home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 23 На дорогах брянских

Так и привез Суздальцев Наташу в Карачев. По пути все обхаживал, ни на шаг не отходил, всю дорогу обратную почитай пехом прошел, с телегой рядом. Полюбилась она ему с первого взгляда.

— Аннушка! — Ласково называл.

Наташа молчала сперва. Горе свое переживала. Не обращала внимания никакого на офицера, что рядом шел. Везут куда-то, на смерть ли, в темницу, все едино. Как представит себе, что с родителями стало, так аж в глазах темнеет. Отвернется от всех, уткнется лицом в сено пахучее, коим телега устлана, и лежит неподвижно. Но время все лечит. И боль уходит. Нет, не исчезает, а в глубины души спускается. На второй день прислушиваться стала. Почему зовут ее Анной? Догадалась, что грамотку ту с собой взяла, когда в храм созывали. Нашли видно. За Арсеньеву ее принимают. Да и пусть! Анна, так Анна.

— Аннушка — позвал опять офицер. Посмотрела на него:

— Молодой. Как Андрюша милый. Господи, где он-то, любимый мой. Знал бы, что со мной приключилось. — И не выдержала, разрыдалась. Билась головой, в сено зарывалась поглубже.

— Ну и поплачь, поплачь, милая — шептал офицер, плечи девичьи вздрагивающие поглаживая. — Слава Богу, отошла. А то все молчала окаменевшая. Поплачь. Легче станет.

И правда, легче стало. Вышло горе-то в слезах чистых. Боль осталась. Повернулась к офицеру. Всхлипывала еще.

— Кто вы? Откудова? — произнесла тихо.

— Из Карачева мы, — пояснил. — Рота драгунская гарнизонная. А я начальствую над ней. Петр зовут меня. Суздальцев, значит. Капитан я драгунский.

— Что ж со мной-то теперь будет? — то ли спросила, то ли просто сказала Наташа.

— О том и поговорить хотел. — зашептал Суздальцев к ней склонившись. Не услыхал бы кто.

— Приказ имею всех раскольников в Карачев, к воеводе Михееву доставить. А где они? Одна ты осталась. Михеев глуповат, все вины на них возложить решил.

— Какие вины-то? — вздохнула Наташа.

— Да все вешает. И разбои, и грабежи в округе.

— Чудно слышать это. Мы…, - запнулась, вспомнив кончину родителей. Слеза накатилась, губы задрожали, — мы тихо жили, — справилась с волнением, — не трогали никого, пахали, сеяли, молились Богу.

— Знаю. — сокрушенно помотал головой капитан, — токмо воеводе нашему не объяснишь. Ему подавай разбойников словленных. И все тут.

— Ну вот и везите меня. — усмехнулась горько Наташа. — Сойду за разбойника?

— Не хочу я! — отвернулся Суздальцев. Складка на лбу пролегла глубокая.

— Что так? — спросила безразлично.

— Да мила ты мне, девица! — повернулся к ней пылко, глянул сердечно. — Не могу я отдавать тебя в лапы воеводские. Схоронить хочу! Послушай, Аннушка, выдам я тебя за дочь дворянскую, обманом раскольниками в полон взятую. Мы-то тебя освободили. И бумага у тебя имеется. Вот — протянул ту самую, — в руке ты держала, когда вынес я тебя. Схоронил, чтоб не потерять-то.

Взяла ее Наташа.

— Грех это. По всему грех. И к родителям моим покойным, и миру всему, что с ними… — не договорила, перебил.

— Грех, во спасение души православной и праведной, то не грех. — зашептал горячо, дыханьем своим обжигая.

— И как же жить-то я буду? — посмотрела глазами своими синими пристально. Потонул в них Петр.

— У меня поживешь, Аннушка. Сестрой моей будешь. А коли не мерзок тебе покажусь, вдруг полюбить меня сможешь. А мне ты люба очень! — Смутился капитан. Отошел в сторону. — Подумай — крикнул.

Подумала Наташа.

— Человек-то он хороший. Видно сразу. Сердце у него доброе. Спасает меня, а сам видно рискует сильно. А что дело такое сполнял, так служба царская. Может и мой Андрюша спасет вот также душу нуждающуюся. Поживу у него, податься-то некуда. В Семеновку, к матушке Андрюшиной или к бабке Авдотье, нельзя. Признают сразу. Знать, судьба мне под личиной чужой жить. Господи, как Андрюшу-то мне сыскать. Жив ли, милый? — и отогнала мысль глупую. — Кыш! Жив, как Бог есть, жив.

И Суздальцеву:

— Согласна я. Спасибо за кров твой, добрый человек. Токмо, прошу, не неволь меня.

— Что ты, Аннушка! — растрогался Петр, — да я, да… эх. А ну, по коням, драгуны, — побежал к ним, — поторапливаемся.

Так и доложил Михееву. Мол, все угорели, удалось нам лишь дочь дворянскую освободить, что разбойники у себя силою удерживали.

— Силою? — сощурился подозрительно воевода. — А бумаги при ней были?

— И были и есть. Сам читал. Столбовая она, из Арсеньевых, Сергия дочь, Анной нареченная. — отвечал спокойно. Даже на иконы глянул, перекрестился для убедительности. — Бог простит!

— Ну-у-у — протянул воевода. — Тогда ладно. — успокоился. — А ныне где, та девица обретает?

— У меня в избе. — в глаза смотрел прямо. — Плоха она. Угорела сильна. Грудная жаба мучает. — придумал, верней вспомнил, лекарь их полковой говорил так, — Пусть оклемается.

— Арсеньевы… — задумался воевода. — Вроде б припоминаю таких. В столбцах видел. — добавил важно. — Ну да будем считать, капитан, шайкой одной менее стало. Так и отпишем в Брянск. Скажи своему писарю знатному, пущай кренделями расписными выводит. Покрасившее. Ступай, с Богом!

Ушел капитан, а воевода задумался, довольный:

— Эх, и повезло мне с Суздальцевым. Скольких воров уже изловил. Строптив, стервец, но надежен. Такой не подведет под монастырь. А с девкой… да шут с ней.

Так и поселилась Наташа у Суздальцева. Он в одной светелке, она в другой. В горнице коротали вечера зимние длинные. Наташа пряла потихоньку, а Петр сидел ей любовался.

— Не смущай ты меня — говорила иногда ему. Вздыхал Петр, поднимался, уходил. То драгун своих проведать, то просто воздуха морозного вздохнуть. После опять возвращался. И все повторялось. Так и жили. Как брат с сестрой. Завел раз Суздальцев речь, да оборвала его Наташа:

— Обещал ты! Другой люб мне, Петр. Его жду, не дождусь. Кабы ты был на его месте, нечто не верил бы мне? — взмолилась. Ничего не сказал Суздальцев, даже расспрашивать не стал. Понял все и так.

Раз выскочил в сени, на писаря своего налетел.

— Подслушиваешь? — за грудки схватил тщедушного Антипку.

— Ни в мыслях. — испугалась душа чернильная. — Случаем я здесь. Бумагу, пришел спросить, как справить правильно.

— Днем надобно спрашивать! — грозно ответил, отпустил писаря. — А не ночью без дела шляться. — добавил. — Вынюхивает, сволочь. — подумал. — Эх, воеводе сплавить его желательно, да грамотных боле нет в роте. Заменить некем. — И забыл.

По весне вновь разбойники объявились. Снова драгуны в сыск уходили. Рыскали по дорогам лесным. Неуловимы были воры. Как сквозь землю проваливались. Там помещицу одну разорили, людишек ее побили до смерти, саму замучили. Тут казака словили, повесили. В другом месте купца пограбили и жизни лишили. Страшные дела творили.

С ног сбились драгуны, копыта лошадиные стоптали. Все бестолку. Жаловался Суздальцев Наташе:

— Уж ума не приложу как словить-то супостатов, лиходеев этих!

Сами попались! Зверством своим так опостылили жителям, что прискакал ночью крестьянин:

— Сил нет, барин! — в ноги упал Суздальцеву, — всю деревню нашу пожгли, христьян побили, девок и баб бесчестили. Хуже басурман поганых. Пьют ныне!

— Далеко? — Петр легко в седло себя вбросил, будто и не было раны тяжелой.

— Верст пять будет, — торопливо пояснял крестьянин, за стремя хватаясь, — деревня наша Бабинка, была, — заплакал.

— Не реви! — приказал, — давай на конь, дорогу показывай. Эй, драгуны, — к роте повернулся уже в строю ожидавшей, — коней не жалеть. Пошли, и загрохотали копыта по бревнами, устилавшим улицу главную.

Рысью шли во тьму ночную. И торопить не надобно, сами все понимали, потому отставших не было. Злоба вела вперед. В деревню под утро ворвались, и искать не пришлось — одна изба целая осталась, все прочие дымились головешками развалившимися. В ней и спали воры. Спросонья, да спьяну, почти и не сопротивлялись. Пяток зарубили на месте, кто за сабли схватиться успел, остальных повязали. Один выделялся. Статью, бородой черной по уши заросший, ноздрями рваными, взглядом прожигал ненавидящим. А на морде «КАТ» выжжено.

— Вожак! — определил Суздальцев. Подъехал поближе.

— Не напирай! — зло отозвался каторжный, от коня отворачиваясь.

— По морде видно бывалый вор? — спросил Петр. — Не отучили видать душегубствовать?

— Я не вор! — огрызнулся клейменый.

— А кто ж ты будешь? — усмехнулся недобро.

— Купец вещей запропалых. — вызывающе глянул из-под бровей заросших.

— Купец, — повторил Суздальцев, — купцы душегубством не промышляют.

— Хватит попусту молоть, давай качалку мастери, опричник царский. — мужик смотрел бесстрашно. — Погуляли и будя! Зажились мы на свете белом.

— Я не опричник, сволочь рваная, я слуга государев, — грудью лошадиной наехал на варнака капитан, — а что зажился ты, то правда. Только не я казнить тебя буду, а они — показал на крестьян спасшихся. С десяток их было, кто в лес успел сбежать. Пару баб с ними, ребятишки. — Они тебе судьи. Эй, берите его!

Крестьянам повторять не пришлось. Молча две березы к земле пригнули верхушками, привязали каторжного, и … только треснули стволы, распрямились и разорвали пополам разбойника. Остальных драгуны повесили.

— Ну, прощайте! — капитан развернул коня в сторону города.

— Храни вас, Господь, барин. Должники мы твои. — кланялись ему во след уцелевшие жители. Потянулись драгуны, увозя с собой телегу с награбленным, что у воров захватили.


— Ну молодец, ну потешил воеводу! — радовался Михеев, — Сколь же душ христьянских погубили супостаты энти?

— Бес счета! — отвечал Суздальцев.

— Всех порешили? — дотошно спрашивал воевода.

— Всех. Вожака я крестьянам отдал. Они его деревьями разорвали, остальных мы вздернули.

— Собакам и смерть собачья! Ну порадовал ты меня, Суздальцев. Дай обниму сердечно. Царю писать буду про тебя. Где ж еще такого слугу государева сыщешь. А барахлишка при тех ворах много было? — вдруг спросил хитро прищурившись.

— Было! — честно сказал капитан. — Привезли. Ныне писарю поручил все учесть, а после тебе, воевода, целиком и представим.

— Вот и хорошо! — еще боле обрадовался Михеев. Аж руки потер, прибыток чуя.


Вернулся Петр к Наташе. А та, с денщиком Абдулкой, расстаралась, обед вкусный приготовила. Потчевать усадила. Сама вся суетилась, подавала, убирала.

— Да, присядь, хоть на минуточку со мной, Аннушка. — Села напротив, рукой щечку подперла. Улыбалась. Глаза прикрыла. Андрея на месте Суздальцева представила. Вот так бы и ждала его всегда, так бы и встречала.

— Радуешься? — спросил Петр. Глаза открыла, синевой ему блеснула.

— Конечно, радуюсь, Петя. Живой вернулся. Душегубов поймали.

— Эх, Аннушка…

— Не надо, Петечка. — взмолилась. — Все знаю, что сказать хочешь. Вот посмотри, — и платочек достала, развернула, — вот храню, на память о любимом своем.

— Так это ж — взгляд Суздальцева в вензель на платке вышитом впился, — это ж Андрея Сафонова, друга моего лучшего, платок. Откуда он у тебя? — уставился, не понимая.

— Так, Андрюша, твой друг? — пришла очередь Наташи удивляться.

— Да! А ты… ты, Наташа?


Писарь Антип Семенов завершал учет вещей у разбойников забранных. Не удержался, прикарманил немного золотишка, перстенечков там пару, сережки одни, цепочку золотую. Все едино воевода отберет. А так, хоть себя возблагодарю, за работу аккуратную. Завершив писанину, потянулся сладко, золотишко грело, за пазухой спрятанное.

— Пойду капитану бумагу отдам. — подумал. И к двери в горницу, приоткрыл чуток, да прислушался.

— Никакая я не дочь дворянская, родители мои старой веры придерживались, в скиту мы жили, там они и остались, сам ведаешь. — слышал Семенов голос Анны.

— Подожди-ка — голос Суздальцева раздался. Показалось капитану, что дверь скрипнула. Встал осторожно, приблизился, да как распахнет. И по лбу Антипу!

— А, сволочь, подслушиваешь! — взъярился Петр, за грудки, ка-ак дернет, а мешочек-то заветный оторвался и на пол. Золотишко-то высыпалось. Отшвырнул капитан писаря, тот кубарем под лавку и покатился. — Это что еще? — на перстни, да сережки уставился. Понял, откуда взялись:

— Ах ты пес поганый, — головой покачал Суздальцев, — ты ж не лучше душегубов тех. Абдулка! — гаркнул во весь голос.

— Здеся я, капитан, — влетел денщик.

— Давай двух драгун сюда. Вязать этого.

— Один нога здесь… — денщик уже был на улице, — Эй, Дергачев, Савельев, капитан кличет.

Вошли драгуны в избу, на писаря, под лавку забившегося, покосились.

— Берите его, братцы, вяжите. — приказал Суздальцев, — этот пес обокрасть хотел, вон — показал на пол, — с того, что у воров мы тех взяли, себе оставил.

— Вот, гад ползучий, а ну… — драгуны сгребли в охапку писаря, веревкой руки скрутили. — Куды его?

— Под замок покудова! — сказал, а сам задумался:

— Надо, чтоб Аннушка, тьфу, прости Господи, Наташа, схоронилась. Этот сучий сын слышал разговор, донести может. — О себе и не помышлял Петр, о Наташе, да друге своем. Вдруг, догадался. — Пущай, Абдулка, ее в деревню отвезет. В Бабинку! Мужики спрячут. Там и отсидится. Эх, напасть какая приключилась. — Так и сделал. Абдулка верный взял коней, Наташу, и потихоньку поскакали. К утру денщик вернулся:

— Все харашо, капитана, все Абдулка сделал. Мужики девку приняли, к бабам своим поселили. Тебе, капитан, сильно кланялись, сказали, пусть не тревожиться.

— Ну и слава Богу! Молчи только Абдулка, никому ни слова.

— Абдулка — могила. Рази можно? Капитан — хароший, девка — сильно харошая. Абдулка и не видел ничего. Христом али Магомедом клянусь! — развел руками лукаво.

Не сдал Суздальцев писаря Семенова в канцелярию воеводскую, на дворе приказал высечь плетьми. Заголили спину писарчука, как первый раз кнутом ожгли, так и проорал он «слово и дело государево». Поникли драгуны. На капитана оглянулись — мол, делать-то что? Вздохнул Суздальцев:

— Ведите сукиного сына в канцелярию воеводскую. — и подумал тоскливо, — как в воду глядел. Хорошо Наташу увезли.


* * * | Слуги Государевы | Глава 24 Каждому назначен его день