home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ВОСЕМНАДЦАТЬ

Больше всего Вепперсу досаждали лузеры, которым удавалось пробиться наверх. Он понимал, что так уж устроена жизнь во всем ее многообразии: время от времени тот, кому полагалось бы скатиться по кривой дорожке, ведущей вниз, в те мрачные клоаки, где обитают отбросы общества и подонки, по воле случая обретает власть и богатство, становится объектом восхвалений окружающих и купается в роскоши.

Прирожденные победители по крайней мере знают, как себя вести в высшем свете, и неважно, вошли они туда как потомки богатой и могущественной семьи либо же заслужили эту привилегию прирожденными талантом и амбициями.

Лузеры, которым повезло пробиться наверх, неизменно портят всю обедню. Вепперс знал толк в заносчивости и высокомерии; ему неоднократно доносили, что, по мнению других, он сам наделен этими качествами в полной мере и даже с избытком. Но право вести себя так надо заслужить, выгрызть, немало потрудиться, чтобы заполучить его.

Ну или, на крайний случай, твой знаменитый предок должен был заслужить его.

Но людей, которым были присущи высокомерие без веских на то оснований, надменность, не подкрепленная реальными достижениями, выскочек-везунчиков, которые очутились в одном кругу с ним по досадной случайности и теперь воображали, будто она дает им право задирать нос так же высоко, Вепперс почитал за мерзавцев.

Такие вот удачливые лузеры могли любого вогнать в краску и заставить бледно выглядеть. Что еще хуже, все их поведение — а что есть поведение, как не тактика в великой игре, именуемой жизнью? — казалось ему абсолютно бессмысленным, как если б ими руководили сиюминутные капризы. Еще очень давно Вепперс пришел к выводу, что единственная общественно полезная функция таких людей состоит в усмирении нытиков своим примером. Смотри-ка, словно бы заявляли все их поступки тем, кто лишился денег, статуса или возможности управлять своей жизнью, как того хотел, чего они добились. А ведь они идиоты, и тебе самому это прекрасно известно. Чем же ты хуже их? Ничем. Тогда с какой стати ты скулишь и жалуешься, будто тебя нагло эксплуатируют? Заткнись и работай.

Но с индивидуальными проявлениями этого феномена он еще мог иметь дело. То были просто фрики, капризы статистики, отрыжка игры больших чисел. С их существованием он мог кое-как смириться (скрипя зубами и скрепя сердце). Идея, что где-то может существовать целое общество — да что там общество, цивилизация — фриков-лузеров, еще недавно показалась бы ему нелепой. Он бы поднял на смех любого, кто принес бы ему эту весть. Но именно таким сборищем лузеров была Культура.

Вепперс ненавидел Культуру. Он ненавидел ее просто за то, что она существует, а еще за то, что пример Культуры мог оказаться заразительным для доверчивых идиотов. Оставленное без присмотра общество могло последовать по их пути. Его пример, в свою очередь, мог вдохновить и других. В Культуре не было ничего человеческого. Это было общество, задуманное, взлелеянное и созданное машинами для каких-то своих нечеловеческих целей.

Другое, столь же давнее и так же тщательно скрываемое от остальных, убеждение Вепперса состояло в следующем: если тебя загнали в угол или осадили — бросайся в атаку.

Вдохновленный им, он ворвался в убруатерское посольство Культуры и швырнул остатки нейросетевого кружева на стол перед посланницей.

— Что это такое, блядь? — заорал он.

Посла Культуры в Сичультианском Установлении звали Крейт Хюэн. Она оказалась высока ростом, немного непропорционально сложена по сичультианским стандартам, но держалась величественно и даже была привлекательна, невзирая на то, что во всех ее движениях сквозили надменность и сдержанная угроза. Вепперсу неоднократно являлась мысль заставить одну из Импрессионисток принять обличье посланницы. Уж он бы ее так выебал, что все самодовольные мозги у той вылетели бы через жопу. Но в конечном счете он воздержался от этого шага. У него тоже были свои принципы.

Когда Вепперс ввалился в кабинет посланницы, та стояла у окна и разглядывала утопавшие в жаркой послеполуденной дымке здания убруатерского делового квартала с высоты своего просторного офиса на крыше небоскреба. Там, в самом центре столицы всей планеты, высилась массивная башня Правления корпорации «Веприн», и прямо над ее верхушкой сейчас завис огромный темный блестящий корабль. Посланница Культуры неспешно потягивала какой-то дымящийся напиток из чашки. Она была одета как уборщица, босоногая офисная уборщица.

Посланница отвела взгляд от залитого солнцем города, поморгала и непонимающе посмотрела на стол, где лежал небольшой моток серебристо-голубоватых ниток.

— И вам доброго дня, — сказала она тихо.

Она отошла от окна и внимательнее рассмотрела то, что он ей бросил.

— Это нейросетевое кружево, — констатировала она. — Мда-а, и чем же это ваши техники в нем ковырялись?

Она подняла взгляд на другого мужчину, который как раз переступал порог.

— Добрый день, Джаскен.

Джаскен кивнул.

За ним в дверной проем влетел дрон. Вепперсу он предпочел не попадаться на пути.

Они уже минуты три, если не больше, знали, куда он направляется: именно тогда его флайер стартовал с крыши Министерства юстиции и взял курс на посольство. У посланницы было вдоволь времени, чтобы обдумать, как себя с ним вести.

— Ки-чауу! Ки-чауу! — раздалось с одного из просторных диванов, стоявших в комнате. Вепперс посмотрел туда и увидел, как из-за спинки дивана высунулась и тут же исчезла светловолосая головка.

Это еще что? — спросил он.

— Это ребенок, Вепперс, — ответила Хюэн, потянув на себя кресло, вплотную придвинутое к столу. — А что бы это еще могло быть?

Она показала за окно.

— Небо. Облака. Ой, птичка пролетела... Но вы же не об этом?

Посланница села за стол, взвесила в руке нейросеть. Ромбовидный чемоданчик — дрон — подлетел к ней.

Хюэн нахмурилась.

— Откуда вы его взяли?

— Она обгорела, — пробормотал дрон. Эта машина, как знал Вепперс, была слугой (а может, господином?) Хюэн все три года пребывания посланницы в нынешней должности. Маленького робота как-то звали, и он даже называл свое имя, представился, но Вепперс отказался его запоминать.

— Ки-чауу!

Светловолосый мальчишка прятался за спинкой дивана. Виднелись только его голова и согнутая в форме воображаемого ружья рука. Он повел рукой, нацелив «ружье» на Джаскена. Тот вдруг опустил Окулинзы, скорчил зверскую рожу, как рассерженный мультяшный злодей, и сам наставил на мальчика согнутый палец, а потом резко отвел здоровую руку назад, изображая отдачу.

— Кх-х! Бж-ж-ж! — завизжал мальчишка и с глухим стуком повалился на диван. Голова и рука исчезли.

Вепперс знал, что у Хюэн есть ребенок, но он никак не ожидал увидеть это чертово отродье в посольстве.

— Его нашли в пепле, оставшемся от одного из моих подчиненных, — сказал Вепперс.

Он положил сжатые кулаки на столешницу и перегнулся через стол. Ему хотелось выцарапать посланнице глаза.

— Мои высококвалифицированные технические специалисты пришли к выводу, что это ваше изделие. Мой следующий вопрос будет таким: какого, блядь, хера шпионское устройство Культуры делало в башке моего человека? И сколько их еще там? Вы обязались не шпионить за нами, помните?

— Не имею ни малейшего представления, что оно там делало, — ответила Хюэн, передав кружево дрону, услужливо вытянувшему манипулятор-поле до максимальной длины. Остатки нейросети выглядели грубым подобием мозга. Вепперсу отчего-то пришло в голову, что это тревожный знак.

Он хлопнул ладонью по столешнице.

— Какого хера вы вообразили, будто вам кто-то дал право вытворять подобное?

Он махнул в сторону нейросетевого кружева, зажатого невидимой хваткой дрона.

— Я пойду в суд. Это нарушение наших суверенных прав и Временного Соглашения о Контакте и сотрудничестве, которое наши делегаты подписывали с наилучшими намерениями, когда вы, гребаные коммунистические выблядки, в первый раз к нам заявились...

— Чья это была голова? — оборвала его Хюэн.

Она уселась поудобнее, обхватила руками голову, закинула босую ногу на колено и откинулась в кресле.

— Что произошло с носителем кружева?

— Не заговаривайте мне зубы! — заревел Вепперс.

Он со всего размаху хватил кулаком по столу.

Хюэн пожала плечами.

— Как хотите. Никто не давал нам права так поступать. Кем бы мы в данном случае ни были.

Она хмуро поглядела на него.

Чья это была голова?

Дрон издал шум, похожий на звук, с каким обычно прочищают горло.

— Кем бы ни был обладатель нейросети, он либо погиб в огне, либо был кремирован, — сообщил он. — Более вероятно последнее предположение. Я бы рискнул утверждать, что длительное воздействие высокой температуры и вероятное присутствие загрязнений оставляют нам очень малые шансы на корректный анализ, особенно после того, как в этом устройстве уже кто-то ковырялся: сперва очень грубо, а затем лишь неуклюже.

Машина сделала пируэт в воздухе, как бы обернувшись к Вепперсу.

— Я полагаю, что в первом случае это были сотрудники господина Вепперса, а во втором — наши джлюпианские друзья.

Смутно видимый туман, окружавший машину, налился розовым. Вепперс не обращал на дрона внимания.

— Не пытайтесь уйти от ответа, — сказал он, потрясая пальцем, нацеленным на Хюэн. (Ки-чауу! — раздалось из противоположного угла комнаты.) — Да кого волнует, кто такие мы? Мы — это вы. Мы — это Культура. Эта штука сделана у вас, значит, вы несете за нее ответственность. И не пытайтесь от нее увильнуть.

— Господин Вепперс не так уж и неправ, — заметил дрон. — Это наше устройство, и притом весьма высокотехнологичное, если вы понимаете, о чем я. И мне кажется, что это кружево — или, точнее говоря, его семя, зародыш, который впоследствии развился в полноценную сеть, — был внедрен в голову погибшего субъекта кем-то или чем-то, определенно имеющим отношение к Культуре...

Вепперс покосился на него.

— Завали хлебало, — сказал он дрону.

Дрона это, казалось, не задело.

— ... так что я склонен согласиться с предположениями господина Вепперса, — закончил он.

— Мне одобрение этой железяки без надобности, — обратился Вепперс к посланнице. — Меня больше интересует, каковы будут ваши дальнейшие действия в связи с нарушением условий Соглашения, по которому вы здесь присутствуете.

Хюэн усмехнулась.

— Предоставьте это мне. Я что-нибудь придумаю.

— Этого тоже недостаточно, и я забираю это приспособление с собой, — сказал он, ткнув пальцем в нейросетевое кружево, — чтобы оно никуда не пропало...

Он запнулся, потом решительно вырвал кружево у дрона. Ощущение было не из приятных: будто он окунул руку в теплую, липнущую к коже пену.

— Я спросила вполне серьезно, — напомнила посланница. — Чья это была голова? Кто носил эту нейросеть? Это поможет нам в дальнейшем расследовании данного происшествия.

Вепперс помахал в воздухе кулаком, отделываясь от неприятного ощущения, потом скрестил руки и посмотрел на посланницу Культуры.

— Ее звали Л. Юбрек, — сообщил он. — Она принадлежала мне по решению суда, будучи субъектом Общих Коммерческих Репараций в согласии с Актом о Глубокой Татуировке.

Хюэн поморщилась и вдруг подалась вперед. В ее лице что-то переменилось.

— Ах, эта, Отмеченная?.. Ледедже? Я помню ее. Я с ней говорила пару раз.

— Уверен в этом, — сказал Вепперс.

— Она была такая... хорошая. Все время чем-то встревожена, но ... держалась так, будто все в порядке. Она мне была симпатична.

Она посмотрела на Вепперса с деланным, как он решил, выражением глубокой искренности и участия.

Она умерла?

— Вы совершенно правы.

— Мне очень печально это слышать. Пожалуйста, передайте мои искренние соболезнования ее семье и любимым.

Вепперс ухмыльнулся.

— То есть мне.

— Тем не менее. Как она умерла?

— Она покончила жизнь самоубийством.

— О...

На лице Хюэн отразилась боль. Она отвела взгляд и уставилась в пол.

Вепперс испытал острое желание вмазать ей по зубам чем-то тяжелым.

Посланница глубоко вздохнула и снова посмотрела на столешницу, туда, где лежало кружево.

— Это...

Вепперс счел нужным вмешаться и упредить ненужные сантименты.

— Я жду какого-то отчета или рапорта. Чего угодно. Я отбываю в деловую поездку на следующие несколько дней...

— О да, — сказал дрон, переместившись к той точке в поле его зрения, где маячила блестящая громада корабля, повисшего над башней Правления корпорации «Веприн» (от этого большую часть столицы накрыла прямоугольная темно-серая тень), — вашу лошадку уже запрягли.

Вепперс промолчал и вновь наставил палец на Хюэн. (Ки-чауу! — сказал детский голосок с дивана.)

— К тому времени, как я вернусь из этой поездки, вы должны представить мне какое-то объяснение случившегося. А если я его не дождусь, тогда дело это возымеет последствия. Юридические и дипломатические.

— Она оставила записку? — вдруг спросила Хюэн.

— Что? — не понял Вепперс.

— Она оставила записку? — терпеливо повторила Хюэн. — Люди, покончившие жизнь самоубийством, обычно оставляют записку. Дают в ней какое-то объяснение своего поступка. А Ледедже оставила?

Вепперс позволил себе слегка приоткрыть рот, чтобы продемонстрировать во всей полноте гротескную бесцеремонность и наглость вопроса.

Он покачал головой.

— У вас шесть дней, — сказал он, повернулся и зашагал к дверям. Проходя мимо Джаскена, он уронил: — Ответь на любые дополнительные вопросы, какие она пожелает задать. Я буду во флайере. Не задерживайся.

Он вышел.

— У этого дяди такой смешной нос, — сообщил детский голосок с дивана.

— Джаскен, — сказала Хюэн, — она оставила записку?

Джаскен качнул рукой в лангетке.

— Никак нет, госпожа, — ответил он.

Она некоторое время смотрела на него.

— Это и вправду было самоубийство?

Джаскен не изменился в лице.

— Да, госпожа. Конечно.

— У вас есть какие-то предположения, как могло кружево оказаться в ее голове?

— Никаких, госпожа.

Она склонила голову, глубоко вдохнула и подалась вперед.

— Как ваша рука?

— Эта? — Джаскен повел рукой на перевязи. — Все в порядке. Заживает. Будет как новенькая.

— Я рада за вас.

Хюэн улыбнулась.

Потом встала из кресла, выпрямилась и медленно кивнула.

— Большое спасибо, Джаскен.

— Рад стараться, госпожа, — ответил он, коротко поклонился в ответ и вышел.


Хюэн сидела, баюкая на коленях ребенка и глядя, как широкий флайер Вепперса поднимается с крыши. Его закругленная хвостовая часть сильно отражала солнечный свет и ярко сверкнула в золотых лучах, когда флайер слегка накренился при взлете. Дрон висел рядом и тоже наблюдал за отбытием магната.

Маленькое суденышко набрало высоту и взяло курс на башню Правления корпорации «Веприн». Корабль, висевший над ней, был ненамного меньше самого небоскреба.

Дрона звали Ольфес-Хреш.

— Что ж, — сказал он, — травма носа действительно имеет место, однако характер ее таков, что удар фехтовального клинка не мог стать ее причиной. Рука Джаскена совершенно здорова, все кости целы, разве что мышцы чуть-чуть потеряли тонус после двадцати дней неподвижности. И еще: эта лангетка устроена так, чтобы ее в любой момент можно было открепить.

— Ты сумел считать информацию с нейросети?

— В пределах, допустимых для устройства в таком неудовлетворительном состоянии.

Она перевела взгляд на машину.

— И что?

Дрон покачался в воздухе. Это соответствовало у него пожатию плечами.

— Это игрушка ОО. Или что-то вроде.

Хюэн кивнула и посмотрела на джлюпианский звездолет. Флайер Вепперса уже почти долетел до него.

Она рассеянно потрепала малыша по головке.

— Интересно, — проронила посланница. — Очень интересно.


Придя в себя, Чей обнаружила, что находится в Убежище.

Убежище располагалось на вершине пальцеобразного скального уступа, нависавшего над пустыней. Безжизненную панораму кое-где оживляли чахлые кустарники. Выступ — это было все, что осталось от естественной арки, исполинские обломки которой, сточенные песчаными бурями, лежали далеко внизу, примерно посередине между скалой Убежища и соседним плато. Добраться до Убежища можно было единственным путем: в корзине из тростниковых веревок, которую опускали с тридцатиметровой высоты и затем поднимали обратно. Подъемный механизм приводился в движение исключительно силой мышц.

Убежище было древнее, шести- или семиярусное, и состояло из разрозненных, лепившихся друг к другу построек, материалами для которых послужили грубо обтесанные бревна и необожженные кирпичи. Некоторые строения опасно нависали над обрывом и поддерживались специальными сваями или платформами из хоботового дерева.

В монастыре обитали исключительно женщины. Занимались они тем, что реставрировали и переписывали древние артефакты, называемые манускриптами.

С ней обращались не слишком хорошо: если не как со служанкой-чернорабочей, то как с послушницей низшей ступени. Ее мнением никто не интересовался. Все ее функции сводились к выполнению простейших заданий по хозяйству.

В свободное от работы с манускриптами, еды и сна время монашки славили Господа.

Господь в этом месте мыслился женщиной, почитаемой приносившими обет воздержания монахинями за Ее плодовитость, которой Она наделяла все живое. Средством Ее почитания служили гимны и молитвы. Службы продолжались очень долго.

Она чистосердечно призналась в своем неверии. Ее не поняли. Отрицать существование Богини здесь было все равно, что отрицать существование Солнца или силы земного притяжения. Когда же остальные монашки убедились, что она говорит искренне, ее скрутили и доставили к Верховной Матери Убежища, которая внушала всем страх и почтение.

Та сообщила Чей, что на первый раз ее прощают, как новоприбывшую послушницу, но в дальнейшем ей должно покоряться воле Господней, то есть следовать приказаниям Верховной. В городах и деревнях еретиков, между прочим, сжигают живьем, если они осмеливаются отрицать существование Богини. Здесь же к таким мерам не прибегают, но, буде она примется упорствовать в своих заблуждениях, ее лишат еды и начнут избивать, пока она не причастится великой истины.

Верховная объяснила, что не всем дано принять Господа всем сердцем с такой же легкостью, как это удалось самым благочестивым и просветленным (и в тот миг страхолюдная женщина в темной рясе показалась Чей особенно старой). Пусть даже она и не открыла пока свое сердце любви Господней, все равно ей следует понять, что со временем такие чувства осенят ее. Ритуалы и службы, молитвы и торжественные распевы, которые новенькая находит столь бессмысленными — средства, призванные помочь ей в обретении утерянной веры. Сперва она даже может участвовать в них, не чувствуя в сердце никакой веры; это не страшно. Вера обязательно придет позднее.

Точно с таким же настроением, с каким она выполняла тяжелую работу по хозяйству, не понимая, зачем она это делает и кому предназначены плоды ее трудов, она будет сперва молиться всеблагой и всепрощающей Богине. Постепенно она достигнет в том и другом определенного совершенства, узрит потайной смысл, сокрытый за работой и актами поклонения Богине, и тогда вера обнимет ее сердце.

В заключение Верховная отвела ее в монастырскую темницу — жуткую темную вонючую клетушку без окон глубоко в скале, на которой стояло Убежище. Туда не проникало ни единого лучика света. Там ее заковали бы в цепи, морили бы голодом и били бы палками, дожидаясь ее возвращения на путь истинный. Ее затрясло при одном взгляде на цепи и оковы. Она пообещала Верховной взлелеять в себе любовь к Богине.

Ей отвели келью на верхнем ярусе одного из монастырских зданий, под самой крышей. Вместе с ней там дневали и ночевали еще полдесятка послушниц. Келья смотрела в сторону, противоположную плато, в пустыню, и была открыта ветру и песку: одной стены не было вовсе, вместо нее была грубая завеса из какой-то ткани, похожей на брезент. По крутой лестнице можно было спуститься на гребень стены, невидимой с верхнего уровня. Открытые кельи, пусть даже в них непрестанно задувал ветер из пустыни или с равнин, показались ей комфортабельными жилищами, закрытые же навевали тоску и ужас, в них она чувствовала себя, как в тюрьме, особенно в те минуты, когда засыпала или пробуждалась ото сна.

Она родилась стадным существом, и одиночество было ей глубоко противно. Одиночное заключение в обществе, из которого она явилась, считали страшной карой.

Поэтому, как и любой нормальный павулианец, она старалась засыпать в компании не менее полудесятка послушниц. Ей часто снились кошмары, и криками своими она будила соседок.

Но в этом она уж точно была неодинока.

В монастыре было вдоволь книг. Она стала изучать их. Она часто беседовала с окружающими, когда выпадала свободная минутка. Все силы она отдавала работе: мыла, убирала, тянула за веревки подъемных механизмов, помогая втаскивать корзины с водой и пищей, поставляемые жителями маленького поселка у подножия скалы. Иногда в корзинах прибывали не вода и не пища, а гости или новые послушницы. Молитвы и службы стали рутиной. Она втихомолку презирала их, полагая, что они лишены всякого смысла, но исправно присоединяла свой голос к общему хору.

Погода стояла жаркая, но довольно приятная, кроме тех дней, когда ветер дул прямо из пустыни и засыпал Убежище песком. Воду брали из глубокого колодца у подножия скалы и разливали по кувшинам в веревочной оплетке. Когда их поднимали наверх, вода все еще приятно холодила горло.

Она часто приходила на стены монастыря и подолгу стояла, глядя вниз. Она размышляла о сути страха и диву давалась, почему не испытывает его. Она знала, что пропасть должна бы ее ужасать, но ничего не чувствовала. Остальные полагали, что она с сумасшедшинкой, и держались подальше от открытых окон, выходивших на обрывы.

Она терялась в догадках, сколько времени ей отведено на пребывание здесь. Вероятно, ее оставят в Убежище по крайней мере до тех пор, пока она полностью не поправится и не привыкнет к этой жизни. А потом, как только она обживется и поверит, что все преследовавшие ее видения и вправду были только ночными кошмарами, когда она убедит себя, что эта прискорбно ограниченная, но безопасная и приносящая скромные награды жизнь стоит того, чтобы ее длить, когда она позволит себе надеяться, — вот тогда-то ее выдернут отсюда и бросят обратно в Преисподнюю.

Соседки, чем могли, помогали ей утишить воспоминания, сделать их не столь болезненными, притупить, но кошмары по-прежнему посещали ее по ночам. Иногда гораздо более реалистичные, красочные и выпуклые, чем она могла ожидать.

Но, проведя в монастыре год, она и с этой напастью кое-как совладала. И стала спать спокойно. Однако воспоминания никуда не делись, они были с ней, в той или иной форме. Она знала, что это так. Воспоминания формируют личность.

Она потихоньку припоминала больше о своей жизни в Реальности. Проведя в Аду вместе с Прином примерно половину отпущенного ей там срока, она впала в уверенность, что вся ее прежняя жизнь — реальная жизнь, как она теперь догадывалась, — просто сон или часть изощренной пытки: сфабрикованная, состряпанная на скорую руку мучителями, дабы заострить и оттенить ее страдания. Теперь же она пришла к мысли, что, вероятно, эти воспоминания соответствовали действительности, по крайней мере частично, и от пережитого в Преисподней она просто на время свихнулась.

Ей стало ясно, что некогда она была реальным существом, павулианской ученой, вовлеченной — с добрыми намерениями — в тайный план тех, кто вознамерился проникнуть в Преисподнюю, чтобы положить ей конец. Она встретила Прина, своего коллегу по университету, между ними возникли тесные рабочие отношения, затем они переросли в привязанность, побудившую их вызваться добровольцами. Они отправились в Ад, намереваясь записать все свои впечатления и сделать истину достоянием общественности.

Этот Ад был виртуальным, но ощущения, муки, которые испытывали его узники, воистину не могли ни с чем сравниться. От пережитого она сошла с ума и утратила веру в истинность воспоминаний о прежней жизни в базовой Реальности. Тогда жизнь эта казалась ей сном или хитрой жестокой придумкой разработчиков Ада, целью которой было сделать контраст между ним и базовой Реальностью еще резче и болезненней.

Следовало признать, что Прин оказался крепче ее. Он сохранил здравый рассудок и даже попытался спасти их обоих, когда подошло подходящее время, пробиться обратно в Реальность. Ему удалось бежать, но ее он с собой забрать не сумел. Когда-то она уверяла себя, что он просто переместился из одной области Ада в другую, может быть, даже в иную Преисподнюю, но теперь полагала, что, вероятней всего, он ушел насовсем. Если бы это было не так, он бы уже наверняка дал ей о себе знать.

Затем она предстала перед владыкой Ада, королем демонов, которого разозлило, что у нее не осталось надежды на спасение — таким образом она в некотором смысле ускользнула из-под влияния законов и правил Преисподней.

Демон убил ее, а потом она очнулась тут, в целом и невредимом павулианском теле, на странной высокой скале, столбом торчавшей между плато и пустыней.

Бело-желтое солнце восходило, пробегало над пустыней и закатывалось. Вдалеке в песках что-то двигалось: маленькие, едва различимые точки, которые складывались в линии. То могли быть животные или павулианцы. Птицы кружили в небесах, поодиночке и стайками. Иногда они снижались, облепляли крыши самых высоких зданий Убежища и пронзительно галдели.

Время от времени в пустыне выпадали дожди; их приносили приходившие с плато темные вихри, и струи были похожи на маленькие щетинки огромной метлы. Тогда Убежище наполнял странный, но приятный своей необычностью запах, и задерживался там иногда и на полдня. Открытые кельи и тихие дворики наполнял звук падающих капель. Однажды, стоя в одном из тихих уголков монастыря и прислушиваясь к мерному стуку их — кап-кап-кап — по устроенному над ее головой козырьку, она вспомнила ритм песнопения из недавней службы в часовне, и ее поразили сходство и безыскусная красота обоих звуков.

Через плато тянулась тропа, убегавшая к плоскому горизонту. От ближнего конца тропы ответвлялась тропинка поменьше, зигзагами петлявшая между оврагов и расщелин, пока не смыкалась с насыпанным у подножия скалы щебневым возвышением для подвоза грузов. Она размышляла, что может находиться на другом конце тропы, там, далеко. Наверное, там есть дорога, и ведет она в город. Городов было много, но даже до ближайшего из них идти и ехать много десятков дней. И ни один из них нельзя назвать хорошим местом для жизни, коль скоро жители их так опасны и больны душой, что существует Убежище, куда из этих городов можно сбежать. Ей никогда не хотелось туда. У нее вообще никогда не возникало ни малейшего желания покидать монастырь. Она знала, что ее ждет. Сперва ее оставят в покое, дадут поверить, что все в порядке, пока не сотрутся и не потускнеют все воспоминания о другом существовании, отличном от нормального. А потом ее заберут обратно в Ад. Она никогда не забывала о такой возможности: принимала каждый день как дар свыше и отнюдь не была уверена, что следующий за ним обязательно настанет.

Минуло два года, прежде чем ее попросили помочь в работе над рукописями. Этим монашки платили за еду и кров, которые им предоставлялись в конце пути по дороге и тропе, по тропинке и щебню, мимо косо-криво притулившихся к подножию скалы домов поселка и наверх в корзинах из тростниковых веревок. Они копировали старые священные тексты, древние манускрипты, написанные на неизвестном языке, и делали это хорошо.

В корзине привозили книги с чистыми листами, чернила, перья и тонкие золотые листы, из которых готовилась краска для буквиц и рисунков; потом, через год или два, заполненные словами и картинками книги опускали обратно, в деревню на краю пустыни, откуда начиналось их путешествие в далекие города.

Работая над манускриптом, она оставалась в одиночестве. Ей отвели отдельную келью, в которой было ровно столько свободного пространства, чтобы поместились стол, стул, манускрипт, с которого нужно было снять копию, пустая книга — вместилище слов этой копии, перья и чернильница. В каждой келье было окно. Оно находилось так высоко под потолком, что вид из него открывался странно искаженный, но света давало достаточно. И все же спустя несколько часов ее глаза начинало щипать и колоть. Тогда она с облегчением спускалась в часовню и пела вместе с остальными, закрыв глаза или подняв их к сочившемуся через обложенные штуком высокие прозрачные окна. У нее обнаружился несомненный талант к пению гимнов. Многие из них она знала наизусть.

Работа оказалась тяжелой, но она наслаждалась ею. Манускрипты были прекрасны непостижимой, не поддававшейся расшифровке красотой. Она разглядывала иллюстрации. Там были звезды, планеты, диковинные звери, здания и растения, деревья, цветы, утопавшие в зелени пейзажи.

Она тщательно перерисовывала каждую иллюстрацию в свою книгу и раскрашивала ее, а потом по одному воспроизводила символы таинственных подписей к рисункам.

Она понимала, что, судя по всему, это пользовательские руководства по пыткам, а прекрасные иллюстрации были вставлены туда просто затем, чтобы одурачить ее.

Так проходили дни, заполненные безмолвным переписыванием слов на чистые страницы и эхом гимнов, колотившимся о стены просторной часовни.

Книги, которые ей дозволялось читать, поступали из отдельной библиотеки. Они выглядели значительно скромнее манускриптов, были хуже оформлены и проще изданы. В них говорилось об эпохе намного более ранней, чем та, в которую она появилась на свет. Монахини Убежища, с которыми она говорила, тоже делились воспоминаниями об очень простом времени, когда в городах не было общественного транспорта, корабли ходили под парусами и без двигателей, а медицина сводилась к обрезанию больных хоботов и надежде на то, что все как-нибудь само заживет. Промышленности в этом мире тоже не было, только индивидуальные мануфактуры и лавки. Но женщинам было о чем посудачить: об идиотизме мужчин, об утомительных диетах, о бандитах, которые, по слухам, обитали на плато или в пустыне, бренности бытия, ревности, дружбе, взлетах и падениях приятельниц. Ходили меж них и те сплетни, которые всегда возникают в обществе сотни с лишним существ одного пола, собранных в замкнутом пространстве и организованных в согласии с жесткой, но не слишком суровой в наказаниях иерархической системой.

Она пыталась поведать остальным о том, что с ней произошло, и те непонимающе смотрели на нее. Они полагали, что она тогда была безумна, но теперь поправилась. У них, казалось, не было мыслей о жизни за пределами этой единственной, со всеми ее технологическими ограничениями и странными обычаями. Они все выросли в городах или деревнях, в определенный момент потерпели крупную жизненную неудачу и были изгнаны из своего стада, а теперь обрели здесь приют и спасение. Она осторожно пыталась выяснить, действительно ли они веруют в Богиню, Которую им было велено славить. Казалось вероятным, что да. Ну что ж, по крайней мере эта Богиня обещала только одну послежизнь: для самых достойных. Верные и набожные проследуют на Небеса, остальных ожидает забвение.

Забвение было, несомненно, предпочтительней вечных пыток.

Иногда она размышляла, сколько времени могло пройти в базовой Реальности. Она немного разбиралась в виртуальных технологиях и понимала, что коэффициент растяжения или замедления времени может принимать любые значения. Год в Реальности можно ужать до минуты в виртуальном окружении. Можно было вообразить себе, напротив, и что-то вроде путешествия с околосветовой скоростью: прожить целую жизнь, обогатившись новым опытом, полностью изменившись, став, по сути, другой личностью, и вернуться в реальный мир, где прошло не больше часа объективного времени, и никто даже не заметил твоего отсутствия.

Вдруг эта тихая безболезненная жизнь течет именно с такой скоростью?

А если медленнее? Или вообще в ритме реального времени?

По всему, что ей удалось припомнить, выходило, что это виртуальное существование протекает исключительно медленно. Мало-помалу она поняла со всей отчетливостью, что несколько лет здесь могут соответствовать тысячелетию в базовой Реальности, и даже если она вернется туда, то найдет все вокруг до неузнаваемости измененным, а все, кого она знала, будут давно мертвы: так давно, что даже в среднестатистически (чрезвычайно) приятной и комфортабельной Послежизни изгладились всякие следы их.

Очень часто, стоя на краю монастырской стены и глядя вниз со скалы, она думала, а не прыгнуть ли ей в пропасть и посмотреть, что произойдет. Вернут ли ее обратно, в Ад, тут же? Или осчастливят забвением?


— Как ты бесстрашна! — завидовали ей остальные переписчицы, восхищенно глазевшие, как она стоит там и смотрит вниз.

Но не столь бесстрашна, чтобы проверить эти предположения.

Когда прошло еще несколько лет, ей стали доверять дополнительные обязанности, поручать проверку работ остальных переписчиц и надзор за ними. В часовне она иногда пела, как и прежде, а иногда возглавляла хор. Верховная Мать состарилась, ее уже подводили задние ноги, а передние она и так давно водружала на тележку. Чтобы подняться по спирально закрученному пандусу на верхние ярусы Убежища, она неизменно прибегала к посторонней помощи.

Верховная приблизила к себе Чей и принялась обучать ее тонкостям управления Убежищем, явно намереваясь поручить монастырь ее заботам. Она выделила для Чей отдельную келью, и та поселилась там, но с наступлением ночи все равно предпочитала спускаться вниз, к остальным. Кошмары о пытках и мучениях не отступали, но стали какими-то скучными и расплывчатыми.

Однажды вечером, через семь лет после ее прибытия в Убежище, из пустыни подул горячий ветер, а в монастыре вспыхнул пожар. Монахини отчаянно сражались с огнем, заливая его водой из немногочисленных запасов. Десять переписчиц бросились в задымленный скрипторий и стали вышвыривать из высоких окон в центральный дворик бесценные рукописи. Им удалось спасти все манускрипты, кроме двух, но сами они погибли в огне или задохнулись. Потом обглоданные огнем сваи, на которых держалось одно из крыльев Убежища, рухнули; весь этот ярус обвалился в пустыню, унося с собой шестерых монахинь, и в месте его падения взвился огромный язык дымного пламени. Крики монахинь некоторое время были слышны даже сквозь жуткий воющий рев огня, скрежет ломающихся балок и треск кирпичей, которые начали раскалываться от страшного жара.

Настала ночь, и раздувавший пламя ветер утих.

Она смотрела в круговерть искр, разметанных пожаром. Они сверкали так, что в чистом черном небе не было видно звезд.

То, что осталось от погибших, было предано земле на маленьком кладбище у подножия скалы. Тогда она впервые за все годы спустилась из Убежища в пустыню. Церемония была короткой, немногие осмысленные слова рождались impromptu[25]. Над могилами спели несколько гимнов, но звучали они плоско, потому что эха не было. Она не нашла что сказать и только стояла, глядя на отмечавшие каждую могилу — невзрачный холмик песчаной земли — деревянные столбики. Она думала о терзаниях, какие, вероятно, постигли погибших перед кончиной. По крайней мере, муки не были долгими, сказала она себе, и когда они закончились, то закончилось и все остальное.

Может быть, поправила она себя мрачно. Ведь это была Виртуальная Реальность. Все это происходило внутри симулятора, и неважно, что она не могла подыскать этому убедительных доказательств. Как вообще можно изнутри симуляции судить, что на самом деле происходит с сознаниями умерших, какими бы ни были они при жизни?

Той ночью она пришла в один из залов сгоревшего скриптория и некоторое время стояла там. Ей вообще-то полагалось сейчас дежурить в пожарной охране, следить за тем, чтобы огонь часом не заполыхал снова. Но здесь до сих пор воняло горелым деревом и пережженным кирпичом, так что присутствие ее в этом зале было вполне оправданным. Через щели в стенах и потолке наружу, в недвижный стылый ночной воздух, просачивались дымки и струйки пара. Она обошла все места, откуда они поднимались, и тщательно проверила, нет ли там очагов возгорания. В одном хоботе у нее была масляная лампа, в другом — заготовленное на такой случай ведерко с водой.

Под перевернутым и обгоревшим дочерна столом какой-то переписчицы она нашла обугленную книгу с пустыми страницами. Она была очень маленького формата и, очевидно, предназначалась для копирования самых тонких манускриптов из их собрания. Она перевернула несколько страниц и стряхнула пепел с коричневых ломких полей. В эту книгу уже нельзя будет ничего скопировать. Она не стала возвращать книгу на место, где нашла ее, но сунула в потайной карман одеяния.

Потом она неоднократно возвращалась в мыслях к этой находке и каждый раз понимала, что у нее тогда не было никаких планов на эту книгу. Она, возможно, собиралась сохранить ее у себя в комнате на полках или в копировальной келье. Это постоянно напоминало бы ей о бренности бытия, как мрачный и зловещий сувенир.

Вместо этого она начала писать в книге. Она записывала историю своей жизни, какой ее помнила, ежедневно пополняя книгу десятком-другим строчек. Это не то чтобы попадало под запрет. Нет, в таких делах конкретных правил вообще не было установлено. Тем не менее она почему-то старалась хранить дневник в тайне.

Она уносила к себе в келью старые, изношенные перья, которые уже нельзя было использовать для копирования манускриптов, поскольку они могли порвать тонкую бумагу. Чернила ей пришлось готовить самой, из оставшейся после пожара сажи.

Жизнь текла своим чередом. Они сумели восстановить пострадавший сектор Убежища, приняли в орден много новых послушниц. Старая Верховная Мать умерла, ее место заняла другая (Чей к тому времени уже имела право голоса и еще немного продвинулась в монастырской иерархии). Старая настоятельница хотела, чтобы ее погребли по старым обычаям, бросив плоть и кости хищным птицам, гнездившимся на верхушке самой высокой башни Убежища[26]. После того, как птицы сделали свою работу, а солнце выбелило кости, Чей выпала сомнительная честь очистить их от птичьего дерьма и отполировать.

Почти год миновал после смерти старой Верховной Матери. Она пела в часовне один из самых прекрасных гимнов и вдруг так расчувствовалась, что упала ниц и долго оплакивала усопшую. Она поняла, что гимны и молитвы постепенно обрели в ее глазах смысл и даже красоту. Теперь они составляли неотъемлемую часть ее жизни.

Через двадцать лет ее саму избрали Верховной Матерью. Если бы не рукопись, в которой она рассказывала самой себе о своей жизни, история, написанная на чистых страницах обгоревшей книги, она бы и не поверила теперь, что когда-то жила иной жизнью и была одаренной университетской исследовательницей в свободном, раскрепощенном обществе с космическими лифтами, сверхпроводниками, искусственными интеллектами и технологиями продления жизни, что потом на несколько месяцев окунулась в бездонную мерзость виртуальной Преисподней, пожелав ошеломить своими записями о ней ничего не подозревавший мир — а в данном случае, скорее, ничего не подозревавшую Галактику. Эти свидетельства могли бы очень пригодиться в деле уничтожения Преисподних — а их следовало искоренить навеки.

Она продолжала вести потаенные записи, излагая в них все, что только могла припомнить о базовой Реальности и своей жизни в ней, о времени, проведенном вместе с Прином в виртуальном Аду, а также о том, что происходило с ней тут, в тихом уединенном монастыре, спокойное и умиротворенное существование в котором она в конце концов научилась любить и ценить.

И каждую ночь она засыпала в страхе, внутренне готовая проснуться в Аду.

Она обрела мудрость, присущую старикам. Ее лицо покрылось морщинами, шкура посерела, походка стала негибкой. Потом ее настигли и другие беды почтенного возраста.

Однако она, как и прежде, вела все дела Убежища и помогала всем, что было в ее силах, новоявленным послушницам и случайным гостьям монастыря. По крайней мере однажды за каждое время года она, как Верховная Мать, была обязана спускаться в корзине к подножию скалы, в скромную деревеньку, чтобы там принять, выслушать и проинструктировать представителей благотворительного общества, которые развозили по городам и весям изготовленные монахинями копии.

Представители всегда оказывались мужчинами, поэтому сами подняться в корзинах на лебедке в Убежище не могли: это было запрещено. У нее не оставалось выбора, кроме как нехотя спуститься к ним.

Обыкновенно, спустившись в поселок, она поражалась переменам, которые в ней произошли. Ее прежняя личность — та, которой она была в базовой Реальности, прежде чем проникнуть в Ад, — сделала бы все возможное, чтобы порвать с идиотскими обычаями, презрела бы канон, постаралась бы открыть всем глаза на несомненный идиотизм беспрекословно соблюдаемой традиции, воспрещавшей доступ в Убежище мужчинам.

Та, кем она стала ныне, признавала силу, стоявшую за этими аргументами, но полагала, что блюсти традицию по-своему разумно. Теоретически это, разумеется, неправильно, и с этим обычаем, конечно, надо бы что-то сделать, но ведь и вреда особого в нем нет. Он даже очаровывает своей эксцентричностью. В любом случае, ей совсем не хотелось остаться в истории Верховной Матерью, по чьему настоянию старому обычаю был положен конец.

Она постоянно размышляла, насколько достоверной может быть эта симуляция. Насколько реалистично и динамично это общество? Действительно ли существуют города, откуда прибывали к ним (если верить их словам) новенькие послушницы, любопытные путешественницы и представители благотворительного общества? Как ведут себя жители тех мест? Трудятся, учатся, терпят лишения, ищут выход из передряг — все, как в базовой Реальности?

А если этой симуляции позволено развиваться в нормальном темпе, не может ли быть так, что кто-то где-то уже додумался до отливки передвижных литер и книгопечатания, тем самым обессмыслив занятия монахинь Убежища и отправив всех их на свалку истории?

Она ждала, что однажды представитель благотворительного общества встретит ее улыбкой, полной сдержанного сожаления, и протянет свежий номер этой новенькой придумки, как ее там — периодической прессы?

Но копии манускриптов продолжали забирать, доставляя взамен пищу, воду, расходные материалы для письма и все, что было нужно по хозяйству, а ее жизнь тем временем клонилась к закату, по крайней мере в этом секторе Виртуальности. Она подозревала, что ей суждено умереть — если это слово здесь вообще обладало реальной значимостью — в обществе, не слишком отличном от того, в каком она родилась. После этого ей приходилось напоминать себе, что здесь она не родилась, но только проснулась, пришла в себя, будучи уже взрослой.

Настал год, когда среди новеньких затесалась девушка, которая посмела отрицать существование Богини. Она приказала привести ослушницу и говорила с ней словами старой Верховной Матери, сказанными некогда ей самой. Чей без всякого удовольствия показала послушнице потайную камеру с цепями, оковами и прочими орудиями боли. Зато она вспомнила, что в бытность ее молоденькой послушницей в темнице пахло куда хуже. Почему? Наверное, оттого, что она сама никогда никого туда не бросала. Впрочем, у нее могло притупиться обоняние. К счастью, новенькая покорилась ее воле, хотя и с неумело замаскированным презрением, и дальнейших мер принимать не пришлось. Она размышляла, удалось бы ей найти в себе силы для такого приказа, обернись дело не столь благоприятно.

Ее зрение постепенно ухудшалось и в конце концов испортилось совсем. Теперь она больше не могла вести дневник в обугленной книжице: буквы становились все крупнее и крупнее, и она поняла, что однажды ей придется отводить по странице на букву, чтобы различать текст. Но это бы ей не очень помешало, ведь за столько лет она, как ни старалась, так и не исписала книгу до конца, заполнив ее лишь на две трети. Вскоре за ней придет смерть, а в книжке до сих пор оставались чистые листы.

Но ей подумалось, что такие крупные буквы насмешат того, кто когда-нибудь прочтет записи, покажутся ему знаком себялюбия, так что мало-помалу она совсем забросила записи. Она уже давно изложила о себе все, что хотела, и продолжала вести дневник скорее по привычке, которая в последнее время стала ее утомлять.

Она стала рассказывать свои истории новеньким послушницам. Те, верно, думали, что она совсем из ума выжила, но она ведь была Верховной Матерью, поэтому они слушали да помалкивали. А может, в те дни молодежь наконец-то стали воспитывать в почтении к старшим.

Голосовые связки у нее тоже ослабели, но она продолжала ежедневно посещать часовню и долго сидела там с закрытыми глазами, восторженно внимая прекрасному, необыкновенному, восхитительному пению.

Наконец она так одряхлела, что не могла больше передвигаться и только лежала в ожидании смерти, и тогда к ней явился ангел.


СЕМНАДЦАТЬ | Черта прикрытия | ДЕВЯТНАДЦАТЬ