home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Книга вторая

ПАКИТО ПЕНЁК

Если бы так и жили в усадьбе, может, все было бы иначе, но Креспо, правая рука управляющего, любил переселять людей, скажем в Абендухар, в Ла-Райя, возьмет и переселит, а Пако, или Пакито, или просто Пенёк, совсем разогорчился, не за себя, ему все равно, где жить, а из-за мальчиков, из-за школы хватало хлопот и с Малышкой, хотя она была не такая уж маленькая, постарше братьев

мама, почему Чарито молчит?

мама, почему Чарито не ходит?

мама, почему Чарито не просится?

спрашивали они, и Регула, или Пако, или оба, хором, отвечали

потому что она еще малышка

надо же что-нибудь ответить, а что скажешь? так вот, Пако хотел, чтобы мальчики учились, еще Хашимит говорил, что, если поучишься, бедным не будешь, и сеньора маркиза, намереваясь искоренить неграмотность в поместье, три лета подряд нанимала двух городских сеньорито, чтобы после работы, каждый день, пастухи, и свинари, и скотники, и плотники, и батраки, и лесники собирались у скотного двора и при свете лампы, вокруг которой кружили мухи и мошки, учили странные сочетания букв и говорили, когда спросят

Б и А будет БА, Б и О тоже будет БА

а городские учителя, сеньорито Габриэль и сеньорито Лукас, поправляли

нет, Б и О под ударением БО, а вот без

ударения и вправду БА

а пастухи, свинари, скотники, плотники, батраки и лесники растерянно говорили друг другу

ничего не поймешь, шутят, что ли?

но громко сказать не решались, пока сам Пенёк не пропустил две рюмки и не сцепился с тем из учителей, который повыше, он учил начинающих, и, просморкавшись (когда сеньорито Иван был в духе, он говорил, что через такие ноздри можно мозги увидеть), спросил

сеньорито Лукас, откуда эти все премудрости?

а сеньорито Лукас засмеялся и долго не мог остановиться, хохотал все громче, а потом поутих, отер глаза и ответил

правила такие, ты уж спроси ученых и все, и больше ничего, но это были цветочки, потому что пришло время, когда сеньорито Лукас сказал так

Ч иногда произносится как Ш,

например в слове «что»

и Пако рассердился, сколько можно, тьфу, хорошо, мы люди темные, но не такие дураки, а сеньорито Лукас ни в какую, и смеялся-заливался, и снова завел свое, не во мне суть, спросите ученых, правила, против них ничего не попишешь, а если не нравится, обратитесь в Академию, мое дело объяснить, не вдаваясь в премудрости, а Пако слышать этого не мог и совсем разогорчился, когда сеньорито Лукас нарисовал твердый знак, громко хлопнул в ладоши, чтобы лучше слушали, и сказал

эта буква немая, друзья мои

а Пако Пенёк подумал, вон как, прямо наша Малышка, потому что дочь его Чарито не говорила ни слова, только ревела жалобно и жутко на весь дом, но прежде, чем сеньорито Лукас привел примеры, свинарь Факундо сложил на животе ручищи и сказал

другие тоже немые, пока мы их не скажем и сеньорито Лукас ответил

беззвучная она, ее как бы нет

а свинарь Факундо, все в той же пастырской позе, сказал

дела-а! чего ж ее писать-то?

а сеньорито Лукас сказал

для красоты

а потом объяснил

нет, она нужна, она отделяет гласную от согласной

а Пенёк Пако совсем запутался, и путался все больше, и по утрам седлал кобылу и объезжал поместье, как ему полагалось, но с начала ученья не мог думать ни о чем, кроме этих букв, и, отъехав от усадьбы, слезал, садился в тенечке и размышлял, а когда буквы сцеплялись у него в голове, как хвостики вишен, брал белые камешки, этот А, этот О, этот — немой, и серые, те будут Б, В или Г, и складывал их так и сяк и читал, но легче не становилось, и ночью, на тюфяке, он поверял жене свои печали и незаметно распалялся, и она говорила

тихо ты, Рохелио заворочался

и если Пако не унимался, прибавляла

да тихо, нам ли с тобой игры играть

и тут раздавался рев Малышки, и Пако забывал обо всем и думал, что он чем-нибудь болен, если зачал дочку немую, как твердый знак, хорошо, хоть вторая — очень смышленая, он, кстати сказать, не хотел, чтобы она звалась белым именем Марии Снежной, куда там, сам он желтоват с лица, и волосы черные, думал окрестить Эрминией, в честь бабушки, но летом стояла страшная жара, и дон Педро, прозванный Петушком и Умником, говорил, что после заката 35 градусов, а Регула, ей и без того было жарко, плакала-стонала

ох, матерь божья, ну и парит! хоть бы ночью ветерок!

и медленно обмахивалась веером из широких листьев, двигая большим пальцем, плоским, как лопаточка, и прибавляла

это нам за грехи, Пако, и я попрошу божью матерь, чтобы она смилостивилась

но жара не спадала, и как-то, в воскресенье, Регула потихоньку отправилась к знахарю и сказала, вернувшись

Пако, он говорит, если в брюхе у меня дочка, надо ее назвать Мария де лас Ньевес, а то дурная родится

и Пако подумал о Малышке и сказал

ладно, пускай будет Ньевес

и дочка, названная в честь Девы Марии, пославшей когда-то летом снег, с малых лет прибирала и стирала за сестричкой, но в школу ей пойти не довелось, потому что жили они уже не в усадьбе, а в Ла-Райа, и каждое утро, прежде чем седлать кобылу, отец показывал ей, как сложить Б и А, А и Б, когда же дошли до твердого знака, Ньевес сказала

эта буква ненужная, отец, можно без нее

и Пако засмеялся солидно, как сеньорито Лукас, и сказал

ученых спроси, мое дело показать

а потом гордо говорил жене

ну, голова!

а Регула совсем разошлась и говорила в ответ

видно, и свой у нее ум, и еще кое-чей

а Пако спрашивал

это чей же?

а Регула отвечала

да Малышкин, чей же еще?

а Пако говорил

а не твой ли?

и распалялся понемногу, но Регула говорила

тихо ты, куда лезешь, ум не здесь

а Пако не унимался, но тут ревела Малышка, и он махал рукой и говорил

ладно, спи, бог с тобой

и годы шли, и он попривык к месту, к белому домику, к вьющимся веткам, к летнему навесу, к колодцу под огромным дубом, и к стаду серых скал, предвестью горной цепи, и к теплому ручью, и к сонным черепахам, но однажды, в октябре, он вышел на порог, как выходил всегда по утрам, и поднял голову, и втянул воздух, и сказал скачет лошадь а Регула, стоя рядом с ним, прикрыла глаза от солнца, и поглядела на дорогу, и сказала никого не видно но Пенёк Пако принюхался, поводя носом, и сказал

надо полагать, это Креспо

потому что нюх у него, если верить сеньорито Ивану, был лучше, чем у пойнтера, он чуял все издалека, и впрямь, минут через пятнадцать явился Креспо и сказал, не спешившись

собирайся, Пако, поедешь в усадьбу

а Пако спросил

как же этот дом?

а Креспо ответил

дон Педро приказал, днем приедет Лусио, ты здесь свое отжил

и, пока холодок, Пако с женой погрузили вещи на повозку и двинулись в усадьбу, и наверху, на тюфяках, набитых шерстью, сидели ребятки, а сзади Регула с Малышкой, и та все кричала, и голова у нее болталась с боку на бок, и тонкие ножки торчали из-под халата, и Пако ехал на соловой кобыле, гордо охраняя семейство, и говорил жене, возвышая голос, чтобы перекричать скрип колес и рев Малышки

теперь наша Ньевес пойдет в школу, и бог ее знает, до чего она может доучиться, очень умна

а Регула отвечала

там посмотрим

а Пако говорил с высоты

ребятки подросли, помогут в доме

а Регула отвечала

там посмотрим

а Пако говорил, радуясь цокоту копыт и новой надежде

дом дадут побольше, спальня у нас будет, вспомним молодость

а Регула вздыхала, и баюкала Малышку, и отгоняла мух, а над повозкой, над черными дубами загорались звезды, и Регула глядела в небо и говорила, вздыхая

чтобы молодость вспомнить, надо Малышку угомонить

а когда приехали в усадьбу,

Креспо ждал у старого дома, который они покинули пять лет назад, от дверей по фасаду шла скамейка, и цвели герани, и клонилась ива, осеняя дом теплой тенью, и Пако печально все оглядел, и покачал головой, и опустился, и сказал смиренно

что поделаешь! божья воля

а неподалеку ходил-распоряжался дон Педро, и Пако сказал

доброго здоровья, дон Педро, вот мы и вернулись, как велено

а дон Педро сказал

здравствуй, Пако, как там в Ла-Райа?

и Пако сказал

да ничего

и, пока разгружали вещи, дон Педро ходил от повозки к дому, от дома к повозке и говорил

значит, Регула, ты будешь, как раньше, отпирать ворота, если услышишь, что едут, потому что сеньора и сеньорито не любят ждать

а Регула отвечала

воля ваша, дон Педро, на то мы и здесь

а он говорил

с утра выпустишь индюшек и приберешь под насестом, а то запах — прости господи! сеньора, сама знаешь, при всей своей доброте, любит порядок

а Регула отвечала

воля ваша, дон Педро, на то мы и здесь

и он распоряжался и распоряжался, а потом склонил голову набок, и втянул щеку, и постоял, и подумал, словно что-то забыл, и Регула покорно спросила

еще что-нибудь, дон Педро?

а он все кусал щеку, и молчал, и глядел на Ньевес, и уже казалось, что он уйдет не простившись, когда он обернулся к Регуле и пробормотал

понимаешь, Регула, это не мужчине говорить, но…

и опять замолчал, и Регула покорно спросила

а что такое, дон Педро?

и дон Педро ответил

понимаешь, твоя дочка… она могла бы помочь по дому моей жене, потому что, правду сказать, жена моя боится хозяйства

и печально усмехнулся

не спорится у нее, а дочка твоя подросла, вон какая стала

и пока дон Педро все это говорил, Пако сжимался, словно шарик, так бывало ночью, когда взревет Малышка, и глядел на жену, и она на него глядела, а потом он просморкался, и пожал плечами, и сказал

воля ваша, дон Педро, на то мы и здесь а дон Педро, прозванный Петушком, вылупил глаза и начал, и пошел, словно пытался заговорить самого себя

понимаешь, Пако, теперь не то, что прежде, всякий норовит стать белоручкой, барином, одни в Мадрид, другие за границу, куда угодно, только бы не сидеть дома, такая мода, видишь ли, думают, вот и все, решил вопросец, а что толку, мрут с голоду или с тоски, что еще может выйти, сам понимаешь, а девочке будет неплохо, ты мне поверь

а Регула и Пако кивали и переглядывались украдкой, а дон Педро не замечал, он очень волновался

значит, если вы согласны, завтра с утра мы ее ждем, а чтобы вы не скучали и с ней чего не случилось, все мы знаем, какая пошла молодежь, ночевать она может здесь

помахав руками, отволновавшись, дон Педро ушел, а Регула и Пако принялись молча расставлять, что у них было, а потом поели, а потом сели к огню, и тут пришел свинарь Факундо

как ты не боишься, Пако

сказал он

худо у них, в Верхнем доме, сам знаешь, донья Пурита орет-кричит, припадочная, одно слово, дон Педро еле терпит

но Регула и Пако молчали, и он прибавил

не веришь, Пепу спроси, она там служила но Регула и Пако молчали, и он повернулся и ушел, а наутро Ньевес пришла, когда надо, к хозяйке, и ходила каждый день, и привыкла, и дни побежали, а в мае Карлос Альберто, старшенький сын сеньорито, собрался причаститься в часовне, и все хлопотали двое суток, а сеньора маркиза привезла в машине епископа, и Регула, отперев ворота, замерла на месте, увидев лиловые одежды, и не знала, что делать, и закивала, и упала на колени, и перекрестилась, но сеньора маркиза сказала ей с недосягаемых высот

целуй перстень, Регула, целуй перстень

и Регула припала к перстню, и епископ улыбался, и отнимал руку, и растерянно шел мимо пламенных клумб к Главному дому, а свинари и батраки низко кланялись, и наутро служил в часовне, а после мессы народ собрался во дворе, и пил шоколад, и ел печенье, и все кричали

да здравствует сеньорито Карлос Альберто!

и еще

да здравствует сеньора!

а Ньевес там не было, она прислуживала в доме, и как хорошо, как ловко, возьмет тарелку левой рукой, поставит другую правой, и, поднося блюдо, склонится над плечом гостя, едва касаясь локтем его спины, и улыбнется так мило, что сеньора заметила ее и спросила дона Педро, откуда взялась такая прелесть, а он удивленно ответил

это дочка Пако, сторожа, ну, он у Ивана помощником, они недавно вернулись из Ла-Райа, эта у них младшая, вон какая стала

и сеньора спросила

значит, это дочка Регулы?

и дон Педро ответил

вот именно, Регулы, Пурита ее подшлифовала за эти дни, а девица смышленая

и сеньора глядела на Ньевес, следила за каждым движением и говорила дочке

Мириам, посмотри на эту девушку, как держится! как движется! подполировать чуть-чуть, и будет превосходная горничная

и сеньорита Мириам поглядела на Ньевес и сказала

и впрямь, неплоха, только, на мой вкус, немного плосковата

и показала на грудь, а Ньевес едва дышала, ничего не видела, себя не помнила, ведь рядом был Карлос Альберто, истинное загляденье, волосики золотые, белая курточка, белые четки, белый молитвенник, и, поднося ему блюдо, она улыбалась в забытьи, словно это архангел, а вечером, переступив порог, еще не отдышавшись, сказала Пако

отец, я хочу пойти к причастию

и голос ее был так властен, что Пако испугался

ты что говоришь?

и она упорно отвечала

хочу причаститься, отец

и Пако поднес руки к шапке, словно схватился за голову, и сказал

что ж, дочка, поговорим с доном Педро а дон Педро, услышав, что Ньевес хочет пойти к причастию, засмеялся, хлопнул в ладоши и посмотрел Пако в глаза

а почему? нет, давай рассудим, с чего бы ей идти к причастию? это не шутка, Пако, это серьезное дело, и прихоть — не резон

а Пако смиренно согнул шею и сказал

как прикажете

но Ньевес не сдавалась и, видя, что отец отступился, воззвала к донье Пурите

сеньорита, мне четырнадцать стукнуло, сердце жжет, не могу

и донья Пурита удивленно на нее поглядела, а потом открыла алый, красивый, мелкозубый рот

что за фантазия, милочка! а не мальчик ли тебе нужен?

и захохотала, и повторила

нет, что за фантазии!

и с той поры в обоих домах желание это стали считать капризом, и всякий раз, когда к сеньорито Ивану приходили гости, а разговор не клеился, иссякал, донья Пурита показывала на Ньевес розовым сверкающим пальцем и восклицала

а эта девочка, представьте себе, хочет причаститься

и вокруг большого стола все ахали, и удивлялись, и шептались-шуршали, словно шелест птичьих крыльев, и кто-то в дальнем углу подавлял смешок, а когда Ньевес уйдет, сеньорито говорил

а кто виноват? ваш распрекрасный Собор и кто-нибудь из гостей переставал жевать и пристально, словно с вопросом, смотрел на него, а сеньорито Иван считал своим долгом объяснить

вбили себе в голову, чтобы с ними обращались как с личностью, а это невозможно, сами видите, но виноваты не они, виноват Ватиканский Собор, это он сбил их с толку

а донья Пурита, как всегда, томно прикрывала черные очи, и поворачивалась к нему, и трогала вздернутым носиком мочку его уха, а сеньорито Иван склонялся к ней, и бесстыдно глядел в прелестную пропасть декольте, и говорил, чтобы что-то сказать и оправдать свою позу

как по-твоему, Пура? ты же их знаешь а дон Педро сидел почти напротив, и глядел на них не моргая, и кусал худую щеку, и волновался, и, когда гости уходили и он оставался с женою в Верхнем доме, терял власть над собой

лифчик какой-то голый, и вырез до пупа, когда он приезжает, чтобы его раззадорить, думаешь, я совсем дурак?

и каждый раз, когда они возвращались из кино или из театра, из города, заводил все то же, еще в машине

нет стыда, никакого стыда!

а донья Пурита напевала, не слушая, и выходила из машины, и кружилась на лестнице, и вертелась, и охорашивалась, и глядела на свои маленькие ножки

если бог меня не обидел, чего мне стыдиться?

и дон Педро бежал за нею, сам красный, уши белые

что есть, держи при себе, не показывай, а то не на сцену глядят, на тебя

и пойдет, и пойдет, а донья Пурита хоть бы что, вплывет в вестибюль, подбоченится, бедрами поводит, мурлычет песенку, а он захлопнет дверь и возьмет хлыст со стены, где висят сабли и шпаги, и кричит

я тебе попляшу!

а она встанет перед ним, и уже не поет, а дерзко глядит ему в глаза, и говорит

куда тебе, мокрая курица, а если тронешь, так ты меня и видел

и повернется, и запоет, и пойдет к себе, а он топочет, кричит, руками машет, нет, не кричит, визжит, взвизгнет — и перестанет, а когда совсем зайдется, тоненько пискнет, и бросит хлыст на кресло, и заплачет, и застонет

тебе нравится меня мучать, а я не могу, я тебя люблю

но донья Пурита поет, кривит губы, строит глазки и говорит

вот у нас и скандальчик

и, чтобы отвлечься, станет перед стеклянным шкафом, голову набок, волосы так, волосы сяк, и улыбнется, чтобы заиграли ямочки у губ, а он, дон Педро, Петушок и Умник, бросится ничком на кровать, и закроет руками лицо, и плачет, как ребенок, а Ньевес, что-нибудь да увидев, соберет свое, и побредет домой, и, если Пако не спит, скажет ему

ох, и орал он, отец, и так ее, и эдак

а Пако недоверчиво спросит

дон Педро?

и Ньевес ответит

дон Педро

и Пенёк Пакито поднимет руки, словно голова у него улетает, а он ее хочет удержать, и мигнет, и скажет потише

вот что, дочка, тебе до ихних криков дела нету, слыхала — и ладно, и молчи

но однажды, утром, после скандала, в усадьбе стреляли птиц, и дон Педро, и без того неважно стрелявший, мазал и мазал, и сеньорито Иван, сваливший сразу четырех куропаток, двух спереди, двух сзади, насмешливо сказал Пако

не видел бы, не поверил! когда он научится, кретин? они ему в руки идут, а он хоть бы что, ты заметил, Пако?

и Пако отвечал

как не заметить, сеньорито Иван, тут и слепой заметит

и сеньорито сказал

он и раньше не блистал, но сейчас уж это черт знает что, не случилось ли чего с ним?

и Пако ответил

да нет, тут в удаче дело, сегодня промажешь, завтра повезет

а сеньорито Иван так и бил, так и чесал, тра-та-та-та, и говорил, скривив рот, прижавшись щекой к прикладу

нет, Пако, не будем врать, не только в удаче дело, к нему, кретину, птицы так и летят, хоть шапкой лови

и позже, в Главном доме, за обедом, донья Пурита, в голом лифчике и в платье с вырезом, заигрывала с сеньорито, то взглянет, то улыбнется, а дон Педро страдал в углу стола, и не знал, что делать, и кусал тощую щеку, и так трясся, что чуть не выронил вилку, а когда донья Пурита склонила головку на плечо соседа, дон Педро приподнялся, показал куда-то пальцем и закричал, пытаясь привлечь внимание

а вот эта девица хочет пойти к причастию!

Ньевес убирала посуду и вся внутри сжалась, но улыбнулась помилее, а дон Педро указывал на нее грозным пальцем и голосил как безумный, хотя все хихикали

не заносись, моя милая, не фантазируй! пока сеньорита Мириам не пожалела ее и не сказала

а что тут плохого?

и дон Педро смешался, и потупился, и пробормотал, едва шевеля усами

помилуй, Мириам, она ничего не смыслит, и отец у нее глуп, как боров, какие причастия?

а сеньорита Мириам подняла голову, подалась вперед и сказала словно в удивлении

у нас столько народу, неужели ее никто не подготовит?

и посмотрела через стол на донью Пуриту, но смутился дон Педро и вечером сказал как бы невзначай

ты на меня не сердись, я шутил, ты поняла, да?

но говорил он одно, думал другое, потому что обращался к Ньевес, а шел прямо к донье Пурите; и когда подошел, прищурил глаза, втянул щеки, положил дрожащую руку на хрупкое голое плечо и сказал

нельзя ли узнать, что у нас творится?

но донья Пурита брезгливо отвернулась, и снова скорчила гримасу, и стала что-то напевать, а дон Педро схватил хлыст со стены, и кинулся к ней, и закричал

шлюха! ну уж это я тебе не прощу!

и вбежал в спальню, и Ньевес, как не раз бывало, услышала через минуту-другую, что он упал на кровать и глухо плачет в подушку.


Книга первая АСАРИАС | Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные | Книга третья ПТИЦА