home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Книга первая

АСАРИАС

Сестру раздражало все, что он делал, и она бранила его, и он возвращался в Хару, к сеньорито, потому что сестру раздражало все, что он делал, она хотела, чтобы мальчики учились, а он не соглашался и говорил ей назидательно и гнусаво

тогда от них толку не будет

а в Харе, у сеньорито, никто ни во что не лез, грамотный ты, неграмотный, умеешь читать-писать или бродишь где попало в латаных штанах без пуговиц, босиком, и можно пойти к сестре, взять и пойти, а когда сеньорито про тебя спросит, то ему скажут

он к сестре пошел, сеньорито

а сеньорито, человек добрый, не рассердится, только дернет левым плечом, и все, и молчит, а когда Асариас вернется и ему скажут

Асариас пришел, сеньорито

сеньорито усмехнется и молчит, он сердится только тогда, когда Асариас говорит, что у них один год разницы, на самом деле Асариас был совсем большой, когда сеньорито родился, но Асариас о том не помнил и говорил, что у них один год разницы, потому что Дасио-свинарь напился как-то под праздник и сказал, что один год, и ему запало в душу, и сколько его ни спрашивай

сколько тебе лет, Асариас?

он отвечал

я на один годик постарше сеньорито

но не со зла и не желая солгать, а в простоте сердечной, так что сеньорито напрасно злился и звал его обалдуем, это он зря, ведь Асариас целый день бродил по двору, мычал, жевал, разглядывал ногти на правой руке, а потом протирал желтой тряпочкой хозяйскую машину и вынимал у всех гостей вентили из шин, чтобы сеньорито хватило этих затычек, если выйдут свои, мало того, он смотрел за собаками: за сеттером, за гончей, за тремя легавыми, а если ночью, в дубняке, выла пастушья овчарка и псарня волновалась, он всех уговаривал, успокаивал, чесал им между глаз, пока не угомонятся, а чуть свет выходил во двор, разминал руки-ноги, открывал ворота, выпускал индюшек в лесок, за металлическую сетку, чистил птичник, под насестом, поливал цветочки, иву и шел прибирать у филина, ласкал его, гладил, а как стемнеет, садился в пустом сарае и чистил дичь: куропаток и рябчиков или диких голубей, которых сеньорито настрелял за день, а если их много, приберегал одну для птички, так что филин, едва его завидев, глядел на него круглыми желтыми глазами, и щелкал клювом, и чуть не прыгал от радости, на других, даже на сеньорито, он фыркал, словно кот, и выпускал когти, а его отличал, потому что чуть не каждый вечер, если нет чего получше, Асариас приносил ему сойку, или ворону, или полдюжины воробьев — он их ловил в силки, у пруда, — или что еще, и, приближаясь к нему, ласково приговаривал

хорошая птичка, хорошая

и чесал ему между глаз, и улыбался беззубым ртом, а если надо было посадить его на скалу, как приманную птицу, когда сеньорито, или сеньорита, или их знакомые забавы ради стреляли орлов и ворон, обертывал правую лапку мягкой красной тряпицей, чтобы цепь не натерла, и, пока сеньорито, или сеньорита, или их знакомые сидели в засаде, тоже сидел на корточках под скалой, и дрожал как лист, и, хотя был глуховат, слышал сухие хлопки, и закрывал глаза, и открывал, и снова глядел на филина, и видел, что тот живой, важный, красивый, как герб на щите, и гордился, и умилялся, и говорил

хорошая птичка

и очень хотел почесать его, а когда сеньорито, или сеньорита, или их знакомые уставали стрелять и выходили из засады, словно из шахты, разминая руки и ноги, он подходил к филину, двигая челюстью так, словно что-то жует, а филин, его звали Герцог, просто млел от счастья и охорашивался, как павлин, и Асариас улыбался и говорил

храбрая птичка, молодец

и чесал ему переносицу в награду, а потом подбирал упавших орлов, одного за другим, подвешивал на жердь, и осторожно снимал цепь с филиновой лапки, и сажал его в деревянную клетку, и ставил ее на плечо, и потихоньку шел в усадьбу, не дожидаясь сеньорито, и сеньориты, и их знакомых, которые медленно и устало шествовали по тропинке, беседуя о своем и смеясь невесть чему, и, придя домой, вешал клетку в сарае на толстую балку, а как стемнеет, садился на корточки в мощеном дворе, у бледного фонаря, ощипывал сороку, и подходил к окошку, и говорил

ух-ух-ух

потише, поглуше, а филин неслышно, медленно, мягко подлетал к решетке и говорил ему в свой черед

ух-ух-ух

словно эхо из могилы, и хватал сороку могучими лапами, и пожирал ее быстро и беззвучно, и Асариас глядел, как он ест, и бессмысленно улыбался, и бормотал

хорошая птичка, хорошая

а когда Герцог кончал свой пир, Асариас шел под навес, где знакомые сеньорито и знакомые сеньориты ставили машины, и прилежно вынимал вентили неуклюжими пальцами, и, кончив дело, складывал их в коробку из-под ботинок, она стояла в конюшне, и садился на пол, и считал

раз, два, три, четыре, пять…

а после одиннадцати говорил

сорок три, сорок четыре

и шел в темноте на скотный двор, и где-нибудь в уголке мочился себе на руки, чтобы не трескались, и махал руками, чтоб высохли, и так каждый день, и каждый месяц, и каждый год, и всегда, но, несмотря на такой распорядок, иногда он просыпался совсем слабый, словно из него вынули кости, и не чистил птичник, и не кормил собак, и не прибирал у филина, а шел за ограду и ложился у свинарника, а если на солнце пекло — в тени, под кустом, и когда свинарь Дасио спрашивал

что это с тобой?

отвечал

лень одолела, надо полагать

и лежал час за часом, и если сеньорито на него натыкался и спрашивал

да что ж это с тобой, блаженненький?

отвечал

лень одолела, сеньорито и тихо лежал в траве или под кустом, сжавшись в комок и пуская слюну и чмокая, мягко, как кутенок, и пристально глядел на сине-зеленую землю, срезанную небом, и круглые пастушьи хижины, и Косулью гору, за которой уже Португалия, и на вереницу журавлей, с криком летящих к болоту, и на овец, и на ягнят, а если Дамасо-пастух подходил и спрашивал его

не захворал ли часом?

отвечал и ему

нет, лень одолела

и тянулись часы, а потом у него схватывало живот, и он справлял большую нужду под кустами в ложбинке, и, облегчившись, обретал былую живость, и бежал к филину, и говорил сквозь решетку, смягчая голос

хорошая птичка

и филин ерошил перья, и щелкал клювом, и Асариас его угощал ощипанной сорокой или даже орленком, и, пока он ест, шел в конюшню, чтобы не терять времени, и садился на пол, и считал вентили

раз, два, три, четыре, пять

а после одиннадцати говорил

сорок три, сорок четыре…

и, окончив счет, закрывал коробку, и долго глядел на плоские ногти правой руки, и мычал что-то непонятное, а потом решал

пойду-ка я к сестре

и, выйдя из конюшни, проходил мимо сеньорито, который дремал у дома, в шезлонге, и говорил

я к сестре пошел, сеньорито

и сеньорито едва заметно дергал левым плечом и говорил

что ж, Асариас, иди

и Асариас шел к сестре, в другую усадьбу, а сестра, открыв ему дверь, говорила

чего ты тут не видел?

а он говорил

где ребятки?

а она говорила

в школе, где им быть

и Асариас высовывал толстый кончик языка, и прятал его, и жевал, и говорил наконец

плохо твое дело, не будет тебе от них толку

а сестра, ее звали Регула, отвечала

тебя не спросили

а когда садилось солнце, он глядел в огонь, и беспокоился, и что-то жевал, и говорил, подняв голову

с утра пойду к сеньорито

и еще до зари, когда желто-розовый свет очертит линию гор на полутемном небе, шел по тропинке, и через четыре часа, голодный и взмокший, слышал, как Лупе-свинарка отпирает ворота, и заводил свое

птичка, птичка

и не желал этой Лупе доброго утра, а сеньорито еще отдыхал, а когда Асариас к полудню приходил на скотный двор, она говорила

Асариас пришел, сеньорито

и сеньорито сонно щурился, и говорил

ну и ладно

и дергал левым плечом, словно удивлялся или знать о том не желает, хотя слышал сам, что Асариас чистит птичник, или прибирает у филина, или тащит бадью по мощеному дворику, и так шли недели, а в начале весны Асариас менялся, улыбался глупо и странно, забывал о чужих шинах, брал филина и шел под вечер в рощу, и огромная птица сидела у него на плече, озирая окрестность, а в сумерках медленно, мягко взлетала, и приносила мышь или зяблика, и пожирала их сразу, и Асариас чесал ей за ухом, и слушал биенье земли, и лисий лай, хрипловатый, призывный и печальный, или мычанье оленей, справляющих свадьбу на склоне Санта-Анхела, и говорил иногда

лисичка беспокоится, слышишь?

и филин глядел на него желтыми глазами, мерцающими во тьме, и вдумчиво слушал, и снова ел, а когда-то, прежде, до них доносился и зловещий волчий вой, но с тех пор, как провели электричество и понаставили столбов, волки уже не выли весенними ночами, зато кричала сова, крикнет и замолкнет, крикнет и замолкнет, и филин поднимал огромную голову и слушал, и Асариас беззвучно смеялся, не раскрывая рта, и тихо бормотал

испугалась, птичка? завтра я ее прогоню и точно, назавтра, в сумерки, поднимался по склону, раздвигая цветущие кусты — сова завораживала его, пугала, привлекала, словно пропасть, — и, остановившись посреди склона, слушал, как стучит сердце, и пережидал немного, чтоб отдышаться, и успокаивался, и кричал

эгей! эгей!

оповещая сову, что он идет, и прислушивался, ожидая ответа, а луна выходила из-за тучи и заливала нездешним сиянием испещренную тенями землю, и Асариас, немного труся, складывал руки и смело кричал

эгей! эгей!

пока откуда-то снизу, с огромного дуба, стоящего метров за двадцать, раздавалось страстное и страшное

у-у-ух! у-у-ух!

и Асариас, услышав эти звуки, забывал все на свете и бросался бежать, спотыкаясь, топча траву, царапая лицо о нижние ветки, а за ним неслышно, неумолимо перелетала с дуба на дуб хохочущая сова, и всякий раз, как она смеялась, Асариас дрожал, и широко открывал глаза, и пугался, как там филин, и бежал быстрее, а сова за его спиной хохотала и ухала, и Асариас спотыкался, падал, вставал, не обернувшись, и, задыхаясь, прибегал на пастбище, и Лупе-свинарка крестилась

откуда это ты?

и он улыбался, виновато, как напроказивший ребенок, и говорил

я гонял сову

и Лупе отвечала

о господи, что затеял! посмотри на себя, прямо Иисус Христос

но Асариас шел в конюшню, и отирал тряпицей исцарапанное лицо, и молча слушал, как сильно бьется сердце, и улыбался в пустоту, приоткрыв рот, и, успокоившись немного, тихо и нежданно подходил к окошку, и ухал

у-у-ух!

и филин взлетал на жердь, и смотрел ему в глаза, склонив голову набок, и Асариас гордо говорил

а я гонял сову

и филин слушал и стучал клювом, словно одобряя, и Асариас говорил

да, задал я ей

и тихо, с присвистом смеялся, зная, что здесь его никто не тронет, и так весну за весной, весну за весной, пока однажды, вечером, в конце мая, он подошел к решетке и заухал

у-у-у-ух!

но филин не ответил, и Асариас удивился и ухнул снова

у-у-у-ух!

но Герцог опять не отозвался, и Асариас упорно заухал в третий раз

у-у-у-у-ух!

но за решеткой было тихо, и Асариас толкнул дверцу, и зажег лампу, и увидел, что филин сидит в уголке и не берет ощипанную сороку, и Асариас положил ее на пол, и сел рядом с ним, и осторожно взял его за крылья, и обнял, и чесал ему между глазок, и нежно приговаривал

хорошая птичка, хорошая птичка

но филин не шелохнулся, и Асариас положил его на солому, и пошел искать хозяина, и сказал

птичка наша заболела, сеньорито, жар у нее

а хозяин ответил

что поделаешь, Асариас! старая она, поищем другую

и Асариас сказал в печали

так это же филин, сеньорито

и хозяин сонно ответил

какая разница? все птица…

и Асариас взмолился

разрешите, сеньорито, я схожу в Кордовилью к знахарю

и хозяин лениво дернул левым плечом

к знахарю? да мы разоримся, если из-за какой-то птицы станем звать докторов!

и засмеялся, как сова, и Асариас задрожал и сказал

не смейтесь, сеньорито, господом богом прошу

а сеньорито ответил

что ж я, у себя дома не могу посмеяться?

и засмеялся, как сова, и хохотал, и хохотал все громче, и на его хохот сбежались сеньорита, и Лупе, и Дасио-свинарь, и Дамасо, и пастушата, и все хохотали, как совы, и Лупе сказал

ох и оболтус, плачет по какой-то мерзостной сове

и Асариас сказал

у птички жар, а сеньорито не пускает позвать знахаря

и все захохотали, и снова, еще раз, и перепуганный Асариас выскочил во двор, и помочился на руки, и пошел в конюшню, и сел на землю и стал считать вентили, чтобы успокоиться

раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, сорок три, сорок четыре, сорок пять

и успокоился немного, и подложил мешок под голову, и поспал, а потом, с утра пораньше, тихо подошел к решетке и сказал

у-у-у-ух!

и никто не отозвался, и Асариас открыл дверцу и увидел, что филин там же, в углу, только он лежит, вытянув лапки, и Асариас подошел к нему мелкими шажками, и взял за край крыла, и положил себе за пазуху, и горестно проговорил

у-у-у-ух…

но Герцог даже не открыл глаз и не щелкнул клювом, ничего, и Асариас прошел по двору, к воротам, и отодвинул засов, и на скрип вышла Лупе, жена Дасио

чего ты надумал, Асариас?

и он сказал

пойду к сестрице

и все, и вышел, и быстро прошел рощу, не ощущая ни камешков, ни колючек, и пересек выгон и луг, нежно прижимая к груди мертвую птицу, и, увидев его, Регула сказала

опять явился?

и Асариас спросил

где ребятки?

и она сказала

в школе

и он сказал

что ж, дома никого нет?

и она ответила

одна Малышка

и увидела что-то у него на груди, и распахнула куртку, и птица упала на глиняные плиты, и Регула закричала и сказала ему

убери эту падаль, слышал?

и Асариас покорно поднял птицу, и положил ее у входа, на скамью, и вернулся в дом, и вынес оттуда Малышку, и Малышка бессмысленно поводила глазами, и левой рукой Асариас взял филина за лапу, и еще он взял мотыгу, и сестра спросила

куда ты это все несешь?

и он ответил

хоронить

и по пути Малышка жалобно и жутко взревела, этих ее воплей всякий пугался, но он невозмутимо дошел до склона, посадил ее под кустом, снял куртку, вырыл под дубом глубокую яму, положил туда филина, и сразу засыпал, и постоял, и поглядел на могилу, приоткрыв рот, босой, в латаных штанах, и повернулся к Малышке, беспомощно клонившей головку набок, и они посмотрели друг на друга пустым взором, и Асариас наклонился, и взял Малышку на руки, и сел у откоса, на разрытую землю, и прижал Малышку к себе, и тихо сказал

хорошая птичка

и стал чесать ей затылок указательным пальцем, и она не противилась — с чего бы.


Святые безгрешные ( Роман) | Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные | Книга вторая ПАКИТО ПЕНЁК