home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5 А завтра была война…

Хороша и покойна жизнь деревенская, коли барин хороший. Ни тебе бунтов стрелецких, ни медных, ни соляных. Ну выпорют разок-другой на конюшне, главное, за дело, а не попусту. И не обидно. Без кнута-то на Руси святой невозможно. Только дай волю полную, и кой кто из крестьянства в разор пойдет. Работящему и кнут не нужен, а ленивому — лекарство первое. Затерялась деревушка Семеновка среди лугов душистых, с клеверами сочными, и дубрав кудрявых, грибами и ягодами полных. В стороне от дороги столбовой, что бежит, петляя от Карачева к Севску. Редко, кто и завернет сюда. Чем гостей непрошенных меньше, тем и жизнь спокойнее. От смут разных, да расколов всяких. Оно, конечно, и сюда, в глушь благодатную, докатывалось. Но особо не тревожило.

Жили крестьяне мирно. Помещика не было над ними, зато барыня имелась вдовая — Устинья Захаровна. Муж ее Дмитрий Михайлович, сотником стрелецким был при брянском воеводе Головине, да ранили его стрелой манчьжурской, когда в Китай их послали, границы утверждать. Из Сибири вез его израненного слуга верный Афанасий Хлопов, думал до дому доберутся, и поправится барин. Но Господь рассудил прибрать его раньше. Чуток не дотянул. Прямо на погост и свезли. Остался сынок-младенец Андрейка сиротой и Устинья Захаровна вдовая. Погоревала барыня, да жить-то дальше надо. Афанасий за приказчика остался, и за сынком приглядеть. Безотцовщине мужская рука потребна.

Барыня была хоть и строгая, но справедливая. Мужа покойного все вспоминала, пример с него беря. Редко кого сечь приказывала, внушения бывало достаточно. Оттого крестьяне все в достатке пребывали, и хозяева не бедствовали. Афанасий помощником был надежным. И за хозяйством присмотреть и за барчуком юным. Сам-то бобылем проживал, Господь жениться не сподобил, потому и детишек не имел. Как к родному, к Андрейке относился.

Церковка своя в деревне имелась. Покровская. Отец Сергий там служил. Строгих взглядов был, хоть и не староверческих. Больше на монаха-схимника похожий. Высокий и худой, с бородой статною, седой и окладистой, да руки явно не мужицкие, хоть и огрубелые от трудов праведных физических.

Был он сослан в глушь брянскую за грехи какие-то, а может и, наоборот, за правду-матушку. Не прост, ох не прост, был отец Сергий, зело грамотен, языки знал многие, книги старинные вывез с собой из Москвы. Поговаривали, что был он близок некогда к патриарху Никону. А как тот в опалу к царю Алексею Михайловичу попал, так и Сергия выслали прочь. Он и Андрея крестил когда-то, и батюшку его отпевал. Зашел как-то вечером, да и предложил с мальчонкой заняться.

— Пора, — сказал, — отрока грамоте обучать.

Суров внешне был батюшка, но справедлив и добр душой. Нравилось Андрюше с ним. Тепло душевное чувствовал, да и пахло в келье у отца Сергия по-доброму: ладаном, воском и хлебом. Почему-то на всю жизнь запомнил больше всего Андрей этот запах. Учил священник пониманием, а не зубрежкой. Старался объяснять юному совсем отроку то, что не мог постичь он сразу младым умом. В образах представлял и алфавит славянский:

— Вот глянь-ка, буква «Аз». На что похожа? Аль на кого? — и пояснял. — То человек есть, на колени вставший в благоговении молитвенном, и землю щупающий — тверда ль. «Буки» — тож человек на коленях, в молитве пребывающий, только не землю, а небо познающий. «Веди» — опять человека видим, нешедшего в коленопреклоненном состоянии самого себя. В пуп он себе уперся, ибо есть это сосредоточение Души и Тела, Неба и Земли. В букве «ижице» он по небу путешествует. Это небесная буква, а в «фите» круг земной-небесный завершается. Человек, как и в начале алфавита, нашел себя меж небом и землей. О том черточка в серединке буквы говорит. Древний алфавит наш. От греков ученых пришел к нам. От Византии. Оттого так с церковью нашей, с верой православной и связан неразрывно. Вот видишь — «ять» буква, что представляешь себе, отрок?

Сообразил быстро:

— На крест похожа, батюшка.

— То-то. Церковь это наша. Подобно того, как храмы на восток направлены алтарями и крестами своими, навстречу движению земли, так и в букве этой крест наверх вынесен, благословляя и освящая собой все остальные буквы, что в ряду выстроились. Помни об этом, каждый раз, как за письмо браться будешь. Ибо речь письменная много сложнее живой. Языком наболтать можно многое. От сказанного откреститься легче. Хотя и об этом думать завсегда нужно. Некоторым языки за болтовню пустую укорачивают. А в письме ошибку-то не исправишь! И заблуждения оттого хуже. — сказал и задумался. Видно вспомнил свое что-то, стародавнее.

Стар был священник, многое помнил. И царя Алексея Михайловича, и патриарха Никона, и протопопа Аввакума. Раскол церковный. Стеньки Разина бунт, и расправы страшные. Иногда рассказывал кое-что Андрею, но неохотно, только для сравнения с чем-нибудь. С болью говорил всегда о доле тяжкой народной, о том кресте, что несем все свою историю. О том, что надо быть стойким в испытаниях, ибо много их будет еще впереди, но, пройдя их безропотно, Господь возблагодарит за это. И то, чтоб Андрей заповеди чтил Христовы, они и существуют для облегчения жизни:

— Исполняя их, ты отрок, приближаешься именно к Нему, а чем ты ближе будешь к Отцу Нашему, тем легче и тебе будет. Ибо благодать исходит от Господа, которая и тебя коснется. Так и народ наш весь, русский. Гнется, но не ломается, ибо зреет в нем понимание судьбы своей великой. Как сказано в Евангелие от Матфея: «Будут предавать вас на мучения, и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое… и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; ПРЕТЕРПЕВШИЙ ЖЕ ДО КОНЦА СПАСЕТСЯ!»

Ох и интересно ж было со священником старым. Малец не замечал, как и время летело. Афанасий посмеивался в бороду:

— Никак в попы барин податься решил. Поиграть бы шли. — Ревновал слегка воин старый к священнику. Он-то тож с Андрейкой занимался. Луки мастерил, хоть и игрушечные, но мало от боевых отличавшиеся. Мечи и сабли выстругивал деревянные. Бились они с отроком в шутку. А учились всерьез. Со временем и огненный бой показал мальцу Афанасий. На то пищаль у него имелась. Уходили куда подале, в лес, от греха попасть в кого случайно, и стреляли по деревьям, мишень себе представив. Так и годы младые прошли. Оглянуться не успели матушка с Афанасием, как Андрей в юношу превратился. Строен, высок, в плечах раздался, волосом рус, лицом светел, глаза зеленоватые, как вода в озерцах лесных. Преуспел он и в искусствах воинских, и в грамоте. Токмо к последнему тянуло юношу более. Писать любил. Буквы красивые получались, виньетками разными украшенные. Помимо алфавита и письма, славянского, языкам некоторым обучил его отец Сергий — по латыни разумел теперь немного, немецкий знал.

В деревне их, чуть в стороне, на отшибе, на речке безымянной, что с пригорка лесного выпрыгивала резво, мельница стояла. Небольшая, но в хозяйстве крестьянском крайне полезная. Поставил ее лет двадцать назад мужик один, из староверов, — Ефим Никонов. Пришел он давно, от гонений спасаясь, поклонился в ноги барину Дмитрию Михайловичу. Попросил слезно:

— Примите, Христа ради! Совсем ноги износились. Бродить сил уж нет. — Да на женку свою показал. Болела она. На телеге лежала в беспамятстве. — Коль казнить меня надобно, дак сделай милость, барин, исполни.

— Живите с миром, — рассудил Дмитрий Михайлович. — . А что веры вы старой придерживаетесь, так не басурмане ж… Не я, а Бог вам судья. Неволить не буду. — и даже спрашивать не стал откель пришли. Рукой махнул.

Так и поселились Никоновы в деревне. Остальных крестьян сторонились заметно, но не чурались. Отец Сергий уж после Никоновых появился. До него дьячок был старый и пьющий. От того и помер. Приехал священник новый, узнал про староверов, но доносить не стал. Сам ссыльный. Ни в чем не попрекал и не спрашивал. Да и редко они встретиться могли. Ефим в саму деревню старался не заходить, чаще к нему мужики ездили. Хозяйство Ефим поставил справное, крепкое. Мельницу срубил, силу потока водяного приспособил, и закрутились жернова каменные, в муку зерно превращая. Двужильный был Никонов. Трудился и денно и нощно. Жена его Марфа поправилась, а со временем и дочкой Бог вознаградил. На три года позже Андрея родилась. Натальей нарекли.

Случилось, что встретились они как-то в лесу, на поляне цветочной. Наташа венок там плела, из ромашек ярких, Андрей с Афанасием, мимо шли, домой возвращались. Пищали несли на плечах. Увидал барин молодой девицу и обомлел весь. Ох и красива же была Наталья. Сарафан полотняный белый, под ним рубашка тоже белая с рукавами длинными. Пояском расшитым опоясана. Стан тонкий, волосы русые, аккуратно платком укрыты, лицо чистое белое, чуть округло, губы нежные, по-девичьи припухлые, щечки румяные, а глаза… небо синее-синее, утонуть можно. Как глянул Андрей в глаза девичьи, так и растворился в них. Увидела Наталья мужчин незнакомых, хоть и с оружием были, не испугалась. Поклонилась вежливо и головку слегка на бок склонила. Ожидала, что скажут. А Андрей дара речи лишился, стоял истуканом каменным. Афоня Хлопов в бороду густую усмехнулся, дело понятное. Запал барин на девку. Хороша! Приказчик старый сам залюбовался.

— Что одна гуляешь девица? — молчание нарушил. — Аль не боишся?

— А кого бояться, господин хороший? — ручеек зажурчал серебряный.

— Людей лихих. Аль нас? — пошутил Афанасий.

— Откуда здеся лихие-то? Отродясь не было. А вы дедушка? Нечто вы на плохих людей похожи? Да за версту видно, что вы люди добрые! — глаза-то синии-синии широко распахнуты.

— Ой, ты дитя Божие! — Афанасий аж растерялся. От чистоты девичьей, от искренности и доброты вселенской, что в словах ее звучали.

Очнулся и Андрей. Колокольчик серебряный и его из оцепенения вывел. Поклонился девице поясно:

— Кто ж ты будешь, красавица? — спросил.

— Ефиму Никонову дочерью прихожусь, — прозвенело нежно, — Натальей наречена.

— А я Андрей.

— А я знаю, барин. — улыбнулась. — Я вас часто видела, как вы с дедушкой по лесам гуляли. Из ружей стреляли.

— Вот и дедом стал! — удрученно заметил Афанасий, — и то верно. А ты меня все дядькой кличешь — Андрею. — Ну пойдем, пойдем, барин, матушка заждалась. — по плечу похлопал юношу, за собой увлекая.

— Возьмите, барин, — венок сплетенный протянула Наташа.

— Спаси Бог — лишь молвил на прощанье.

— И вас пусть хранит, Господь! — поклонилась опять низко.

Уходил Андрей с поляны той, все оглядывался. Венок подаренной на голову одел. А девушка стояла и вслед глядела. Афанасий впереди шагал молча.

Заприметил Андрей полянку ту заветную, где первый раз встретились, да и стал туда наведываться. И Наташа туда ж приходила. Так и повелось у них. Пошли встречи тайные. Андрей про книги ученые Наташе рассказывал. Внимательно слушала. Думал сначала, что безграмотна девушка. Ан, нет! Ошибся. Отец Натальин Ефим сам читать-писать умел и дочь выучил. Смеялись потом вместе. Спросил Андрей как-то:

— Отчего, все наши девки деревенские ленты на лбу носят, ими волосы убирают, с головой покрытой лишь в церковь ходят. А ты, Наташа, в платке всегда повязана. Вона волосы у тебя какие красивые.

— Батюшка того требует. Да и матушка. Они у меня строгие. Веры и обычаев предков придерживаются. Мы ж не живем по-никонианскому укладу. Оттого нас раскольниками и кличут. — пояснила грустно.

— Велика разница, как креститься. Двумя перстами, али как мы щепотью. Аллилуйя петь дважды иль трижды. Исус писать или Иисус. Иконы те ж. И вы те же, православные! — недоумевал Андрей. — И что за раскол придумали люди!

— Батюшка мой говорит, что-то все от антихриста. — на ухо шептать стала. — А щепоть, то печать его! — глаза сини округлила.

— Да ну! — махнул рукой Андрей. — Вот отец Сергий поясняет, что три пальца, то триединство веры нашей — Отец, Сын и Святой Дух. Их соединяем и знамение крестное делаем.

— А еще тут старица одна на днях заходила. Меня-то выгнали из горницы, а я, грех какой, подслушала за дверью. Из самой Москвы старица добрела к нам.

— Ну и что сказывала? — придвинулся ближе, чтоб слушать лучше. Наташа продолжила также шепотом:

— Сказывала, что в Москве казни были страшные. Стрельцов царских тысячами казнили, дома их разоряли, а семьи выслали.

— Про то я тоже слыхивал. Бунтовали они. Супротив царя пошли. Рази можно?

— Ой, и про царя нашего тоже сказывала! — вспомнила. Испугалась. Даже рот ладошкой прикрыла.

— Ну и чего ж такого сказать то могла? Про царя нашего? — усмехнулся Андрей.

Наташа по сторонам огляделась, боязливо. Не слышит ли кто? И в ухо зашептала, щекоча дыханьем свежим:

— Царь наш, старица Платонида сказывала, есть немец истинный. Потому делает все Богу противно. Против солнца крестит и посту не может воздержать. Платье носит немецкое, с немцами-шведами разными ест, пьет, и из королевства ихнего не выходит. А родился он аль от немки, аль от шведки, и с зубами. Потому он и есть антихрист!

Помолчал, помолчал Андрей. Подумал и изрек:

— Знаешь, как мой дядька Афанасий говорит?

— Как?

— За Богом вера, а за царем служба! А он воин старый. Знает! Какой ни есть, а все царь наш. И служить ему мы должны верно. А бабки старые пустое мелят. Брось, Наташа, не слушай страниц всяких.

— Оно так, конечно. Только боязно.

— Чего боязно то?

— А вдруг и заправду, антихрист?

— Ну когда придет моя очередь служить, тогда и увижу!

— А ты что служить пойдешь? Уедешь? — испугалась вдруг Наташа.

— Конечно! — тряхнул головой кудрявой. — Все мои предки служили и мне черед придет. А ты, — на нее посмотрел лукаво, — будешь меня ждать, когда со службы царской вернусь?

— Буду, Андрюша! — серьезно ответила. Еще и перекрестилась. — Господь свидетель, буду!

— Вот и славно. — обнял за плечи. — а там царя и увижу. Коль он антихрист, знамо у него копыта и рога должны быть. А коль нет, значит враки все это. Кто ж рогатому служить будет? Ну подумай сама! — кивала Наташа.

Таились таились молодые, да разве шило в мешке спрячешь? Родители вестимо прознали. Матушка Устинья Захаровна головой покачала, но сыну ничего говорить не стала. С отцом Сергием посоветовалась. Священник не осуждал:

— Дело молодое. Видел я разок Наталью эту. Славная девушка. Чистая, аки роса утренняя. А то, что веры старой семья ее держится… так Бог един у нас. Он и рассудит.

Ефим же Никонов такое сказал Наталье:

— Люблю я тебя доченька очень. Больше жизни. Оттого и боюсь за тебя. Знаю, что не грешна ты, и согрешишь вряд ли. Остерегалась бы ты сына барского.

— Он хороший очень, батюшка. — А потом, как глянула на отца глазами синими, чистыми, — и на службу уходит скоро. Я ждать его обещала. Люб он мне, — вновь потупилась.

— Ох, ты, горе мое горе, прости Господи! Ступай, деточка. — а сам подумал: «Вот и пусть идет на службу. Там видно и будет!». Мрачный был Ефим последнее время. Все чаще и чаще заходили к нему калики разные. Старицы-то ладно. Посидят, посидят, побормочут про царя-антихриста, и дальше путь держат. А эти нет. Крестились по-старому, иконы почитали, уклад старый блюли строго. Заметив под иконами книги древние рукописные, что в полотенцах белых лежали всегда стопочкой, с благоговением смотрели. Ночевали. Иной раз по два-три дня жили, других дожидались. Беседы беседовали. Шепотом все. Войдет Ефим в избу, замолчат сразу же.

— Не к добру все это. — думалось. — Хотел от всех спрятаться, ан нет. Не вышло.


* * * | Слуги Государевы | * * *