home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1 Была та трудная пора…

«Содрогаюсь, рассказывая…»

Так, если верить Вергилию, говорил Эней, описывая гибель Лаокоона и его сыновей

Все было зловещим. Ночные осенние сумерки отступили, вместо них на площадь, от храма Василия, не торопясь, вползало облако утреннего тумана, заполняя собой все пространство. Он был не настолько плотным, но все виделось расплывчатым и неясным. Словно не наяву, а во сне должна была свершиться сия расправа. В серой пелене качались купола собора, что грозный Иоанн воздвиг в честь взятия Казани, но злобно оскалились зубцы на кремлевских стенах и башнях, промеж них бревна торчали с петлями висельными. То воля царская жестокая и страшная была. Господь в ужасе спрятал свои храмы, укутал туманом, чтоб не видели лики святых горе людское. Толпа стояла молча. Зеваки праздные, состоятельные горожане и захребетники, вольные и крепостные, заезжие и люд московский: купцы и ремесленники, воры и приказчики, лоточники и крестьяне из ближайших деревень, все собрались здесь. Особняком в толпе держалась родня осужденных. Бабы их повязали платки темные, детишек к себе прижимали. Многие стояли со свечами зажженными. Тихо, как слезы, падали капли расплавленного воска. Молчали все, лишь изредка крестились на купола неясные, да с ноги на ногу переминались. Смотрели прямо перед собой на стены каменные, незыблимые, на строй солдатский, в несколько шеренг поставленный, толпу от Кремля ограждать. Все на чудо надеялись. Может отменит казни царь-государь, явит народу милость свою? Молчали и солдаты полков нового строя, в платье чужое, немецкое одетые. Взирали на народ строго и внимательно, на ружья свои опираясь. Октябрьское утро было на удивление теплым. Но туман пронизывал, вместе с влагой нес холод смертельный, пробиравшийся сквозь полотно холщовое рубах и сарафанов, сквозь сукно мундирное.

Безрадостно взошло солнце. Не согрело, а лишь осветило тускло. Блеснули и замерли зловеще лучи утренние на багинетах солдатских ружей. Туман не отступал. Послышался скрип. Сначала тихо, потом все настойчивее и пронзительнее.

— Везут! — общим вздохом пронеслось по толпе и опять стихло.

Что-то темное и страшное завиднелось во чреве тумана. Оно увеличивалось в размерах, в звуках, ощущалось дуновением ветра, возникшего невесть откуда, и заставившего всех съежиться. А ветер действительно поднялся и стих тут же, сорвав занавесь призрачную. Словно сделал свое черное дело и убрался восвояси, от греха подальше. И разом открылась картина страшная.

На телегах скрипучих, в строю пешем предстали зрителям стрельцы полков московских — Чубарова, Колзакова, Черного, Гунтертмарка и других. По цвету кафтанов различали. На казнь осужденные. Полки разные, а конец-то общий. Кто мог — шел сам, кого ноги не держали после пыток ужасных, тех везли в телегах. Рядом палачи с подручными шагали. По рубахам красным видно было. Топоры свои на плечах несли. А вокруг мундиры зеленые преображенцев да семеновцев, верных слуг государя. Из потешных полков, что забавы ради создал царь Петр Алексеевич. А кафтаны стрелецкие привычные глазу московскому внутри кольца плотного из мундиров иноземных. Не вырваться! Да и сил нет. Все жилы пытками вытянуты, суставы дыбой вывернуты, кости дубинами перебиты, ноги огнем обожжены. Руки не поднять со свечой погребальной. А мостовая торцовая на площади вся песком речным, да опилками засыпана. Знать много кровушки будет. Повсеместно колоды дубовые расставлены.

— Плахи — догадались многие.

— Ах, — разом колыхнулась толпа, вперед было подалась. Солдаты сдвинулись плотно, на шаг назад отступили, багинетами ощетинились. Прямо в груди людские лезвия направили. Опять замерла толпа на мгновение. Затем зашевелилась внутри себя, но не давила, а сжалась как-то, заговорила разом, рыданья послышались.

Внезапно на площади появилось несколько человек, в иноземном платье, уверенно направившихся к толпе осужденных. Среди них один особливо выделялся, высоченный, взгляд пронзительный, усы острые торчащие, кудри лохматые из-под шляпы треугольной торчали. На нем был также как и на всех темный кафтан заморского покроя, короткие штаны, переходившие в приспущенные чулки и грубые башмаки. Левая рука покоилась на эфесе огромной шпаги, а правой он сильно размахивал при ходьбе. Его шаг был размашисто широк, так что прочим приходилось почти что бежать, дабы поспеть за ним. Рядом вприпрыжку шел еще один. Ростом высоким, но помене, плечистый, светловолосый, лицом круглый. Остальные отставали покуда.

— Царь! — пронеслось по толпе.

— А с ним кто? — шеи вытягивали, высматривая.

— Денщик царский. Алексашка Меньшиков. — отвечали, кто поближе стоял.

— А прочие? — не унимались сзади.

— Стольники царские разные.

— Знамо начнут сейчас. О, Господи! — перекрестились многие.

Сын дворянский (из мелкотравчатых) Петька Суздальцев, шестнадцати лет от роду, сначала шею, как и все тянул, стараясь рассмотреть царя получше. Не видно! На плечи товарищей своих оперся, высунулся над головами. Недоросли дворянские и купеческие, друзья по забавам всяким, еще затемно собрались сегодня на площадь Красную. Из любопытства. Поглазеть, как казнить будут стрельцов мятежных. В толпу затесались, ждали со всеми вместе.

— Что тама, Петька? Видать царя-то? — снизу сопели натружено.

— Ну говори! Не молчи! — требовали нетерпеливо.

— Видел. — спрыгнул на землю Петька.

— Что видел-то? — несколько голов к нему потянулись. Сблизились в кружок.

— Царя.

— Ну и каков он?

— Он… — задумался Петька — высок.

— И все? — разочарованно.

— А вы подымайте меня и на плечах держите. Тогда сказывать буду. — сообразил Суздальцев. — Чуток лишь выскочил на головами, много что ль разглядишь.

— Давай! — двое сдвинулись, плечи подставили. Вскарабкался недоросль, устроился поудобнее, на головы руками оперся, будто в кресле.

— Только, чур, без утайки — снизу требовали.

— М-м — лишь промычал, глазами вперившись.

Царь решительно подошел к кольцу охраны, окружавшей стрельцов. Солдаты расступились. За Петром вошла вся свита внутрь. Преображенцы сомкнулись.

— Топор! — бросил коротко. Со стороны кто-то тут же подал царю услужливо. Петр осмотрел лезвие придирчиво, потрогал, ногтем провел, остроту проверяя, потом поднял глаза на приговоренных. Смотрел долго, ненавидяще. Губа верхняя усами жесткими поросшая краем вверх поползла. По сторонам глянул, плаху высматривая. Шагнул к ближайшей. Воткнул топор в дерево. Шляпу скинул, кафтан наземь сбросил, рукава рубахи белой засучил. Поплевал на ладони. Растер. Взялся за топорище. Выдернул.

— Давай вяжи первого! — приказал. Алексашка Меньшиков, денщик царский, неотлучно подле него отиравшийся, кивнул, отскочил в сторону и знаком показал преображенцам на ближайшего стрельца. Те навалились втроем на несчастного.

— А-а-а — заорал стрелец, силясь руками вывернутыми отбиться. Да куда там. Скрутили в момент веревкой. В рот кляп забили. Ремнем скрепили. Потащили к плахе царской. Упирался ногами обреченный изо всех сил предсмертных. Сзади подбили. На колени бросили. С размаху лбом ударили об колоду дубовую. Затих. Видно чувств лишился.

— Вяжи следующих — распорядился Меньшиков другим солдатам.

Царь прищурился, прицеливаясь на глазок. Медленно топор поднял, воздух набирая, крикнул преображенцам:

— Поберегись! — те отскочили.

— Ух! — выдохнул, топор опуская резко.

— Хрясь! — голова отлетела в сторону. Ногой спихнул сползающее с плахи тело.

Бросил хрипло:

— Давай!

Стон по толпе пошел.

— Начали!

— Сам царь рубит!

— А-а-о-у — одинокий женский вой истошный разнесся. По-звериному заголосила баба. Тут же ей вторили другие. Шум поднялся над площадью. Солдаты толпу охранявшие побледнели от напряжения. Всматривались зорко не посмеет ли кто прорваться. Казни помешать. Голоса слушали. Приказано было: коли, кто крамолу какую выкрикивать станет, али к бунту подстрекать, вязать тут же. Без промедления. И туда ж. За спины. На площадь. Под топор не мешкая.

Подтащили к царю следующего стрельца. Упирался, как первый. Мычал что-то сквозь кляп в глотку забитый.

— Клади! — Швырнули. Прямо в лужу кровавую, что на колоде деревянной скопилась. Ни засохнуть, не впитаться не успела. Царь ноги пошире расставил. Косил глазом кровавым — снова прицеливался. Обреченный стрелец елозил, ногами сучил. Норовил с плахи свалиться. Да не просто это. Колода широченная, а руки-ноги накрепко веревками пеньковыми связаны. Царь смотрел на попытки безнадежные. Усмешка нехорошая по лицу ползла. Губа верхняя искривилась и вздернулась. Капли пота крупные с кровавыми брызгами бисерными перемешались. Стрелец подергался еще малость, лицом в лужу красную так и ткнулся. Ноздрями кровь чужую потянул, захлебнулся, захрипел. Да не прокашляться! Рот забит кляпом деревянным, ремешком сыромятным поверх бороды стянут. Не вытолкнуть! Глаза от ужаса выпучил. Замер на мгновение.

— Поберегись! — подручным. Отскочили. Размахнулся царь. Опустил топор резко:

— Хрясь! — покатилась. И пошло, поехало.

— Давай! — подтащили.

— Клади!

— Поберегись! — отскочили.

— Хрясь! — покатилась.

— Давай!

— Поберегись!

— Хрясь! — еще одна.

— Давай!

— Хрясь!

— Давай!

— Погоди-ка, государь. — Алексашка за локоть тянул.

— А? — озверело глянул на него Петр. Глаза расширенные не мигающие. Лицо и рубаха кровью забрызгана. Топор страшный на плече. Меньшиков поежился, назад слегка отступил:

— Государь. — повторил тихо. Взгляд Петра стал боле осмысленный. Моргнул.

— Петр Лексеевич, погодь малость, — также тихо и смотря прямо в глаза царю осторожно сказал Меньшиков, — погодь. Дай оттащить тела-то. К плахе не подойти. Рубить не сподручно.

— А? — опять спросил Петр. Перевел взгляд на плаху. Осмотрел. Тела обезглавленные валялись кучей с одной стороны, с другой — головы. Все кровью вокруг залито. Свита замерла побледневшая. Иноземцы, русские все остолбенели. Один Ромодановский, боярин дородный и статный, Преображенским приказом ведавший, расхаживал в стороне. Палачей с подручными к плахам разгонял. Казнь ускорял. Почти восемь сотен голов снести потребно было, а солнце уже высоко поднялось. Недоволен был боярин, что царь вмешался. Дело-то не государево, а палаческое.

Царь оглянулся. Кой где уже рубили вовсю, головы в корзины складывали, тела на телеги освободившиеся забрасывали. Снова посмотрел на плаху царскую. Выскользнул топор из рук. В песок обухом ткнулся. Зашатался царь. Руками лицо закрыл. Меньшиков подскочил. Под локоточек принял и повел, повел прочь.

Толпа шаталась от ужаса происходящего, от запаха дурного, от крови парной, мук посмертных человеческих, накрывших площадь. Женщины опускались на землю, кто чувств лишившись, кто просто от бессилия. Даже рыданья стихли.

Петька Суздальцев вцепился пальцами побелевшими в волосья своих сотоварищей. Дар речи потерял от увиденного. Те скинули его с себя. Трясли, спрашивали чего-то. Да бестолку. Рукой махнули обижено. Сами стали друг другу на плечи взбираться. Правда, спускались вниз такими же. Молчаливыми. Как Суздальцев. Кто визгливо крикнул неподалеку:

— Антихрист! Царь — антихрист! Горе вам люди православные, ибо антихрист пришел!

Недоросли дворянские оглянулись невольно на кричавшего. К нему уже подбирались солдаты, багинетами толпу раздвигая. Позади виднелся сержант с алебардой.

— Сами видели, православные, — надрывался голос юродивого, — и-де дня прожить не может царь, чтоб крови ему не попить!

— Тук! — глухой удар приклада, и солдаты поволокли обмякшее тело за собой. На площадь.

— Бежим — шепнул Суздальцеву самый младший из всей ватаги сын купеческий Васька Ярцев. Он-то и не видел ничего толком, токмо глядя на побледневших приятелей своих испугался. Петька кивнул молча и стал пробираться сквозь толпу. За ним остальные потянулись.

Эх, переулки московские! Кривые да тесные, с горки на горку кренделями пролегли. Одни тупичками закончатся, другие к воротам Сретенским выведут. Неслась по ним ватага мальчишечья, мимо теремов боярских да купеческих, заборами высокими огороженных, мимо домов посадских со ставнями резными, мимо церквей многочисленных. Лай собак дворовых вслед доносился, да курицы случайно на улицу выбравшиеся с кудахтаньем разлетались. Подальше, подальше от страшного места.

Дома Петьку кулак ждал отцовский.

— Где, дурень, шляешься? — да по шее, по шее.

— На площадь Красную бегали, батюшка! — от ласки родительской уворачивался Петька.

— И неча от кулака отцова морду воротить! То наука великая. Враз разума добавляет недорослю любому. — Суров был Иван Федоров Суздальцев в воспитании. Рука-то одна, да управлялся ловко. В походе злосчастном на Крым другой лишился. Князь Василий Голицын, полюбовник царевны Софьи Алексеевны, тогда полки русские повел. Дипломат был знатный, а полководец никудышный. Налетела татарва тучей несметной, когда брело войско московское из сил выбиваясь по степям бескрайним, солнцем выжженным. В схватке короткой, сабельной, не уберегся сотник. Досталось крепко. Из правой руки так саблю и не выпустил, а по левой вжигнула сталь басурманская и отсекла напрочь. Убогим калекой Иван Суздальцев из похода вернулся. С культей заместо руки. Правда, оправился быстро. Со службы отпустили, вознаградив щедро, так что сыном, да хозяйством занимался. Жили Суздальцевы с небольшим, но достатком. Дом на Москве имели, в Земляном городе, да деревеньку Ликовку. Маленькую такую, зато неподалеку. С пятью десятками крестьян. Рядом большое село располагалось — Валуево. То была вотчина князей Мещерских. Но соседи знатные не обижали воина увечного, а наоборот помогали чем. При случае. Отец Петьку в строгости воспитывал, искусству ратному обучал с малолетства. К коню приучал, к бою сабельному. Шустрый мальчишка рос, порой и получал тумака отцовского. За гулянки с ватагой мальчишек соседских. За синяки в драках заработанные, за гулянки ночные по девкам посадским. Но отец посердится, да отходит быстро. Вот и сейчас уселся на лавку. Коренастый, широкоплечий, борода лопатой, лицом светел. Сын-то копия отцова. Только глазами серыми в мать. А так все отцово. Стать, лицо, лоб широкий, подбородок гордый, пушком юношеским чуть поросший, нос прямой, с горбинкой малой — где-то кровь турецкая подмешалась в родословной. Вылитый отец! Только руки две, а не как у батюшки. Рукав пустой.

— Тю, — подумав, вспомнил отец, — так ведь казнь там ныне назначена. Стрельцов мятежных. И куды вас дурней понесло? Ведь говаривал тебе, сколь раз, держись от стрельцов подале. Не то ныне время. — хотел было встать с лавки, еще разок огреть сына, да передумал. Почесал в затылке.

— Ты и сам, батюшка, в стрельцах был. — оправдывался отрок.

— Не в стрельцах, а в рейтарах конных, дурень! Стрельцы вечно к бунту склоны были. Тогда столб вколотили на площади Красной, думали забудется им, как царей младых Ивана да Петра пужали дикостью своей. Бояр верных царям на части рвали. Ноне снова супротив государя выступили. Им вишь ли царевна Софья боле нравиться. А бабам Россией не володеть! Не было такого. И не будет. Забыли стрельцы, что они сперва наперво слуги государевы. Забыли, как крест на верность целовали. То бояре Софьины воду мутят. Не нравиться им царь Петр. Мол все с иноземцами дружит. Видал я их…иноземцев. Толковые. На войне особливо. Не то, что наши-то, как Бог на душу положит, воюют. Помню, как в степи крымские с князем Голицыным таскались. Отметина на всю жизнь, — на рукав пустой показал, — прости их Господи. — перекрестился. И изрек неожиданно:

— Придумал. Оженить тебя, надобно! Глядишь и дурь молодецкая выйдет. На жену потратишь. — усмехнулся отец.

— Да не хочу я, батюшка. — отрок возразить пытался.

— Цыц! Не твово ума дело. Родительское. Матушка твоя, царство ей небесное — перекрестился Иван Федорович — рада была б дитя свое неразумное женатым видеть.

Загрустил Петька. Матушку вспомнил. Прошлой зимой схоронили. Простыла сильно, да в горячке в три дня упокоилась. Ласковая матушка была. Все любила вихры Петькины приглаживать. Да в макушку целовать. Мальчонка-то бедовый рос. Все с ватагой по садам соседским лазал. Яблоки да вишни воровали. А то курицу утянут и на Яузу иль на Москву-реку. Там кострище разведут, на древнем капище Велесовом, что ныне Васильевским лугом кличут, пируют беззаботные.

— На ком оженить-то хотите, батюшка? — спросил, переминаясь с ноги на ногу.

— Да присмотрел я тебе дочь купеческую. На Усретенке, у нас в Земляном городе. В доме стрелецкого сотника Шилова. Купец там проживает Савва Тимофеев Беженов. У него дочь на выданье. Хороша собой. Лицом чиста и кругла, телом добротна. Под тебя дурня самая пара.

— А ежели не по нутру она мне будет?

— А кто спрашивает тебя-то? Меня вона батюшка мой Федор Кузьмич оженил и все тут. И что, спрошу я тебя, плохо мы с матушкой прожили? А, Петька? Ответствуй!

— Нет. Хорошо. — кивнул головой отрок.

— То-то. Родители не ошибаются. — назидательно. — Стерпиться-слюбиться, глядишь и детки пойдут. Дело дурное, не хитрое. — засмеялся отец.

— Не хочу жениться. Что мне девок мало? Я в солдаты запишусь. — исподлобья глядючи молвил Петька.

— Я тебе покажу солдаты. — Отец рассерчал не на шутку. Со скамьи поднялся. — Давно розог не получал, стервец? Куда, паршивец? — уже в спину крикнул, убегавшему со двора сыну. — Только вернись вот! Запорю, ей Бог, запорю. — Уже спокойно, усмехнувшись в бороду:

— В меня! Весь в меня, паршивец. В солдаты задумал… Рановато покамесь. Подучить тя надобно.

Петька забор махом одним перескочил и по переулкам кривым к реке Москве подался. Там ватага вся собралась. Обсуждали казнь увиденную. Гришка Звягинцев сын сотника полка Чубарова горячился. Сам роста малого, а плечах сажень косая.

— Пошто всех стрельцов под одну гребенку? Вона отца мово тоже взяли в приказ Преображенский. А он ходил стрельцов своих отговаривал.

— А супротив воеводы Шеина он тоже ходил со своими? — язвительно заметил Петька.

— Ходил. Так куды он без них?

— Вот за то и поплатится. — вспомнил слова отцовы.

— Это как? — взвился Гришка.

— А неча было крест сперва царю Петру целовать, а после бунтовать. — отрезал Суздальцев.

— А ты что? За антихриста энтого? — Гришка налетел, за ворот рубахи Петькиной ухватился. Дракой запахло. Другие дети стрелецкие с травы приподнялись. Насупились.

— Мы должны быть слугами государевыми, а не изменщиками крестоцелованию своему. Да убери ты руки, Гришка! — не желая покудова драться, тихо сказал, но твердо. Бойцы-то все они были знатные. Не раз выходили в кулачные побоища вместе. Дрались по всякому. Толпой, рядами, в одиночку.

— Антихристу слугами? — распалился совсем сынок стрелецкий.

— Убери ручонки! Тебе сказано, малец, — Петька оттолкнул Звягинцева, — и не смей про государя нашего напраслину молоть. — Суздальцев всего-то на год старше был Гришки. Обиды ради сказал, ибо сам наливался злостью драчливой.

— Ах, ты гад! Это я малец? — Гришка вдарил, в зубы целя, да не тут-то было. Увернулся Суздальцев, бою кулачному обучен. За рубаху нападавшего дернул, ногу выставил, и покатился Гришка прямо по откосу в воду речную. Только брызги серебристые рассыпались.

Петька сверху засмеялся:

— Охолонь покуда!

Сзади навалились. Братья Фроловы — Семен и Андриан, тож дети стрелецкие, полка Остафьева на руках повисли, а Фомка Ершов, с полка Вишнякова, со всей дури в спину сапогом въехал. Аж в глазах от боли потемнело. Ноги подкосились, голову запрокинул. А тут и Гришка из воды выбрался. Снизу набегая, кулачищем вкатил. Да под дых. Теперь вперед Петьку перегнуло. Ртом воздух хватал, аки рыба. А Гришка опять снизу сунул, только зубы лязгнули. Сразу солоно во рту стало. Крик сзади отвлек напавших. То Васечка Ярцев малый на Ершова кинулся. В подмогу. Мала передышка, да хватило Петьке. За братьев Фроловых ухватился, да двумя ногами в грудь со всей силы Звягинцеву вьехал. Слышно было, как ребра затрещали. Завыл звереныш. Оторопели Фроловы, хватку ослабили, а тому только этого и надобно было. Вывернулся из рук их цепких, за шеи ухватился, лбами саданул. Искры из глаз посыпались. Развернулся. Дюжий Ершов от Васеньки отцепиться не мог. Впился малец, как клещ. Детина его кулаками охаживал. Еще малость и забьет совсем. Взял его Петька за кудри густые каштановые, поворотил к себе мордой, да об колено приложил с хрустом. Один разок, потом другой. Так и оставил пузыри кровавые в траву пускать. После осмотрел поле бранное. Гришка на земле скрючился, бока обхватив. От боли подвывал тонко. Братаны Фроловы только в память приходить начинали. Сесть пытались. Головами бычьими мотали осоловело. Фомка Ершов так и лежал ничком. Васенька Ярцев, сынок купеческий, помощник единственный, всхлипывал тихонько, кровь из носа разбитого утирал.

— Ничо, Васька, — Петька его утешил, за плечи обнял, — до женитьбы пройдет! Пойдем ка к дому поближе. Там и умоемся. Аль к девкам заглянем, они тебя перевяжут. Пожалеют нас с тобой. Приголубят. — Засмеялся задорно. Васька повеселел. Носом шмыгать перестал. Так и пошли, обнявшись.


Пролог | Слуги Государевы | Глава 2 Всепьянейший собор