home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

В самой дальней комнате перед двустворчатой стеклянной дверью, выходящей на галерею, поставил Дани свой рабочий стол, вооруженный тремя телефонами — черным, белым и кремовым, старой пишущей машинкой, красной пластиковой папкой, двумя пепельницами, стаканчиком с карандашами, ручками и фломастерами, ящиком с сигарами и бутылкой виски. Вокруг — навалом — плакаты, листовки, флажки с эмблемой партии; на всем была печать краткосрочности пребывания тут. Когда Виктор вошел, Дани, в голубом свитере, прижав к уху белую телефонную трубку, закинув ногу на ногу, пинал воздух, то и дело поднимал правую бровь, а пальцами левой руки барабанил по плоскому подлокотнику узкого кресла, в котором сидел. За его спиной темнели стекла галереи, а за темными стеклами, по другую сторону большого двора, виднелись дома с застекленными галереями, кое-где освещенными. Увидев Виктора, Дани жестом — мол, ничего не поделаешь — показал на телефон и предложил сесть, кивнул на красное пластиковое кресло по другую сторону стола. А в трубку сказал иронически:

— Плевал я на это, дорогой, ты же знаешь…

Живое, худощавое лицо его нетерпеливо наморщилось. И поднятая правая бровь, и пинки, которыми он осыпал воздух под столом, и барабанная дробь пальцев — все говорило о внутреннем напряжении. Виктор оперся на подлокотник красного кресла, рядом с Кармело, как человек, невольно оказавшийся при разговоре, который ему неинтересен.

Он машинально оглядывал комнату и, заметив, что Кармело что-то шепчет, наклонился к нему. «Из Мадрида», — указал Кармело на телефон. «Угу», — ответил Виктор. Поглядев в сторону алькова, он увидел там новые кипы плакатов, брошюр и листовок и три больших ящика с пепельницами, значками и зажигалками с эмблемой партии, которых накануне тут не было. Виктор шепнул на ухо Кармело: «Когда будем распределять этот арсенал?» Тот поправил очки на носу и пожал плечами. Дани поднял руку, призывая их помолчать.

— Он как раз тут, — сказал Дани в трубку. — Гора… Уйма… Не ездить? Дюжина, не больше… Почти опустели… В горах, конечно…

Потом он долго и внимательно слушал. И вдруг наклонился в кресле, снял ногу с ноги, навалился на стол и заговорил с раздражением:

— Я?.. Мы?.. Елки-моталки, не могу же я сам раздавать их!.. Я не сплю четвертую ночь…

Чем больше он накалялся, тем глубже ложились паузы.

— Да… нет… тоже нет… да, беру на себя… хорошо, а это безумие… Леонсио… да хоть святой Леонсио. Мне все равно.

Он то и дело отрицательно качал головой, чтобы Кармело с Виктором видели, как он тверд с партийным руководством:

— Елки, не могу же я разорваться, Сильвино, дорогой, как тебе объяснить!.. Нет… нет… Да нет же… Виктор нужен нам здесь… Завтра он отправляется в поездку.

Зазвонил черный телефон, Кармело протянул было руку за трубкой, но телефон замолчал. Через маленькую одностворчатую дверь в альков вошли две девушки и, потоптавшись возле кип и стопок, свернули два больших рулона из плакатов, кое-как перевязали их веревочкой и вышли. Голос Дани снова зазвучал резко, в нем пробилось волнение:

— Какие могут быть колебания, старик… Он должен показать себя… Буквально: выйти с ними один на один… Ну да… Учти, здесь его ни одна собака не знает…

Потом он замолчал на несколько секунд. И добавил:

— Елки-моталки, конечно, меня это волнует! Еще как волнует. Неоднозначно… Не беспокойся… Заметано… Заметано… Сделаем, как ты говоришь… Заметано… Пока…

Он положил трубку. Набрал воздуха в рот, отчего обе его впалые щеки раздулись, и разом, словно избавляясь от досады, выдохнул. Обернулся к Виктору:

— Ну, старик, твои земляки — штучка с ручкой. Сами шагу не сделают. Как вам нравится: завтра ехать в Мадрид, сниматься на телевидении.

— Тебе?

— Мне и тебе. Спрашиваю: к чему эта шумиха? Отвечают, уже завязаны. Думают, мы тут загораем!

Вошла Лали, неся кофе для Виктора.

— Простите, — сказала она.

Поставила кофе на край стола. Дани оттянул двумя пальцами верхнюю и нижнюю губы посередине и выдохнул с силой — так, что губы округлились в восьмерку. Опустил губы и сказал Лали глухо:

— Лали, детка, если не трудно, попроси Примо принести и мне чашку.

Лицо у Дани стало совсем другим, когда он поглядел вслед выходившей Лали.

— Ну и ну, старик, ты обратил внимание? Задик у нее — умереть-уснуть!

Откуда-то доносилась назойливая музыка.

Виктор заметил:

— Муж ее, похоже, с тобой не согласен.

— Кто? Артуро?

— Артуро, кто же еще. Я встретил его на лестнице — разодет как картинка.

Дани улыбнулся. Правая бровь, то и дело взлетая вверх, придавала его словам ехидство, которого он часто в них и не вкладывал.

— Парень не снимает галстука со дня первого причастия.

Виктор вынул из кармана куртки брошюрку.

— Ошибаешься, — сказал он.

Развернул ее на середине и показал фотографию Артуро в футбольной форме. Перевернул и показал сценку на солнышке. Добавил:

— Он считает, это создает образ, правда не говорит, какой именно. Единственно приличная фотография — где он с Лали, и, как назло, каждая собака знает, что с женой-то у него как раз и не клеится.

Дани помрачнел, кивнул на брошюрку.

— Я видел. У нас их навалом. — Он указал в сторону алькова. — Он задурил мне голову. Говорит, для сената это годится, и я не стал спорить. По правде говоря, ни один черт не знает, что после сорока лет молчания в этой стране годится, а что — нет. Меня лично от этой американской рекламы жены-помощницы со стереотипной улыбочкой и белокурых невинных деток с плюшевыми медведями, — меня лично прямо выворачивает. Но что же делать? Я лично ничего поделать не могу…

Отворилась входная дверь, и появились Хулия и Мигель. Хулия, коротко стриженная, в сальвадорском пестром пончо, сказала «Как дела?» сразу всем, а Мигель на негнущихся, как у заводной куклы, ногах прошагал к столу Дани — так счетовод направляется к начальнику с отчетом.

— Ну как там с Алхерой? — спросил Дани.

— И Алхеру, и Тубильос, и Касарес… старик! Мы объехали все пять селений.

Доносившаяся откуда-то музыка зазвучала громче. Дани попросил Кармело:

— Елки-моталки, пусть сделают потише, скажи им. Чем они там думают, чтоб им было пусто?

Кармело вышел. Дани облокотился на край стола.

— И что? — спросил.

— А ничего, два с половиной человека на всю округу. И все алькальды настроены против. Сдается мне, «Народный союз» хорошо с ними поработал.

Музыка стихла, стала почти неслышной. Кармело вернулся через маленькую дверь. Дани изо всех сил старался поддержать моральный дух:

— Но Алхера — крупный сельскохозяйственный центр.

— Ха! Крупный! Пятьсот двадцать человек населения — всего-то.

— Прокрутили все, как положено?

— Как могли, старались их подковать, но не так это просто, старик. На равнине крестьянин подозрителен, как сто чертей. Мелкий землевладелец-консерватор.

Правая бровь Дани прыгала часто-часто. Он сказал:

— Это не ново, дорогой. Твоя задача — пробудить их сознание. Отнимать у них ничего не будут.

— Я так и сказал. Говорил им о необходимости новой аграрной политики, о рациональной обработке земли, уйму всякого наговорил…

— И никакого впечатления?

— Никакого, старик, стоят в отключке, точно статуи. Сами расписаться не умеют, а когда их пытаются чему-нибудь научить, им это — нож в сердце.

Дани тряхнул головой.

— А именно это от тебя и требуется, — сказал он.

— Что — это?

— Это самое. Научить их расписываться за себя. Чтобы они снова стали чуть-чуть поактивнее. Одним словом — учиться и учиться.

Зазвонил черный телефон, и Дани снял трубку.

— Да, — сказал он.

Мигель перешептывался с Кармело. Хулия с рассеянным видом взяла брошюрку, которую Виктор оставил на столе, и, улыбнувшись, спросила Виктора: «Артуро хоть раз играл в футбол?» Дани рубанул рукой по воздуху, чтобы они замолчали.

— Опять? — спросил он в трубку. — И так со всеми вдрызг разругался. Пако!.. Ну, конечно… Я не говорю, что вы виноваты, но Мадрид не хочет никакого принуждения. Ну да… да… Значит, не лезьте на рожон, а собирайте плакаты и с музыкой валите куда-нибудь еще… Ни в коем случае… А в самом крайнем — ведите себя так, будто вы от Руиса Хименеса[9], рот на замок и подставляйте другую щеку… Давай!.. Пока!

Он повесил трубку. Моргнул несколько раз, прежде чем заговорить.

— Каждую ночь одна и та же история, — сказал он. — Этот Пако — фрукт. Заклеивают его плакаты! Какая новость. А мы заклеиваем их плакаты. Всем известно — война лозунгов.

Хулия воспользовалась паузой и, показав на брошюрку, которую разглядывала, спросила снова:

— Артуро хоть раз играл в футбол?

Все засмеялись. Дани сразу стал серьезным.

— Оставим сенатора в покое, — сказал он.

Из-за маленькой двери хриплый голос спросил:

— Можно?

Не ожидая ответа, вошел курьер Примо с чашкой кофе для Дани. Примо, весь скособоченный, с невыразительным лицом, через каждые два шага на третий останавливался — словно ему сводило коротенькие ножки. Он поставил кофе на стол. Дани взял чашку левой рукой и отхлебнул. Посмаковал. Сказал:

— Тому, кто придумал кофе, надо поставить памятник.

Увидев, что Примо уходит, оторвался от чашки и крикнул ему вслед:

— Примо, спроси, пожалуйста, у Айюсо, как дела с письмом, оно нужно сегодня.

Выпил кофе — до гущи, прикрыл глаза, нажимая, провел пальцами по векам, открыл глаза и посмотрел на Мигеля.

— Если не трудно, — сказал он, — подождите там. Завтра опять в дорогу.

— Опять?

— Опять, елки-моталки. Что я могу поделать? Нет людей, нет времени. Всю машину должны вертеть два с половиной человека. Будет за нас народ голосовать или не будет — это еще посмотрим, но сопротивляются они упорно.

— Ладно, елки, не психуй так.

Он обнял Хулию за плечи, и они вышли.

Дани решительно повернулся к Виктору.

— И вам тоже надо намыливаться завтра, — сказал он. — Не отвертеться…

— Хорошо, — сказал Виктор.

— Воля Мадрида, — будто извинился Дани. — На самолюбие жмут.

— Ну, ты скажешь.

— Сильвино хочет, чтобы мы донесли наше слово до самого отдаленного уголка, чтобы не забыли ни одного самого маленького селения. Так оно, вообще, и выходит, но, если взглянуть на карту, с дюжину белых точек еще осталось. Погоди минутку, дорогой.

Он отодвинул стул и поднялся. Стоя, Дани казался еще меньше, еще тоньше, еще легче.

— Смотри, — сказал он, нажал кнопку, и на галерее, коротко мигнув несколько раз, загорелись три большие неоновые трубки, загорелись резким белым светом, перебили желтоватый свет настольной лампы и ослепили всех. Трехметровый щит с картой провинции стоял у стены, напротив окна. Вся она была усеяна красными и синими булавочными флажками. Дани взял маленькую указку и, водя ею по карте, стал излагать Виктору ситуацию. Кармело усталым взглядом следил со стороны. Окна напротив — все, кроме одного, — уже погасли. Виктор сказал:

— Как в генеральном штабе.

Дани согласился:

— Так оно и есть.

Кончиком указки он обвел южную часть провинции, где названия селений громоздились одно на другое:

— Смотри. Это все охвачено. Красными булавками отмечены места, где мы побывали дважды. Как правило, районные центры. Встречаются довольно большие селения, вроде Ла-Салы, где имеются даже промышленные предприятия. Интересно, что Ла-Сала — единственное в провинции селение, которое в демографическом отношении после войны выросло. Словом, здесь мы поработали на славу. Сюда можно больше не возвращаться. Пожалуй, только в Монтехос, где пятнадцать тысяч жителей. Тринадцатого числа разбросаем листовки, и все.

— А Босигас?

— В Босигасе был Айюсо со своей командой, потом Мигель или кто-то еще, неважно. Кроме того, там ветеринаром Чучо Медина, и он держит руку на пульсе.

Дани поднял указку и обвел круг в западной части провинции.

— Этот район, — продолжал он, — наверное, самый беспризорный. Сплошь синие булавки, а это значит, что наши там побывали всего один раз. Из этих селений народ уходит, остались почти одни старики и дети.

— Но старики тоже голосуют, — перебил его Виктор.

— Минуточку, — продолжал Дани, в котором, как видно, кофе пробудил необычную разговорчивость. — Три дня назад там был Хуанхо и нашел, что положение вполне сносное. Все стены заклеены лозунгами. Словом, только один уголок осталось посмотреть — район Коркуэнды. Завтра Мигель и Хулия сделают туда марш-бросок. Семья Хулии родом оттуда. Ее дед был там в свое время касиком — думаю, все будет в порядке.

Дани сделал передышку. Из кармана брюк вытащил сигареты и протянул Виктору вместе с зажигалкой, украшенной эмблемой партии.

— И последнее, — добавил он, пряча сигареты и зажигалку и поднимая указку вверх, к самому краю карты, — остаются три маленьких селения между Рефико и Паласиос-де-Силос. Видишь? О них, как и обо всей северной части провинции, мы знаем только из школьных учебников, не более. Может, овчинка и выделки не стоит, но все-таки…

— Это в горах? — спросил Виктор.

— Совершенно верно, дорогой, это горные селения, бедные селения с допотопными нравами, жители прозябают на крохотных участках — выращивают зерно, фрукты, собирают мед. Может, туда и ездить не стоило бы, но выхода нет.

Он опустил указку к самым ботинкам и длинно выдохнул табачный дым. Поднял правую бровь и спросил:

— У тебя завтра утром нет дел?

Виктор достал из внутреннего кармана куртки записную книжку.

— Нет, утром не могу, — сказал он.

— А в полдень?

— Никак не могу, — отказался Виктор. — В десять у меня интервью на радио, ты знаешь. В половине двенадцатого — ответы на анкету «Гасеты»[10]: «Если вы станете депутатом, что собираетесь сделать для провинции?» Чушь, конечно, согласен, но попробуй сказать «нет». — Он подмигнул. — С этими средствами массовой информации надо держать ухо востро.

Дани опустил голову и призадумался. Когда он молчал, черты его лица словно успокаивались. Наконец он сказал, глядя в пустоту:

— Ладно, даже если выедете в час, то пообедать сможете в Рефико. А после обеда не спеша проедетесь по селениям, темнеет сейчас поздно. Не знаю, какое там шоссе, но всего дороги километров пятьдесят, правда наверняка крутые повороты и плохое покрытие. Накинь часа два. Да по часу на каждое селение, не больше.

Виктор согласился.

— Ладно, — сказал он.

Дани вдруг задрал голову к потолку и в такой позе продолжал:

— Пако и Анхель Абад могут выехать в одиннадцать в Дос-Кабальос и назначить собрания. На часов пять — в Куренье, на половину седьмого — в Кинтанабаде, на восемь — в Мартосе. Еще успеете поужинать здесь, вернетесь засветло.

— Ладно, — повторил Виктор.

Дани вернул голову в нормальное положение.

— Остается решить, с кем ехать, — сказал он. — Во-первых, я думаю, Рафа. Симпатяга, балагур, немного, может, легкомысленный, но молодчина. Ты его знаешь, на один день сойдет, к тому же хорошо водит машину. Во-вторых, Лали, в такой поездке нужна женщина. Лали хороша собой, ты ее тоже знаешь, лучшего украшения у нас нет; кроме того, она умница; единственно, что от нее требуется, — раз и навсегда забыть свои феминистские теории. Рассуждать об эмансипации в горах — курам на смех, ты ее убеди, что не все сразу.

Виктор еще раз согласился.

— Хорошо, — сказал он.

Дани обернулся к Кармело:

— Не сходишь за ними?

Кармело молча вышел. Дани пожал плечами и снова задрал голову.

— Что с тобой? — спросил Виктор.

— А ничего, болит. Когда устаю, вступает в шейный позвонок, как будто током бьет.

Когда Кармело вернулся вместе с Лали и Рафой, Дани уже опять принял нормальное положение. Жестикулируя, он живо изложил программу. Рафа подошел к карте и провел пальцем от Рефико до Паласиос-де-Силос.

— Тут? — сказал он. — Вот те раз, да это же Урдес[11]!

— Ты что, бывал там?

— Да нет, и я не бывал, и ты не бывал, никто там не бывал. С Урдесом как с «Капиталом»: чуть что — все его поминают, а никто не знает, что это такое.

— Надо бы почитать, — сказал Дани.

— Я тебе головой ручаюсь, там никого не осталось. От силы пятьдесят мужиков на все три селения наберется.

— Если они женаты, глядишь, сто голосов и получится.

— А голосов получится и того меньше, старик.

На столе зазвонил телефон.

— Может, возьмешь трубку, — попросил Дани.

Кармело снял трубку:

— Да… Да, был здесь… С плакатами, само собой… Несколько групп… Не могу вам сказать… Нет… нет… нет… Да ничего не случилось… Нечего беспокоиться…

Рафа продолжал сосредоточенно изучать карту. Виктор объяснил: Кинтанабад и Мартос. К ужину сможем вернуться.

Рафа схватился руками за голову:

— Смерть мухам! Вы обратили внимание, тут проселочная дорога? Ну и ну, старики! — Он улыбнулся. — Зато в Рефико такая форель!

Виктор подсел к Дани, Лали и Рафе.

— В час дня внизу в кафе, идет?

— Идет, депутат.

Дани вмешался.

— Еще одно, — сказал он. — Вы знаете Мигеля, он маньяк, «сеат сто тридцать первый» у него не выпросить. Ничего, если поедете на сто двадцать четвертом?

— Даже лучше, — сказала Лали. — Сто тридцать первый там выглядел бы слишком буржуйским.

— Потрясно, — поспешил добавить Рафа. — В сто двадцать четвертом есть магнитофон. — Он поглядел на Лали, обнял ее за плечи и притянул к себе. — К тому же он теснее, и нам придется прижаться друг к другу.


предыдущая глава | Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные | cледующая глава