку в четырехмерном пространстве?!

— Да.

Он повернулся в своем кресле и посмотрел на нее в ответ, то ли с затаенной гордостью, то ли с неожиданной застенчивостью. Лицо его раскраснелось. Сейчас из Химерансе ключом били такая энергия, такой энтузиазм, каких и от шестилетнего сорванца трудно было ожидать.

— Как? — спросила она пораженно.

— На самом деле, — ответил он, продолжая улыбаться, — я не мужчина и даже не человек. Я аватар корабля. Сейчас вы в действительности говорите с космическим кораблем, и это кораблю я обязан способностью показывать и записывать столь ценные четырехмерные изображения. Я так считаю, это я. Таково имя этого корабля — мое истинное имя. Когда-то я был частью флота Культуры, а теперь стал независимым кораблем, хотя и, как правило, согласовываю свои действия с теми, кого иногда относят к Затворникам. Я странник, исследователь, если угодно. Мне доставляет определенное удовольствие предлагать свои услуги культуропереводчика разным цивилизациям, то есть помогать в установлении контактов между разными видами и культурами. Такую помощь я оказываю всякому, кто о ней попросит. Есть у меня и еще одно хобби: собирать образы всего самого утонченного, изысканного и совершенного, что удается мне повидать в местах, куда забросила меня судьба.

— Вы способны получить такое изображение без ведома объекта?

— Технически это несложно. Если точнее, мне, пожалуй, ничто не было бы проще.

— Но вы предпочитаете заручиться согласием существ, которых... фотографируете.

— Не кажется ли вам, что в противном случае меня можно было бы считать бесчестным наглецом?

Некоторое время она просто смотрела на него.

— Наверное, вы правы, — медленно проговорила она. — А вы намерены с кем-то поделиться этим образом?

— Нет. Я вообще никогда раньше этого не делал. Вы первая, кому я продемонстрировал одно из имеющихся в моей коллекции изображений. У меня есть еще. Очень много.

— Не стоит, — улыбнулась она и махнула рукой, показывая, что изображение можно убрать. — Этого достаточно. — Картинка исчезла, на прощание озарив комнату яркой вспышкой.

— Вы можете быть уверены, что, в том маловероятном случае, если я решу с кем-то поделиться вашим образом, я предварительно посоветуюсь с вами на этот счет.

— Непременно?

— Непременно. Аналогичное условие распространяется на...

— А если я разрешу вам меня запечатлеть... скажите, я что-нибудь почувствую?

— Ничего.

— Гм.

Она все еще сидела, обхватив себя руками за укрытые подолом халата колени, но теперь, слегка склонив голову, высунула язык, лизнула тонкую мягкую ткань и, подумав немного, закусила ее зубами.

Выждав несколько мгновений, Химерансе осведомился:

— Ледедже, вы согласны?

Она вынула закушенный уголок халата изо рта и подняла голову.

— Я уже спрашивала: что мне за это будет?

— А что я могу вам предложить?

— Увезите меня. Заберите. Куда угодно. Помогите мне сбежать отсюда. Покончить со всей этой жизнью, на худой конец.

— Ледедже, мне очень жаль. Я не могу этого сделать.

Химерансе казался искренне огорченным.

— Но почему?

— Это будет иметь неприятные последствия.

Она бессильно уронила голову и впилась взглядом в расстелеленный под окнами коврик.

— Потому что Вепперс — самый богатый человек в мире?

— Во всем Сичультианском Установлении, если быть точным. И самый могущественный, — вздохнул Химерансе. — Есть пределы, которые я бессилен переступить. У вас, в этом мире, в Гегемонии, которую вы зовете Сичультианским Установлением, — свои законы, свой устав, свои правила, своя мораль. Все это справедливо и в вашем частном случае. Считается крайне невежливым вмешиваться в дела других рас, иначе как по очень веским причинам и в согласии с предварительно утвержденным стратегическим планом. Как бы мы того ни желали, мы не можем влезать в ваши дела просто потому, что нам вдруг приспичило посентиментальничать. Мне действительно очень жаль. Очень, очень жаль. То, о чем вы просите, я не могу вам дать.

— Значит, мне нечего у вас просить, — сказала она, зная, какая горечь прозвучит в ее голосе.

— Не сомневаюсь, что мне не составило бы труда открыть банковский счет на ваше имя с любой суммой, какую вам угодно...

— Да-да, а Вепперсу ничего бы не стоило отпустить меня на волю, — покачала головой Ледедже.

— Но я все же...

— Ладно, хватит. Просто сделайте это, — сказала она, стиснув колени еще крепче. — Мне встать или не надо?

— Нет, не нужно. Вы уверены, что...

— Просто сделайте это, — сказала она со свирепым нажимом.

— Но мне же нужно как-то вас отблагодарить, предоставить компенсацию...

— Да-да, конечно. Ну так подумайте, что бы такое мне подарить. Удивите меня, черт возьми.

Удивить вас?

— Вы плохо меня расслышали?

— Вы уверены?

— Да, да, да, я уверена. Вы уже сняли образ? Если нет, так чего тянете?


— Ах-ха, — промурлыкала себе под нос Сенсия, медленно кивая своим мыслям. — Да. Очень похоже.

— Хотите сказать, что этот корабль поместил мне в голову нейросетевое кружево?

— Да. Собственно, не само кружево, а его зародыш, зернышко. Нейросети растут со временем.

— Я ни разу ничего не почувствовала.

— И не должны были почувствовать, — Сенсия смотрела в пустыню. — Да. Это был Я так считаю, это я, — сказала она затем, и у Ледедже возникло впечатление, что Сенсия говорит сейчас сама с собой. — ОНК класса «Хулиган», более тысячелетия числится самопровозглашенным Эксцентриком-Затворником. Несколько лет назад совсем пропал из виду. Вероятно, он где-то скрывается.

Ледедже тяжело вздохнула.

— Я попросила меня удивить. И он поймал меня на слове.

Внутри у нее, однако, нарастало удовлетворение. Тайну удалось разгадать, это почти наверняка, а сделка оказалась удачной. В каком-то смысле та давняя договоренность спасла ее от смерти.

Но что со мной теперь станет? — подумалось ей. Она украдкой взглянула на Сенсию, чей взор все еще был устремлен в разогретую солнцем пустынную даль, где танцевали пылевые дьяволы и плавали озерные или речные миражи.

Но что со мной теперь станет? — думала она. Стоит ли отдаться на милость этой добросердечной виртуальной женщины? Существует ли какое-то формально-юридическое соглашение между Культурой и Установлением? Не станет ли она просто еще чьей-то игрушкой или частью сделки?

Ей показалось, что уместно будет спросить об этом, и она немедленно поймала себя на том, что готовится заговорить голосом маленькой девочки, мягким, кротким, смирным, голосом, к которому она прибегала, желая подчеркнуть собственные уязвимость и беспомощность, сыграть на чьей-то симпатии, заставить кого-то если не выполнить то, чего она хотела сама, то по крайней мере проникнуться к ней сочувствием и отказаться от возможных враждебных намерений. Этот прием она испытывала бессчетное число раз, на всех подряд, от матери до Вепперса, и в большинстве случаев он срабатывал. Но она колебалась, не будучи уверена, что предпринять. Такие уловки едва ли могли считаться предметом особой гордости, и — кто знает? — вдруг правила изменились, может ли быть, что изменилось все? Решив, что настала пора начать с чистого листа, и внутренне гордясь собой, она начала ровным и недвусмысленным тоном, без неуместных предисловий, стараясь смотреть не на Сенсию, а на пески пустыни:

— Как со мной поступят?

— С вами? — старшая женщина обернулась и взглянула на нее. — Вы имеете в виду — что произойдет дальше? Куда вы отправитесь?

— Да, — кивнула она, все еще не осмеливаясь встретиться с собеседницей взглядом.

Какая странная, неслыханная, почти абсурдная ситуация, подумала она. Я в этой великолепной, самодостаточной в своей убедительности симуляции, моя судьба вверена божественному компьютеру, а жизнь начинается заново. Что может произойти дальше? Позволят ли мне уйти и построить какое-то подобие жизни в этом виртуальном мире или же вернут на Сичульт, к Вепперсу, в какой бы то ни было форме? Можно ли меня просто закрыть, как любую программу?

Несколько секунд ничего не происходило. Она застыла в ожидании. Следующая фраза Сенсии определит все. В этом нереальном, смоделированном виртуальном мире, где Сенсия господствует безраздельно, ее саму может ожидать что угодно: триумф, отчаяние или просто мгновенное окончательное уничтожение. Все, что ей довелось здесь испытать (хотя в глубине души она по-прежнему не была уверена, с кем говорит и где оказалась), представляло собою лишь преддверие следующего мгновения.

Сенсия надула щеки.

— Это зависит главным образом от вас, Ледедже. Создалась почти уникальная ситуация. Прецедентов не существует. Есть у вас при себе сопроводительные документы или нет — вы в любом случае выступаете здесь как полнофункциональная, жизнеспособная, способная к независимому существованию личностная копия. Без сомнения, вы — разумное существо, и как таковое наделяетесь всеми правами и обязанностями разумных существ.

— Что под всем этим подразумевается? — спросила Ледедже. Она догадывалась, каков будет ответ, но хотела получить подтверждение из первых уст.

Сенсия усмехнулась.

— Ничего плохого. Во-первых, вы можете в любой удобный вам момент ревоплотиться.

— То есть?..

— Это технический термин, означающий, что вам предоставят новое физическое тело в базовой Реальности.

Она помнила, что разговор происходит в симуляторе, и у нее на самом деле нет ни рта, ни сердца. Но ей показалось, что сердце прыгнуло в груди, а губы разом пересохли.

— А это возможно?!

— Это не только возможно, но и желательно. В подобных случаях именно такое решение выступает предпочтительным.

Сенсия издала сдавленный смешок и обвела рукой пустыню. И там, куда указывала ее рука, Ледедже почудились смутные силуэты того, что могло быть иными виртуальными мирами или же незнакомыми ей фрагментами того, в котором они сейчас находились. Она увидела величественные, бурлящие жизнью города, перечеркнутую сполохами света горную гряду в ночи, громадный корабль (или плавучий город), покачивавшийся на волнах кремово-белого моря под лазурным небосводом, бескрайние воздушные просторы, где не было ничего, кроме огромных деревьев с полосатой корой, переплетавшихся прихотливо изогнутыми сине-зелеными ветвями. Видела она и то, чему не могла найти названия, но что, как догадывалась, стало возможным в Виртуальной Реальности, хотя в месте, которое Сенсия жизнерадостно окрестила Реальностью базовой, такие структуры и пейзажи ни за что бы не могли возникнуть. Потом все это исчезло, и осталась только пустыня.

— Конечно, вы можете остаться здесь, — сказала Сенсия, — в любом окружении по вашему выбору, или же составить себе из различных виртуальных элементов уникальную среду обитания. Но мне кажется, что вы предпочтете воплотиться в физическом теле.

Ледедже кивнула, чувствуя, что во рту по-прежнему сухо. Как можно говорить об этом с такой беззаботностью?

— Думаю, мне этого хотелось бы, — ответила она.

— Это благоразумный выбор. Следующий шаг. Поверьте мне, милочка, в нашем распоряжении находится неисчислимое количество вариантов физического облика, который вы могли бы для себя выбрать. Но на вашем месте я бы предпочла принять форму, близкую к утраченной, во всяком случае на первых порах. Контекст определяет все остальное, и тот контекст, в котором мы обычно первым долгом и оказываемся, это наше собственное тело.

Она осмотрела Ледедже с головы до ног.

— Вы довольны своим нынешним обличьем?

Ледедже расстегнула синее платье-халат, в которое была одета, и поглядела на себя, потом застегнула одеяние. Полы его развевались на горячем ветру.

— Да. — Она помедлила. — Честно говоря, мне сложно решить, нужны ли мне какие-то татуировки.

— Их легко добавить позднее, хотя воспроизвести структуру инталий, закодированную на генетическом уровне, задача не из простых. Я правда не могу этого сделать. Такую информацию обычно не разглашают. — Сенсия пожала плечами, как бы извиняясь. — Давайте вот как сделаем: я загружу несколько спецификаций и сформирую для вас изображение тела, которое вы сможете подогнать под свои вкусы.

— Вы, что ли, вырастите его для меня?

— Мы активируем заготовку.

— Сколько времени это займет?

— Здесь — сколь угодно мало. В базовой Реальности пройдет около восьми дней. — Сенсия вновь передернула плечами. — К сожалению, в моем стандартном наборе тел-болванок нет выращенного по сичультианскому шаблону.

— А есть ли тело, которое я могла бы занять прямо сейчас?

Сенсия улыбнулась.

— Не хотите ждать?

Ледедже покачала головой, чувствуя, как кровь приливает к коже. На самом деле ей захотелось поскорее выяснить, не розыгрыш ли все это. Если все и вправду так, как уверяет собеседница, то дорог каждый миг. Нельзя дожидаться подходящего тела для возвращения в нем на Сичульт. Нужно хватать то, что лежит под рукой.

— На это все еще уйдет некоторое время — около дня, быть может, — сказала Сенсия. В воздухе перед ними немедленно возникла женская фигура сичультианского фенотипа. Кожа модели была грязновато-серого оттенка. В следующее мгновение она сделалась черной, как ночь, потом почти белой, затем переменила целый спектр различных цветов и оттенков. Одновременно менялись, то увеличиваясь, то уменьшаясь, обхват талии и рост фигуры. Не столь существенные расовые различия можно было заметить в форме черепа или чертах лица.

— Когда найдете время, можете поиграть с этими параметрами, — пояснила Сенсия.

Ледедже задумалась, припоминая оттенок кожи Вепперса.

— А сколько уйдет времени, чтобы тело стало выглядеть как сичультианское, но с кожей не черной, а красновато-золотой?

Глаза Сенсии едва заметно сузились.

— На несколько часов больше. На все про все — целый день. Вы будете выглядеть сичультианкой, но, естественно, лишь внешне, а не изнутри. Анализ крови, биопсия тканей, любое хирургическое вмешательство — и ваша тайна будет раскрыта.

— Пусть будет так. Думаю, мне понравится так выглядеть, — сказала Ледедже и посмотрела Сенсии в глаза. — У меня нет денег, чтобы заплатить за тело.

Ей рассказывали, будто Культура как-то умудряется обходиться без денег, но она не поверила ни единому слову.

— Но я не потребую с вас платы, — резонно возразила Сенсия.

— Вы изготовите мне новое тело просто так? Ну, за мою благодарность?

— В привычных вам терминах уместнее будет назвать это благотворительностью. Мне это доставит удовольствие.

— Спасибо, — сказала Ледедже и отвесила официальный поклон.

Сенсия улыбнулась.

— Но я хотела бы как-то отработать билет на Сичульт, — продолжала Ледедже.

Сенсия кивнула.

— Надеюсь, мы что-нибудь придумаем, хотя слово «отработать» в Культуре означает совсем не то, что в Установлении. — Пауза. — Могу я поинтересоваться, что вы намерены сделать по возвращении?

Убить гребаного ублюдка Джойлера Вепперса, свирепо подумала Ледедже, а потом...

Но ей порой приходили в голову мысли столь тайные и опасные, что она приучилась держать их в секрете даже от себя самой.

Она мило улыбнулась, одновременно размышляя, а не читает ли все-таки эта дружелюбная виртуальная старушка ее мысли прямо сейчас.

— Мне надо как следует об этом подумать, — мягко ответила она.

Сенсия кивнула. На лице женщины ничего не отразилось.

Они сидели бок о бок, глядя в пустыню.


ЧЕТЫРЕ | Черта прикрытия | ШЕСТЬ