home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Сеньор Кайо перевернул лестницу горизонтально и повесил ее на два ржавых гвоздя над полками, а рядом — роевню. Покоробившиеся полки были завалены сморщенными прошлогодними плодами. Густо пахло старыми яблоками и альольвой[16]. В глубине сарая, за полками, было прокопченное помещение, тускло освещавшееся единственным окном, потрескавшиеся стекла заросли грязью и паутиной. Сеньор Кайо сказал с некоторой торжественностью, словно знакомя с человеком:

— Пекарня. Здесь мы с моей хлеб печем.

Виктор удивился:

— Хлеб? И хлеб насущный тоже делаете своими руками?

— Своими руками, что тут мудреного?

Глаза привыкли к полумраку, и Виктор различил на желтоватой каменной стене рядом с лестницей и роевней, только что повешенными сеньором Кайо, инструменты и сельскохозяйственный инвентарь. Виктор обвел их взглядом и, задержавшись на деревянной щетке с металлической щетиной, спросил:

— А это что?

— Чесалка.

— Зачем она?

— Лен чесать. В прежние времена наши места льном славились.

Виктор, подстрекаемый любопытством, не унимался:

— Это в какие же прежние времена?

Сеньор Кайо поскреб бороду.

— Лет семьдесят тому, никак не меньше. Я еще мальчонкой был.

— И почему же перестали выращивать лен?

— Лен, знаете, по рукам и по ногам связывает. И когда Сиприано отслужил в армии и привез сюда первые яблоньки, мы лен забросили. Кто его знает, в каком это году было! Вот считайте. Сиприано умер в семьдесят первом, а на Пресвятую деву ему сравнялось бы девяносто три.

— Черт побери! — вмешался Рафа. — Тут кого ни возьми — до глубокой старости доживает.

На лице сеньора Кайо отразилось довольство.

— Чего-чего, — сказал он, — а здоровья у нас хватает.

Виктор чуть насмешливо поддел:

— Наверно, от меда — пища богов как-никак.

— Может, и от него, отрицать не стану.

На нижних полках были ссыпаны грецкие орехи. Рафа взял орех, бросил на пол и каблуком раздавил его. Виктор спросил:

— И орехи тоже Сиприано завез?

— Да нет, сеньор! Орехи тут испокон веков, как камни. Кто их знает, сколько лет! Тыщи две, наверно.

Собака, потихоньку пробравшаяся в сарай, терлась и вынюхивала у полок. Сеньор Кайо пнул ее:

— Цыц, Кита!

Собака взвизгнула, поджала хвост и, ткнувшись в порог, выскочила на улицу. Виктор крутил в руках диковинное изделие из проволоки с двумя ремешками:

— Что за штуковина, похожа на намордник?

— Намордник и есть.

— Ничего себе собачки у вас!

— Это не для собак, для ослов.

— Как, в этом селении ослы кусаются?

— Не то чтобы кусались, сеньор, а только не надень ему намордник и начни возить снопы — ни одного колоска до места не довезешь.

Виктор кивнул:

— А, понятно.

Лали потянулась к ближайшей полке и взяла с нее яблоко:

— Можно?

— Кушайте, кушайте, угощайтесь, нынешним летом яблок не попробуем.

— Плохой урожай? — допытывался Виктор.

— Плохой, когда есть хоть что-то. А тут апрельские заморозки побили весь цвет подчистую.

Позади из темноты послышался жалобный стон. Сеньор Кайо улыбнулся и поскреб щеку:

— Чуете?

— Кто это?

— Сова. Года два назад пустил ее свить гнездо, и вот, пожалте.

— А раньше что же — она гнездилась не в помещении?

— Никогда они под крышей не гнездились, а теперь, видать, одиноко им стало.

Левой рукой он отодвинул подпорку двери, пригнул голову, чтобы не стукнуться о притолоку, и пригласил:

— Заходите, заходите.

Он двигался легко и свободно, а они за ним — неуверенно и на ощупь в полутьме, по неровному полу. В самом темном углу сеньор Кайо остановился и чиркнул спичкой. Два живых существа, два близнеца, два комочка из ничего не весящих перьев глянули на них с полу, из сена, своими круглыми черными глазами. Сеньор Кайо поднял соломинку и ткнул раз и другой в пушистые комочки, и совята выпустили когти — длинные, загнутые и острые как ножи. Не распрямляясь, сеньор Кайо поднял валявшиеся около птиц два сереньких, сухих, свинцового цвета катышка и загасил спичку. Зажег новую, выпрямился и показал на ладони катышки. Прищурился:

— Ну, кто знает, что это?

— Черт побери, две какашки! — не колеблясь, высказался Рафа.

Сеньор Кайо засмеялся:

— А вот и нет, сеньор, не какашки, ничего подобного. Это сова откладывает ртом. А все, что не мумиё, сплевывает отдельно, сказать яснее, косточки, волоски всякие, вот так у них водится.

Он раздавил катышки меж пальцев, показывая, какие они крепкие, потом бросил их на землю вместе со спичкой, растер подошвой и опять пригнулся, чтобы не стукнуться о притолоку. Назад, к светлому дверному проему, идти было легче. Сеньор Кайо задержался около развешанного по стене инвентаря. Тщательно выбрал мотыгу.

— А теперь мне надо спуститься в огород, — словно бы извинился он.

Виктор отряхнул руки.

— Можно, мы с вами? — спросил он.

— Вы, как погляжу, собираетесь задержаться. А коли так — чуть погодя покажу вам селение.

— Есть что-нибудь стоящее?

— А то! Как не быть. Наверху, у кладбища, можете посмотреть часовню, дорогого стоит, от тех еще времен, когда мавры тут были, вот так, сеньор. И пещеру Грива, другой такой во всей провинции нет; в войну мы прятались в ней всем селением, заметьте.

Продвигаясь за стариком к двери сарая, Виктор внимательно слушал. Тени уже выбрались из улочки и легли на площадь, а солнце отсвечивало в ручье и золотило склон холма. Когда галки замолкали, становилось слышно, как бежит по камням ручей и где-то далеко обрушивается водопадом на дорогу. Рафа подошел к Виктору.

— Знаешь, сколько времени, депутат?

Виктор угрюмо рассудил:

— Какое это теперь имеет значение? Нам тут хорошо, так ведь? — И, будто желая успокоить собственную совесть, спросил сеньора Кайо: — А кто из жителей остался в Кинтанабаде?

— В Кинтанабаде-то? А никого.

— Никого?

— Никого ровным счетом, сеньор.

— А в Мартосе?

— А в Мартосе, сеньор, пятеро осталось. Постойте-ка, наврал: четверо. Баудильо в прошлом месяце помер.

Виктор обернулся к Рафе:

— А ты говоришь!

— Елки, ничего я не говорю! Дани до лампочки, сколько там человек, сам знаешь, ему одно нужно — пришпилить на карту последний флажок, и точка.

Виктор пожал плечами.

— Весьма сожалею, — сказал он. — Я в эти игры не играю.

Женщина в трауре вышла из дому, пес плелся за ней, и Виктор проводил ее взглядом до ореха. Подойдя к дереву, женщина отвязала осла и на веревке повела его за дом; пес не отставал от старухи. Сеньор Кайо, постукивавший мотыгой по земле, теперь поднял ее и, оглядев внимательно, сказал вроде как сам себе:

— Надо ее загнать, да получше.

— Загнать — в смысле насадить?

— Само собой.

— А в городе загнать — значит продать.

Старик словно не слышал его:

— И загонять надо не на палку, а на цельный ствол.

— На ствол?

— Цельный, от корня, простая палка не удержит.

У Виктора от возбуждения горели глаза. Он обернулся к Лали:

— Представляешь?

Лали сделала слабую, вполголоса, попытку:

— Даже если в Мартосе мы не будем выступать, то хоть появиться там надо, Виктор. А то Дани взбеленится.

— Дани, Дани, Дани, с языка у вас Дани не сходит, черт подери. Нельзя ли, в конце концов, оставить меня с вашим Дани в покое?

— Как скажешь.

И, придя в дурное расположение духа, Виктор отвернулся.

— Пойдемте в огород, сеньор Кайо.

Старик зашагал по правому берегу ручья; дойдя до откоса и оставив слева небольшой проточный водоем, ступил на тропку, петлявшую меж папоротников. На первой же террасе, образованной наносами, находился огород, разбитый на правильные квадраты, заботливо обработанные и ухоженные, и это особенно бросалось в глаза по сравнению с невозделанной, заросшей сорняками землею вокруг. Рафа наклонился, разглядывая бобы: крепкие, прямые стручки торчали на стебле, а рядом повисли кривые стручки гороха.

— Что это за растение? — спросил он.

— Бобы, — ответил сеньор Кайо.

Рафа рассмеялся. Тихонько сказал Лали:

— Видишь? Идеальный фаллический символ. Как раз для Фрейда! Вот почему говорят: торчит как стручок.

Легкая Лалина рука легла на плечо Рафы.

— Рафа, детка, — сказала Лали. — Я серьезно опасаюсь, что ты неисправим. Сексуальный маньяк, да и только.

Виктор осматривался: террасы, спускающиеся к реке, яблони, а на другом берегу — мягкие горные пастбища, зажатые зарослями дрока.

— Ну как? — спросил сеньор Кайо, окидывая взглядом горы.

— И вправду небогатые земли, но, если объединиться в кооперативы, наверное, можно хозяйствовать.

— Вряд ли, такое уже было.

— Кооперативы?

— Вот именно, сеньор. Мисаэл с односельчанами в шестьдесят четвертом согнали своих овец в одно стадо — больше трех сотен. Только как управиться с ними, если никто не хотел быть пастухом?

Виктор задумался.

— Я не это имел в виду, — сказал он. — Я имел в виду фруктовые сады. В Лериде за несколько лет деревня проделала настоящую революцию. И знаете, на чем они выбрались? На разведении карликовых фруктовых деревьев и рациональном сбыте продуктов, только и всего.

Сеньор Кайо усмехнулся:

— А в селении, о котором вы рассказываете, в мае бывают заморозки?

Виктор провел рукой по подбородку.

— Может, вы и правы.

Старик поплевал на ладонь, энергично потер руки, взял мотыгу и принялся делать маленькие лунки на грядке. Он работал спокойно, размеренно и без остановок. Виктор внимательно наблюдал за ним.

— Вы никогда не спешите, сеньор Кайо, правда?

— Ясное дело! Куда, скажите на милость, мне спешить?

Солнце снова пробилось меж туч и залило светом долину. Стараясь не наступить на картофелины, Лали добралась до Виктора, а Рафа устало дотащился до конца огорода и присел на бугорок в тени орехового дерева. Увидев это, сеньор Кайо оторвался от работы, сдвинул берет на затылок и провел тыльной стороной ладони по потному лбу.

— Не надо бы ему там садиться, — сказал он.

— Мне? — встревожился Рафа.

— Тень орешника — обманная штука.

— Черт побери! Какая разница, чья тень?

— В том-то и дело, сеньор, что тень тени рознь. Не верите — спросите у сеньора Бенито.

— А что случилось с сеньором Бенито?

— А вот сел он в четверг под вечер, как вы, на этом самом месте, а в воскресенье мы предали его земле. Так оно вышло.

Рафа вскочил и лихорадочно, обеими руками стал отряхиваться. Деланно засмеялся.

— Будет вам, — сказал он, — не каркайте.

Сеньор Кайо только чуть кивнул, как бы говоря: «Вот так-то лучше», — и, склонясь к земле, снова неторопливо и усердно взялся за дело. Немного спустя он положил мотыгу на землю, подошел к клочку, засеянному свеклой, оторвал от одного из растений длинный и пышный лист и показал, презрительно заметив:

— Вон что делается, в ботву пошла. — Он выдирал из влажной земли красные, еле завязавшиеся свеколки и бросал их в кучку. — Если сидят часто, то не в корень идут, как положено, а в ботву. Надо прореживать, чтоб каждой было где развернуться.

Он говорил тихим, ровным голосом и переносил рассаду на свободный клочок земли. Там осторожно, по одному, опускал растения в приготовленные лунки. Потом тремя точными сноровистыми взмахами мотыги присыпал каждую лунку землей. Лали мрачно следила за стариком: сосредоточенное лицо, большие в набухших венах руки, цепко держащие рукоятку мотыги. И вдруг взорвалась:

— Этого нельзя допускать!

Сеньор Кайо остановился и оторвал взгляд от земли с таким выражением, словно его поймали на ошибке.

— Чего? — спросил он.

Лали заговорила с видом обвинителя.

— Этого, — сказала она, — чтобы восьмидесятитрехлетний старик тяжким трудом от зари до зари зарабатывал себе на жизнь.

Сеньор Кайо стоял, хлопая глазами, — он не мог прийти в себя от удивления. Опять провел тыльной стороной ладони по лбу, поскреб щеку.

— Ну и ну, — проговорил он наконец со сдержанным возмущением, — и вы тоже собираетесь отнять у меня работу?

Лали охватил гражданский пыл — маленькая голубенькая жилка набухла и пульсировала на лбу, предвещая ораторский выпад. Она произнесла решительно, с угрозой, твердым, казенным голосом:

— Общество, которое терпит такое, — несправедливое общество.

Сеньор Кайо был похож на рассерженного ребенка. Он смотрел на нее в изумлении. Потом сказал:

— Вот так так! Да если вы отнимете у меня работу на огороде, чем мне заниматься?

Виктор с Рафой только успевали поворачивать головы, следя за их диалогом. Губы Виктора сложились в ироническую усмешку. Лали горячилась:

— А если завтра вы заболеете?

— Ну и что? Моя меня вылечит.

— А если заболеет она?

— А дети на что?

Лали раскинула руки в патетическом жесте. Ее фигура на фоне позолоченных солнцем обрывистых скал выглядела театрально.

— Добрались наконец! — сказала она. — Именно этого я от вас и ждала.

Сеньор Кайо все больше приходил в замешательство.

— Так ведь положено, правда? — робко завел он. — Сперва ты за ними ходишь, пока они не оперились, потом они за тобой, когда тебя ноги носить перестают.

Похоже, Лали отказалась от усилий по преобразованию общественного уклада. Она пробормотала что-то насчет трудностей переделки патриархального общества, но, поскольку сеньор Кайо продолжал смотреть на нее, не понимая, Виктор вмешался, чтобы снять напряженность.

— У вас много детей?

— Двое у меня, парочка, сын и дочка, — ответил все еще не оправившийся от изумления сеньор Кайо и поглядел на Лали, словно ожидая от нее нового выпада. — Сын в Баракальдо, на заводе подшипников, а дочка в Паласиосе, замужем и, знаете, лавку держит и бар. — Он чуть улыбнулся и добавил: — У обоих машины.

В разговор вступил Рафа:

— А почему они уехали из селения?

Сеньор Кайо сделал руками неопределенный жест.

— Молодежь, — сказал он, — скучно им тут.

— Черт побери, конечно, скучно. Какие у них тут перспективы?

Галки, хлопая крыльями, кружились над скалами и заунывно кричали.

— Нужды они не знали, — угрюмо уточнил сеньор Кайо.

— Елки, нужды не знали! Смотря что вы называете нуждой.

Сеньор Кайо покачал головой и постоял немного, глядя на Рафу как бы издали. Потом снова взял мотыгу и принялся размеренно и четко присыпать землею рассаду, пробормотав:

— Сдается, мы друг дружку не поймем.

Солнце медленно уходило за левый берег. Тучи, темнея и сгущаясь, неслись на юго-восток. Время от времени они накрывали долину тенью, а потом вновь пробивалось солнце и заливало все мягким оранжевым светом.

Виктор, засунув руки в карманы, примирительно обратился к сеньору Кайо:

— Скажите, пожалуйста, сеньор Кайо, а когда начался исход?

Сеньор Кайо, не понимая, уставился на него. Виктор пояснил:

— В каком году люди начали уходить из селения?

— Когда народ снялся с земли?

— Вот именно.

— Точно не скажу, но как пришла война, люди и забеспокоились.

— Во время войны? Уже тогда?

— А как же, сеньор. На войну не одного и не двух забрали, и обратно они не воротились. А потом и пошло, и пошло.

— Когда?

— Лет эдак пятнадцать тому назад.

— Ведь селение было когда-то большое?

Водянистые глаза сеньора Кайо засветились.

— Большое, говорите? В добрые времена у нас тут сорок семь семей хозяйствовало. И повеселиться умели, к слову сказать, во всей округе другого такого селения не сыскать было. И не потому так говорю, что это мое, но на пасху к нам сюда даже из Рефико люди поднимались. Куда там!

Рафа бросил окурок на землю, затоптал его, опустил голову, усмехнулся:

— Ну просто Нью-Йорк, черт побери!

Сеньор Кайо засыпал последнюю лунку, подошел к канаве, двумя ударами мотыги пробил запруду, и вода весело побежала по грядкам со свеклой. Старик улыбнулся и сказал, обращаясь сам к себе:

— Вода не поторопится — свекла не примется. — Глянув на небо, добавил: — На убыль пошло, как должно.

Рафа, слонявшийся по запустелым огородам, наткнулся в зарослях на крест и остановился.

— Эй, сеньор Кайо! — закричал он. — Тут крест!

Сеньор Кайо поднял на него глаза.

— А как же, — спокойно сказал он. — Я его поставил.

— Под ним кто-то лежит?

— Как не лежит, сеньор, — мой кум Мартин. Кладбище, знаете ли, высоко в горах, мне одному туда ходить не по силам.

С мотыгой на плече он устало подошел к кресту. Лали с Виктором последовали за ним. Сеньор Кайо пояснил:

— Вернее сказать, кумовья-то мы не с ним, а с нею, с Андреа, матерью его покойной Элоисы, но он, Мартин то есть, женился по второму разу на матери своей первой жены, и они еще родили сына.

— Смерть мухам! — не удержался Рафа. — Вы хотите сказать, что не успел он овдоветь, как сделал ребенка собственной теще?

— Так уж вышло, сеньор, вам это не по душе?

— Ну, прямо телефильм в пяти сериях!

— Не подумайте плохого. Тогда в селении народу уже почти не осталось, трудно было пару найти.

Рафа, потешаясь от души, поглядел на Виктора:

— Уму непостижимо, старик!

Сеньор Кайо с мотыгой на плече, чуть наклонившись вперед, зашагал по краю террасы.

— Всякое в жизни случается, — заметил он философски.

Спускаясь по ступенькам, выбитым в тропинке, он обернулся к ним и сказал:

— Сейчас на минутку подойдем к реке, а потом, если у вас есть время, я покажу селение.

— Хорошо, — сказал Виктор, подстраиваясь под шаг старика.

Гуськом они спустились меж рядов голых яблонь; селение осталось наверху, а внизу, в ущелье, глухо и неровно, как море, шумела река, рокотали ручьи. По берегу сеньор Кайо быстро зашагал вдоль натянутой веревки к заводи.

— Каждый день ставлю тут сеть, — пояснил он.

Виктор с сосредоточенным вниманием следил за его движениями: как он достал из зарослей ежевики вилы, нашел бечевку, привязанную в кустах, и, потянув за нее, вытащил из заводи большой перемет, металлическую сетку, в которой копошилось десятка два раков. Рафа не выдержал:

— Смерть мухам! А ты идешь в бар, и там у тебя за одну штучку глаз вынут.

Сеньор Кайо улыбнулся. Достал садок, выложенный по дну ивовыми ветками, и вывалил в него раков. Прищелкнул языком.

— В рис — для вкуса, — сказал он. И добавил: — Кому нравится, конечно.

И он тронулся обратно, вдоль веревки, через заросли колючего кустарника, вниз по ущелью, туда, где заводь расширялась. На узкой, покрытой галькой полоске берега открылся заросший мальвами луг.

— Какая прелесть! — сказала Лали.

Старик обернулся:

— Мальвы-то?

— А это мальвы?

— Мальвы, конечно. На нынешних дождях вон как вымахали. Цветок мальвы помогает от болей в животе.

Рафа усмехнулся:

— Черт побери! В этой деревне что ни возьми — все для чего-то годится.

— А как же, — откликнулся сеньор Кайо, снова трогаясь в путь. — Все, что есть, на что-то годится. Для того оно и есть, верно?


предыдущая глава | Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные | cледующая глава