home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VII

Поток разбивался о скалу, пенился и несся дальше — вниз, с двадцатиметровой высоты. Внизу, рядом с белым хвостом водопада, петляла дорога, а еще ниже, зажатая тесниной и зарослями кустарника, катилась река, волоча за собой кусты и стволы деревьев. Мягкий южный ветер увлажнял лица мельчайшей водяной пылью. Сеньор Кайо оперся о скалу и сказал громко, чтобы перекричать шум падающей воды:

— Этот водопад зовется у нас Грива. Испокон веков. Проходите. — Он поставил ногу на поросший мхом узкий каменный уступ и добавил: — Смотрите не поскользнитесь.

Он прижался спиной к выступу скалы, проворно повернулся и исчез за веером пены. Виктор повторил его движение, а за ним — Лали и Рафа. Узкий вход вел в пещеру, постепенно расширявшуюся, каменный пол и потолок сочились влагой. Снаружи доносился глухой шум водопада. В глубине угадывались искривленные тени сталактитов, на полу, во впадинах, виднелись остатки кострищ, а вокруг были разбросаны головешки, глиняные черепки, пустые консервные банки, ржавые треножники. Рафа оглядел пещеру, остановился взглядом на узкой щели входа, скрытого водяной завесой, сквозь которую проникал вечерний свет. И обернулся к сеньору Кайо:

— Потрясная берлога. Спрятаться тут — ни один черт не найдет.

В полутьме сеньор Кайо казался еще более грузным. Тихонько кивнув, он сказал:

— Во время войны, знаете, то те придут, то эти, вот народ тут и прятался. Я в этих делах не смыслю, но знающие люди говорят, нелегко было у нас в ущелье фронт держать. Вот и выходило: сегодня одни занимали селение, а назавтра другие. И так без конца.

— И, конечно, сводили счеты с вами, — заключил Виктор.

— Восемнадцатого июля, к примеру, у кладбища расстреляли Габино — он у нас тогда был алькальдом. Не прошло и недели, как явились другие и расстреляли Северо, который был у нас алькальдом до тридцать первого года. Чего же еще?

— Короче, вы не знали, кого вам держаться.

— Ну да! Вот раз дон Мауро и собрал нас всех в церкви, собрал и говорит: «Надо выставить сторожевых на утесах, и как завидим какого военного — все сразу в пещеру Грива». Сказано — сделано. Нанесли сюда всяких припасов и, бывало, только увидим на дороге солдата — живо все сюда, в пещеру.

— С детьми и со всем хозяйством? — спросил Виктор не столько ради точности, сколько желая разговорить старика.

— Со всем не со всем, но даже собаки и те уходили, правда, скот кой-какой оставался, — улыбнулся он. — Надо было и им что-то оставить, так ведь?

— А дети не плакали? Не шумели?

— Да хоть бы и шумели. Дети — они и есть дети, сами знаете. Только тут хоть из пушек пали — наверху ничего не слышно.

Лали, скрестив руки на груди, съежилась, как от холода. Рафа чиркнул спичкой, разглядывая сталактиты. Лали сказала:

— И подолгу вы тут сидели?

— Когда как, — ответил старик, помедлив. — Один раз подзадержались — две недели пробыли.

— Две недели?. Что же вы делали в пещере?

— Да как вам сказать — кто вино пьет, а кто за картами или домино время коротает. А вон там на камне, где сеньор стоит, Росарио сидел и играл на флейте.

— А как решали, когда выходить?

— Ждали, пока Модесто знак подаст. Это, знаете ли, наш пастух! Такой живчик был! Ночью, бывало, выйдет на разведку, вернется и расскажет, они, мол, в доме у того или в доме у этого — как когда. А то придет и скажет: «Выходите, они ушли», — и мы все по домам, понимаете? И живем дома, пока дон Мауро не свистнет: три коротких и один долгий — знак у нас такой был, — и мы снова в пещеру. Так вот и шло до самого сентября, если не ошибаюсь, да, сентябрь уже был в разгаре, и тут фронт укрепился наверху, в Аркосе, а у нас в церкви устроили походный госпиталь, и, помнится, был в этом госпитале один санитар, он и снасильничал Каси. Чтоб вам было понятно, Каси — дочка Паулино, и Паулино этого забыть не мог.

— А дон Мауро, о котором вы рассказываете, — это, наверное, священник?

— Вот именно, сеньор, приходский священник. Высокий такой и сухой как жердь, в толстенных очках, видели бы вы его. — Сеньор Кайо уперся тоскливым взглядом в Виктора. — По тем временам в каждом селении был священник, знаете, и коли не было алькальда, он за него, как водится.

Он поглядел на дрожавшую Лали:

— Ну, пойдемте наверх. Озябли, вижу.

Они вышли. Тучи — свинцовые, с белой кромкой — затянули все небо. Сеньор Кайо взглянул на них:

— Ну вот, гроза собирается.

Виктор снял с себя куртку и набросил ее на плечи Лали. Они поднимались по заросшей кустарником, заваленной камнями, грязной улочке; по обе стороны — выпотрошенные дома и сараи. В зиявших дверных проемах, провалившихся окнах виднелись заросшие пылью и паутиной большие ореховые лари, старые плуги, гвозди, крюки, скамьи, упряжь. Время от времени сеньор Кайо останавливался показать местную достопримечательность или рассказать какой-нибудь случай, придавая каждому особое значение:

— Видите вон тот дом, там жила сеньора Лауреанна Целительница. Она выгоняла у ребятишек глисты: брала червяка, делила напополам и заставляла съесть зараженным — половинку перед обедом, а вторую — перед ужином.

Рафа сморщился от отвращения:

— Ну дают! Неужели вы ели глистов?

— А как же! Знаете присловье: клин клином вышибают.

На углу сеньор Кайо остановился с довольным видом. Показал на старую надпись, сделанную по камню над входом.

— Видите! — сказал с гордостью.

Виктор с трудом разобрал:

«ВОЛЕЮ ИИСУСА МАРИИ СЕЙ ДОМ ВЕСЕЛИЯ ЛЮДЯМ НА РАДОСТЬ, АВЕ МАРИЯ, ГОД 1692».

Рафа возмутился.

— Не свисти, — сказал он. — Быть того не может: в этих местах — и дом терпимости.

Виктор возразил:

— Не пугайся, старик. Домом веселия в деревне в семнадцатом веке называли постоялый двор.

Сеньор Кайо с улыбкой, воскрешая в памяти былое, смотрел на длинный железный балкон.

— А в этот дом каждое лето приезжал доктор Санс Кахига, он был родом из Куреньи.

— Да, большая знаменитость, широко известен в собственной семье, — отозвался Рафа.

— А то! — обиделся сеньор Кайо. — Вы разве никогда не слыхали о докторе Кахиге? Раз его даже во дворец вызывали, когда король занемог.

— Знатный был доктор, черт побери! — сказал Рафа. Он дружески похлопал сеньора Кайо по плечу и добавил с состраданием: — Вы нам все рассказываете о каких-то допотопных временах, а это все для нас как из другой оперы.

Рафа попытался не попасть в грязь и, прыгая с камня на камень, раскинул руки точно крылья, но поскользнулся и свалился в крапиву. Его ребяческое личико сморщилось, он замахал пострадавшей рукой:

— Елки-моталки, обжегся!

Лали с Виктором рассмеялись. А сеньор Кайо спокойно сказал:

— Главное — не трогайте, щиплет, когда расчесываешь.

Рафа поглаживал вмиг покрасневшую руку:

— У, елки… не трогайте! Хорошо вам говорить!

Наверху на скалах вразнобой орали галки, а потом вдруг, должно быть чем-то занявшись, стихали, и тогда разливалась великая тишина, которую только подчеркивал стеклянный звон бегущего через селение ручья и далекий торжественный звук водопада, доносившийся снизу.

Лали с Виктором, шагавшие впереди, остановились у входа в узенький тупичок, в глубине которого стоял дом со свежевыкрашенными оконными рамами и крашеными зелеными дверьми; на деревянной галерее вдоль перил стояли большие консервные банки с геранями. Виктор показал на дом.

— Здесь кто-то живет, — сказал он.

Сеньор Кайо прошел мимо тупичка, не взглянув на дом. Потом сказал:

— Этот живет. Я вам про него рассказывал.

Виктор приладился к шагу сеньора Кайо.

— Вы что же, с ним не общаетесь?

Сеньор Кайо не ответил.

— Поссорились? — не отставал Виктор.

Сеньор Кайо остановился. Откашлялся, прочищая горло.

— Этот, — сказал он, — коли вам угодно знать, когда мочится, лапу задирает, как собака.

— Что вы хотите сказать?

— Что он скотина, — ответил сеньор Кайо.

— Он вам что-то сделал?

— Сделал? В прошлый четверг, недалеко ходить, повесил мне кошку на орехе около дома — вам этого мало?

— Ну, дела! — не удержался Рафа. — Вас всего-то двое, и вы не разговариваете — занятная публика!

Сеньор Кайо, не отвечая, пошел дальше. Улица вела на крошечную площадь с фонтанчиком и водопоем для скота посередине, с колоннадой, напротив которой поднималась глухая стена церкви недавней постройки; на часах, украшавших колокольню, была одна-единственная стрелка.

— Идут, — удивился Рафа.

— Еще бы! Я их завожу.

— Зачем?

Сеньор Кайо пожал плечами. Улыбнулся:

— А как же иначе?

Опираясь на два дубовых столба, потемневшая, сраженная временем балка еле удерживала тяжесть дома, готового рухнуть с минуты на минуту. На покосившейся вывеске с трудом можно было прочитать «БАР». Сеньор Кайо обошел кучу мусора и толкнул неплотно притворенную дверь. Внутри вдоль облупившихся стен громоздились ящики с битым стеклом, пустая тара, а на источенной жучком деревянной стойке — старинные весы с гирями, затянутые паутиной. Сеньор Кайо помрачнел. Сказал:

— А как славно тут собирались, бывало.

— По праздникам?

— Ну да! И по воскресеньям, и когда рекрутов провожали, да мало ли случаев собраться. — Он отвернулся от стойки и добавил: — Вот тут, бывало, сидел Паулино.

Виктор, стоя в дверях, глядел на башню, на часы под самым колоколом. И сказал:

— Вы ведь не об этой часовне говорили.

Сеньор Кайо подошел к двери:

— Ясное дело, не об этой, сеньор! Та, о которой я говорил, — наверху, у самого кладбища. Вот та — знатная.

Они вышли на улицу. Виктор продолжал:

— На сорок человек вам потребовалось две церкви?

Сеньор Кайо облизнул потрескавшиеся губы.

— Дон Сенен говорил, эту поставили позже. По нашим снегопадам зимою наверх к часовне не проберешься.

— Дон Сенен. Это что — тоже священник?

— Он самый, сеньор, последний наш священник. Это он придумал в ночь на Святую пятницу спускаться вниз, к Пресвятой деве, чтобы она не скучала. А на пасху мы ставили ее на носилки, несли наверх, в горы, и такое гулянье устраивали на Солнечном лугу! — Он покачал головой, и глаза его потеплели. — Вот видите, в нашем селении знали толк в веселье.

Помолчал. И добавил:

— Дон Сенен-то поначалу и не разрешил хоронить Паулино на освященной земле.

Виктор полюбопытствовал:

— А это что за история?

— Всякое бывает, — заговорил сеньор Кайо размеренно и ровно, словно наново заведенный механизм. — Паулино считали колдуном, понимаете? Что-то в нем, видно, было такое, коли мог он с одного взгляда на яйцо точно сказать, кто в нем — петух или курочка.

— Сексолог, — сказал Виктор. — Японцы это умеют, только они определяют пол у вылупившихся цыплят.

Сеньор Кайо снисходительно улыбнулся:

— А вот Паулино, сеньор, узнавал их еще в скорлупе — не успеет курица снести яйцо, а он уже знает.

— Как же он это делал?

— Не скажу — не знаю; бывало, только посмотрит яйцо на свет — и определит. Некоторые говорили, мол, по тени от зародыша узнавал. Не знаю. Паулино не объяснял как.

— И всегда угадывал?

— За семьдесят лет никто ни разу его на ошибке не словил.

Неторопливые рассуждения сеньора Кайо разжигали любопытство Виктора.

— И перед смертью не открыл секрета?

Сеньор Кайо наклонил голову и решительно помотал: мол, нет.

— Видите ли, он умер-то как — никто бы и не подумал.

— А как он умер?

— Так в том вся и штука! Он угадал день своей смерти, право слово предсказал.

Под взглядом трех пар выжидающих глаз сеньор Кайо словно вырастал.

— Погодите, — сказал он и поднял правую руку, словно призывая к спокойствию. — Паулино еще и на картах гадал, понимаете? И как-то вечером сидим мы в баре, то да се, а он и говорит: «Вот мы все собрались, и я скажу вам, в каком году и в какой день я умру», а Бернардо ему: «Этого быть не может, Паулино, такое ведомо только богу». — «И мне тоже будет ведомо», — отвечает ему Паулино. Было это, если мне память не изменяет, в пятьдесят седьмом году. При этом Паулино кладет одну карту на стол, и выпадает трефовая шестерка. «Глядите, вот он, день, — говорит, — шестое». Мы, видя такое дело, все повскакали с мест, собрались вокруг стола, а дон Сенен, помнится, и говорит: «Не шути такими вещами, Паулино, не испытывай господа бога». Но Паулино уже в раж вошел, вытаскивает еще карту — пятерка червей. Он сосчитал по пальцам и говорит: «Май», потом всех нас оглядел и опять говорит: «Шестого мая, а теперь посмотрим, в каком году», а дон Сенен снова: «Остановись, Паулино, не испытывай господа». Но Паулино уж если за что брался, то брался: страсть упорный был мужик. И опять вытаскивает карту: шестерка бубен, и — не успел дон Сенен слова сказать — еще одну: четверка червей. «Шестьдесят четвертый год! — говорит. — Умру шестого мая тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года!» А Бернардино — тот страшный поперечник был — говорит: «А вот спорим на синенькую, что нет». Паулино ему: «Идет». Я разбивал их и говорю Бернардо: «А как ты ему заплатишь, если он преставится?» Бернардо почесал затылок и говорит: «Тогда я заплачу за гроб, за выпивку и за погребение, годится?» — «Годится», — говорит Паулино. Дон Сенен тут не выдержал и ушел, а на прощанье сказал Паулино: «Дьявол надоумил тебя на это дело, не желаю быть свидетелем».

Лали, Виктор и Рафа глядели на сеньора Кайо не мигая. У Рафы в зубах тлела сигарета — он забыл про нее. Когда сеньор Кайо замолк, Рафа вынул сигарету изо рта и сказал:

— Только не говорите, сеньор Кайо, будто этот Паулино умер в тот самый день. Вы нам просто морочите голову.

Сеньор Кайо снова поднял руку.

— Погодите, — сказал он. — И вот наступает пятое мая шестьдесят четвертого года, другими словами канун, а Бернардо — в тот день все не по нем было, все не так, — как пришла пора расходиться по домам, говорит: «Завтра этому помирать, помните?», ну все, конечно: «Точно». А Паулино — в тот день был такой, что дай бог каждому, — оглядел нас одного за другим, а глаза у него, вы бы видели, какие глаза у него были, прямо так и светились, вот оглядел он нас и говорит: «Завтра, завтра я у вас преставлюсь. Не забудь, ты платишь за гроб, за выпивку и погребение». И так он это сказал, знаете, что все мы приуныли, испугались прямо-таки, но пришел следующий день, и Паулино опять ходит гоголем, так что мы решили, все это шутка, собрались как всегда, посидели, то да се, а когда стали расходиться, он говорит: «Счастливо оставаться». Только это и сказал, а наутро вышел дон Сенен звонить к службе и увидел: висит он на галерее своего дома в выходном, праздничном костюме и шапка на голове, что скажете?

— Невероятно! — воскликнул Рафа.

Сеньор Кайо кивнул, согласился:

— Упорный был мужик этот Паулино, такой упорный, вы-то его не знали.

— И Бернардо заплатил за гроб?

— А как же, сеньор, и за гроб, и за выпивку, и за погребение, как обещал.

Наверху, на утесах, галки, сбившись в кучу, подняли страшный гвалт. А над головой, меж буков, задевая крыльями старые кровли, с криком носились стрижи. На углу, у церкви, под навесом, распушив перья, купался в пыли воробей. Виктор вдруг сказал:

— Священник не позволил хоронить на освященной земле из-за того, что самоубийство?

Сеньор Кайо поморгал.

— Поначалу не позволил, сеньор. А потом дон Сенен посоветовался об этом деле в городе, и ему сказали, что нету такого закона, что так бывало в старину, а теперь люди поняли, что если кто сам лишил себя жизни, то, значит, он умом тронут. В общем, дали его похоронить на кладбище, все честь честью.

Наступило глубокое молчание. Немного спустя сеньор Кайо проговорил, словно бы отвечая на свои мысли:

— Дочку Паулино, Каси, во время войны снасильничал санитар из госпиталя. Обрюхатил и бросил. Видно, Паулино не сумел забыть этого.

Галки становились все беспокойнее и не умолкая галдели, примостившись на выступах скал. А над ними без устали кружил ястреб. Виктор сказал:

— Может, пойдем в часовню? А то стемнеет.

Сеньор Кайо словно вернулся из другого мира.

— Правда ваша, — сказал он. — Ян забыл совсем.

Он двинулся к тропинке под буками, уходившей за церковь, и в этот момент над их головами совсем по-домашнему, почти с человеческой интонацией, прокуковала кукушка. Сеньор Кайо обернулся к ним с недоброй улыбкой:

— Слышите, как кричит?

— Кто кричит?

— Кукушка, разве не слышали? — И добавил тише, доверительно: — Дурной повадки птица.

Кукушка снова выкрикнула «ку-ку», и Лали без успеха попробовала разглядеть ее в листве бука.

Лали спросила:

— А почему кукушка — дурной повадки птица?

Глаза сеньора Кайо ожили:

— Кукушка-то? Яйца кладет в чужое гнездо, к малым птахам, чтобы ее птенцов высиживали.

Виктор рассмеялся:

— Как некоторые люди.

— Ясное дело.

— Хозяева и начальники.

— Ясное дело.

Взгляд сеньора Кайо, нерешительно пошарив, уперся в темный и твердый подбородок Виктора.

— А вы сами-то из начальников будете?

— Я? Вовсе нет, сеньор Кайо.

— Но в начальники идете?

Виктор смутился:

— Ну… не совсем так.

Лали смотрела на него и забавлялась. Виктор добавил:

— По правде говоря, я выставляюсь в депутаты.

Сеньор Кайо поскреб затылок.

— А они не начальники разве?

Виктор заговорил тише, как будто стараясь, чтобы товарищи его не услышали:

— Видите ли, депутат в определенном смысле — человек, избранный народом для того, чтобы представлять народ.

— Ясное дело, — сказал сеньор Кайо.

Рафа язвительно рассмеялся.

— Что-то не очень ты убедителен, старик, — сказал он.

Виктор пожал плечами.

— А как бы ты объяснил?

— Я — пас, — ответил Рафа, не переставая смеяться.

Сеньор Кайо, ступив на тропинку, прервал их:

— Так вы хотите посмотреть часовню?

— Конечно, конечно, хотим, — сказал Виктор.

Они гуськом стали подниматься по тропке меж цветущего вереска. Сеньор Кайо взбирался легко, без напряжения — чуть согнулся, голову вобрал в плечи. Рафа шел с трудом, упираясь руками в ляжки, как будто боялся рухнуть. На уступе над самым обрывом лепилась ограда маленького кладбища, над которой высились четыре черных стройных кипариса, а подле на маленькой площадке стояла часовня. Виктор медленно подошел и остановился как зачарованный.

— Вот это да… — пробормотал он.

— Романского стиля, — сказала за спиной у него Лали.

— Или предроманского, — предположил Виктор.

Сеньор Кайо подошел к ним. Сказал с гордостью:

— Ну вот, видите, тыщу лет ей, этой часовне.

— А то и больше, — сказал Виктор.

Сеньор Кайо обернулся на запад, посмотрел на небо — густая черная туча сидела на далеких, покрытых снегом вершинах.

— Поспешим, — сказал он. — Смотрите, какая надвигается.

Лали и Виктор с восхищением разглядывали портал, причудливый греческий орнамент на архивольтах, опиравшихся на легкие, искусно выделанные капители. Виктор пальцем указал на пантократора[17] над притолокой:

— Видала?

— Угу, — отозвалась Лали.

Он подошел к портику и стал рассматривать высеченный на архивольте барельеф на библейские темы.

— Смотри-ка, — сказал он. — Какое Усекновение главы.

У Лали глаза загорелись.

— Смерть мухам, — проговорила она с почтением.

— Ну и ну, какое чувство композиции!

Сеньор Кайо, стоя позади, не переставал наблюдать за горизонтом, откуда уже доносились пока еще еле слышные, глухие раскаты.

— Ползет, — сказал он.

— О чем вы? — спросил Рафа.

— Дождь будет, — ответил сеньор Кайо.

Рафа забеспокоился. Подошел к Лали с Виктором:

— Слышите? Сейчас дождь будет.

Но они его не слышали. Рафа схватил Лали за руку и потряс:

— Ты, мать, совсем очумела! Так на тебя камни эти подействовали?

— Всё вместе, — ответила Лали.

— Давай пошли, елки, вот-вот хлынет как из ведра.

Виктор безуспешно толкал дверь.

— Сеньор Кайо, у вас есть ключ?

— А как же. — Тот подошел к двери. — Я тут один привратник.

В часовне — свет едва проникал туда через два заросших грязью решетчатых окна по бокам — было холодно и сыро. Лали с Виктором не спеша пошли по проходу меж рядов почерневших, развалившихся скамей. То и дело они останавливались и как завороженные смотрели вверх, перед собою, по сторонам. Под апсидой Виктор задрал голову.

— Какой свод, — сказал он. — Я так и думал.

Лали кивнула, не отрывая глаз от ребер свода, и тут послышался нетерпеливый голос Рафы — стоя в дверях, он подгонял:

— Кончайте выпендриваться, депутаты, уже громыхает.

Они не торопясь двинулись обратно по проходу и, выйдя из дверей, опять задержались. Лали посмотрела вверх на архивольты.

— Взгляни, третий слева, — сказала она, — на самом стыке.

— Ну да, — отозвался Виктор, подбородком указав в сторону кладбища. — Эрос и смерть. Очень характерно для эпохи.

В воздухе вдруг сверкнула молния, и почти тотчас же над головами грохнули раскаты и первые капли — редкие, но крупные и тяжелые — глухо застучали по земле.

— Ну, пошли, — сказала Лали.

Сразу потемнело. На мгновение даже показалось, что наступила ночь. Они не успели дойти до тропинки, как дождь припустил вовсю. Рафа быстро шагал впереди; когда он подошел к ореху, в листве забилась черная птица. Рафа вздрогнул:

— Черт, напугала проклятая галка!

Сеньор Кайо, шедший позади, рассудительно заметил:

— Это не галка, это дрозд.

Дождь незаметно превратился в яростный ливень с градом. Они торопливо спускались по тропке, а небо над головами то и дело прочерчивали молнии, и гром оглушительно скакал по скалам. Сеньор Кайо нахлобучил берет, спрятал поглубже руки в карманы и прибавил шагу.

— Сдается мне, промокнем, — заметил он.


предыдущая глава | Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные | cледующая глава