home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

«В лесу родилась елочка»

Катя

Деревья передавали меня друг другу, словно эстафетную палочку, унося все дальше и дальше в лес. А следом летела стая сорок, и их пронзительное стрекотание заглушало мои крики о помощи.

Я чуть не умерла, но лучше бы я все-таки умерла, чтобы не очутиться где-то… Где-то в дремучей страшной чаще, в окружении древесных монстров, распятой на исполинской сосне и намертво спеленутой колючими ветками, точно муха паутиной. Ни пошевелиться, ни пискнуть я не могла, настолько крепко держало меня дерево. К счастью, не только за руки и за ноги, но и за пояс, иначе через несколько часов меня постигла бы участь всех распятых – мучительное удушье. С другой стороны, солнце садилось, мороз усиливался, и к утру я бы превратилась в сосульку. Нет, я в этот момент совершенно спокойно размышляла о смерти, и она меня ничуть не страшила. Переохлаждение плавно перейдет в сон, и – прощай, Катерина, земля тебе пухом! Впрочем, насчет земли, это я оптимистично раскатала губу. На соседнем дереве уже висела мумия в истлевших тряпках, на другом – еще две, но маленькие. Дети? Или тела расклевали-растащили сороки, которые расселись на соседних ветвях? Издалека было не разглядеть, а я не могла шевельнуться, потому что стоило двинуть пальцем, как в тело со всех сторон впивались иголки.

– Ка-тя! Катюш… Ты живая?

Где-то совсем рядом находился Прошка.

– Тише, тише, не зли их, – просипела я. – Тшш!

Хищные елки тут же отреагировали сеансом иглотерапии и удушения, я слышала, как тоненько пищит от боли Прошка. Теперь, когда рядом ребенок, скулить было как-то неудобно, поэтому я терпела и старалась утешить мальчишку, шепча:

– Не бойся, Прошенька, скоро Диху придет, расколдует эту нечисть, и все будет хорошо.

В ответ бедный ребеночек выматерился, как… как сапожник. Хотя, может, это он так пытался чертовщину разогнать? А что, старый проверенный метод, как утверждают этнографы.

Я посылать подальше сосну-тюремщицу не стала, а решила осторожно осмотреться вокруг, пока совсем не стемнело. И снова любопытство пребольно ударило по нервам, превратив меня в комок ужаса.

Деревья-монстры стеной окружили небольшую полянку, густо утыканную разной высоты кольями с насаженными на них черепами. Выбеленные солнцем, дождем и снегом, они по большей части были человеческими, но я разглядела и звериные. Аккуратненькая тропинка, протоптанная между сугробами, вела к… Нет, не к избушке на курьих ножках и не к традиционному дому мертвых, а к землянке с трубой, торчавшей из почерневшего снега. Сизый дымок поднимался вертикально вверх и даже издалека пах чем-то мясным, сладковатым и пряным.

«Диху, миленький, спаси! – мысленно подвывала я. – А то ведь съедят нас тут с Прошкой! Поторопись, ирландский бог!»

Сороки, кстати, очень беспокоили. Они сидели на ветках, как приклеенные, и таращились на меня своими маленькими блестящими глазками.

– Кыш, кыш отсюда!

Как же! Так они меня и послушались! Наоборот, злые птички зашевелились и стали подбираться ближе. Шажок за шажком, с ветки на веточку, прыг-скок, они медленно и уверенно окружили меня. Птичий взгляд, он такой – динозаврий, абсолютно бесстрастный и очень внимательный, от него как-то сразу становится не по себе. Эти черно-белые твари примеривались к моему мясу, к самому вкусному – к глазам, и ждали только команды начать пиршество. А пока, без приказа, они нервно вскрикивали и топорщили перья. У страха глаза велики, это верно, но мне все время чудилось, будто клювы их полны острых зубов.

«У рыбов… то есть у птицов нет зубов, – уговаривала я себя. – Я же где-то читала, что у птиц отключен «зубной ген». Просто чудятся и мерещатся всякие ужасы».

И тогда, чтобы я не строила иллюзий, одна из сорок решила попробовать меня на несуществующий зубок, откусив кусочек кожи на пальце.

Вопль застрял в горле пылающим комом. Меня уже начинали есть, а я даже кричать не могла.


Диху

Связь с эмбарр дрогнула, натянулась, зазвенела, как канат, что вот-вот порвется, обожгла чужим ужасом, чужой болью, которые… Нет, не чужой! Увы, не чужой. Это была его боль, его ужас. Его эмбарр!

Диху зарычал, мгновенно сбросив человеческий облик, как досадную помеху, не как одежду даже – как паутину. И чистым пламенем первобытной ярости рванулся на зов, рванулся и застыл. Связь с эмбарр, с талисманом и удачей, оборвалась. Сид стоял, бессмысленно вперив бешеный взгляд в пустые сани, но ни Кати, ни Прошки рядом не было. Нигде не было. Как и следов того, кто посмел украсть его эмбарр.

Диху заледенел, оглушенный памятью. Да, да, все так же, как и тогда: скованный немотой язык, темнота перед глазами, дальний вой в ушах, все ближе, ближе – и вот, высверком, сполохом сизого огня…

…Кайлих!

Она предстала в таком обличье, что былой прелести не сыскала бы и самая чуткая ищейка из ее своры. Облик не охотницы даже, не воительницы, а чистой ненависти. Она пылала синим огнем над пустошами, туман стекал с ее волос и закрывал пути к спасению, а копье, что метнула рука дочери Ллира, лишь чудом не пронзило Диху, словно оленя, насквозь.

Нет, не чудом, понял он, встречая ее жгучий взгляд. Кайлих не промахнулась. Если бы она желала ему быстрой смерти, Диху был бы уже мертв и вовсе не обязательно возродился бы под сводами своего сида. Не потому, что Кайлих убила бы его наверняка, нет. Он сам желал смерти, желал отчаянно, впервые за бесконечные свои годы проклиная дар детей Дану.

Умереть, уйти, раствориться, растаять туманным духом, дотла выжженным горем и яростью Кайлих.

Если бы это было так легко! Если бы она позволила… но нет, она не собиралась позволять.

– Надеешься спастись? – наконец спросила Кайлих.

Он молчал.

– Где моя дочь? – спросила снова.

Диху молчал, стиснув зубы.

– Неужто тебе и в самом деле нечего сказать мне, Диху-торопливый? Прежде ты был скор и на речи тоже!

– Не настолько скор, как мог бы… – выдавил он.

– Не настолько, чтобы уйти от моей своры! – яростно выкрикнула Кайлих. – Не настолько скор и быстроног, чтобы уйти от меня!

Копье соткалось из тумана, возвращаясь в ее руку.

– Что ж, значит, время речей для нас и вправду кончилось, – заключила Неблагая.

И это в самом деле было так.

– Постой!

– С чего бы?

– Постой, Кайлих-жестокосердая, Кайлих двурогого копья. Остановись. Дай мне…

– Что? – оскалилась она. – Что дать? Прощение? Еще один вздох? Шанс удрать теперь, когда я уже загнала тебя, Диху с заячьим сердцем?

– Этне.

Имя сорвалось само. Кайлих задохнулась, вскрикнула и застонала, словно это ее собственную печень пронзило копье. И пока Неблагая не успела опомниться, Диху торопливо добавил:

– Вдруг есть способ вернуть ее?

– Что?!

– Способ вернуть. Нашу… Твою Этне. Если он есть, я найду его. Повремени с возмездием, о Кайлих. Дай мне отсрочку.

Она молчала, все так же неотвратимо и прямо глядя на него. И слова стали бесполезны окончательно.

Диху тоже молча склонил голову, признавая ее право. Но Кайлих медлила с ударом, и спустя несколько бесконечных мгновений он осмелился вновь на нее взглянуть.

Неблагая сида опустила оружие и отвернулась.

– Не вздумай попасться мне снова, – предупредила она, и слова падали в тумане с глухим стуком, словно камни на снег. – В следующий раз, если я найду тебя, если загоню снова… я не смогу удержать свою руку. Прочь! Беги прочь и путай следы так, чтобы я не нашла тебя, Диху Благого двора. Беги сейчас же, пока я еще могу…

Он был не из тех, кому надо предлагать дважды. Он метнулся в туманную мглу, спотыкаясь, на ощупь, быстрее, еще быстрее, так быстро, как никогда еще не бежал ни один из племен Дану. Бежал, каждым волоском ожидая свиста летящего копья и удара в спину. Она же была Неблагой. Она ведь могла…

Очнулся, тяжело дыша, вздрагивая и встряхиваясь, словно лошадь в упряжке. Зачерпнул горсть снега, обтер раскаленный лоб и, сжав кулак, несколько мгновений смотрел, как падают тяжелые талые капли. Падают, пятная сугроб алым.

Кровь… вот что связывает надежнее любых чар. Как можно было забыть о такой простой, такой естественной и нерасторжимой связи? Морок, не иначе. Морок, наведенный хозяевами здешних лесов и снегов, могучими существами, способными помутить разум даже сыну Дану. Они на своей земле, они сильнее – но у них нет никаких прав на его эмбарр. На его потомка. Она – крови Дану, крови Диху и Кайлих, кровь от крови Этне. Как бы ни была сладка эта добыча, никто из здешних… из хийси… не станет пожирать ее сразу. Значит, предстоит бой. Или торг.

Успокаиваясь, Диху задышал ровнее, освобождаясь и от ярости, и от страха. И позвал спокойно и властно:

– Кайтлин.

Не понадобилось даже прислушиваться. Она была здесь, рядом, так близко, что Диху слышал ее дыхание, чуял запах ее крови и страха и почти ощущал на языке солоноватый привкус ее крови. Его крови. И крови Кайлих.

– Кайтлин, – повторил он. – Я иду.

Тропа хийси возникла светящейся цепочкой следов, скупых и осторожных, почти звериных. Сид по-птичьи передернул плечами и пошел вперед, в чащу, не отрывая взгляда от этой тропки, петлявшей в быстро густеющих сумерках. Конечно, следы вели прочь от мира людей. И что с того?


Катя

Наверное, еще один сорочий укус, и я голосила бы на весь лес, потеряв остатки рассудка. Но вдруг кто-то рядом проскрипел противным голосом:

– А ну-ка, чич, негожницы! Ужо вам! Кому шкажано? Кыш!

У меня чуть барабанные перепонки не лопнули от птичьих криков, когда вся стая снялась с места. Твари рванули в разные стороны. И когда я заставила себя не жмуриться и посмотреть на ту, которая прогнала сорок, я птичек очень даже поняла.

– Подь шюда! Вашково[4]!

Сосна не посмела ослушаться приказа, стремительно опустила меня вниз почти к самой земле, быстро и слаженно шевеля ветвями. Хватка ее ни на миг не ослабела, и я была полностью обездвижена, когда предстала перед этим страшным созданием. Изрезанная глубокими морщинами и усеянная бородавками кожа обтягивала череп, на дне глазниц которого пылали уголья глаз, зубы так и торчали из узкогубой пасти в разные стороны, а в грязных седых космах запутались перья, кусочки коры и даже сосульки. От лохмотьев чудовищной старухи шел тяжелый кровяной запах, как от туши только что забитой телки.

– Арбушка[5], – оскалилось чудовище, ткнув мне прямо в лицо костлявым пальцем с черным когтем. – Арбушка приблудная и… – Она перевела взгляд вправо, где тихонько поскуливал Прошка. – Ербезя-ублюдок[6]. Хороша поживка!

Прохор, который, по всей видимости, узнал лесную жительницу, взвыл и попытался молиться, но хвоя немедленно залепила ему рот. Собственно, я тоже уже догадывалась, к кому попалась на зубок. Не так ведь давно писала курсовую по финно-угорской мифологии. Злой лесной дух, хозяйка каких-нибудь сорок, ворон и воробьев, а по совместительству – любительница человечинки. От страха сознание мое переключилось на мифологию и даже интересно стало: что дальше будет?

Вот представьте себе: вы покупаете тур в Грецию, на солнечные острова в Эгейском море, прилетаете, а тут – бац, и вместо бунтующих греков – дриады, фавны, кентавры и прочие мифы Древней Греции, включая эротико-зоологические приключения Зевса Громовержца. Страшно-то оно страшно, но любопытно же!

Сразу же почему-то вспомнились наши веселые раскопки в Старой Ладоге, восторги от каждого найденного черепка и шуточные подражания Калевале. Кто же знал, что курсовой проект, который на презентации никто и не слушал, настолько пригодится в жизни!

Но не успела я дать волю воображению и припомнить нравы и обычаи финно-угорской злобной нечисти, как явился Диху. Не пришел, не прибежал, а именно явился. Во всей красе и славе бывшего ирландского бога. Сын Луга легкой поступью взметал пушистые бразды и сиял бессмертным взором. Вот уж никогда бы не подумала, что так обрадуюсь сиду.

Однако лесная хийса не испугалась, напротив, она обрадовалась гостю, выступила навстречу, этак подбоченилась, как та тетка из старого анекдота про тюбетейку, и сказала:

Стой-ка, стой-ка, гость незваный!

По моей земле ты ходишь.

Эти тропы лишь для хийси,

Нет пути потомку Дану!

Отвечай, зачем явился[7]?

Если бы не колкие сосновые ветки, я бы точно, равновесия ради, присела бы. А так… просто офигела от этой внезапной Калевалы. Диху же, по всей видимости, был в теме. Он ничуть не смутился и ответствовал в духе ирландских сказаний:

Привет тебе, о женщина,

Убеленная сединами мудрости,

Хозяйка леса, многоликая.

Отчего встречаешь меня так сурово?

Я иду своей дорогой

И не причиню тебе беспокойства.

«А и в самом деле, чо так неласково?» – подумалось мне со зловещей иронией. Хийса, похоже, испытывала примерно те же чувства, с поправкой на первобытную искренность.

Вижу, ловок ты таиться!

Чародейские покровы

Не обманут очи хийси.

Чую кровь потомков Дану.

Назовись, покуда дышишь!

Я бы отозвалась, если бы такое страховидло спросило. Само бы по себе получилось, но я и не потомок Дану. Однако же Диху за нерифмованным словом в карман не полез:

О женщина, благословленная многими дарами:

Даром мудрости, даром сладких речей и даром гостеприимства.

Коли ведомо тебе имя моего рода,

Разве не довольно тебе этого знания?

Я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву,

По праву родства и по праву данного слова.

Смеешь ли ты мне препятствовать?

«Чего-чего? По праву родства? Кого с кем?» – Вопросы набросились на меня, точно гнус в летней тундре. И кружились, и роились, и кусались. В это же невозможно поверить, чтобы Диху и я…

Не к лицу тебе, охотник,

Отбирать мою добычу.

В Эрине свои законы,

Здесь же, в Хийтоле, – иные.

Должно вежливым быть гостю.

Замечание Лугову сыну не понравилось. Я-то уже ученая, я его кривые ухмылки, не сулящие ничего доброго, разучила все до единой.

«Диху, миленький, отбери добычу, пожалуйста! – мысленно умоляла я сида. – Сам же сказал про родство. Я слушаться тебя буду, честно-честно. Забери только от этой жуткой старухи. Поторгуйся там или поколдуй! Ты же умеешь!»

И то ли опять мысли мои прочитал, то ли просто решил не ссориться с духом, который на своей земле всяко сильнее пришельца, но мой ирландский гм… родственник согласился на компромисс.

Упрямство не к лицу тебе, о женщина.

Но коли требуешь, назовусь тебе. Нетрудно сказать, кто я.

Я – сын Луга Многомудрого, названный Покровителем очагов,

Хозяином огня, что согревает смертных.

Еще зовусь я возлюбленным Кайлих и отцом прекрасной Этне.

Управителем в Доме Двух Чаш называли меня, –

сообщил Диху, не скрывая гордости.


«Ага! Так вот ты какой – хозяин заводов, газет, пароходов! Дом Двух Чаш, говоришь? Как же, как же, помню-помню. Вот свезло». В ирландском эпосе все герои настолько неоднозначные личности, один другого «краше». И там точно был какой-то Диху.

Но не много правды в таком прозвании.

Желаешь ли сразиться со мной или состязаться в мудрости?

«Начинается!» А то я не знаю, как у них там в эпосах принято соревноваться: сейчас ка-а-ак начнут загадки загадывать, а в промежутках между раундами похваляться доблестями. А мы с Прошкой мерзни. Хотя, справедливости ради, сида моего стоило поблагодарить за три волшебных зерна, научивших пониманию здешней речи. Да и моих институтских преподавателей, влюбивших меня в Калевалу, Старшую и Младшую Эдды и ирландские саги. Язык хийсы я понимала почти дословно.

Мудрецу задам задачу,

Дам загадку чародею.

Назовешь мое ты имя –

Отпущу тогда ербезьку.

За арбушку крови Дану

Рассчитаешься иначе! –

молвила монстриха важно.


«Ербезьку отпустишь, а… а меня? В смысле, арбушку! Со мной что будет?» – перепугалась я. Оставалось лишь надеяться на сидову бессмертную смекалку.

Нетрудно разгадать твою загадку, о женщина,

Меняющая облик, госпожа лесных чертогов.

Ошибусь, если назову тебя Сюэтар, матерью сорок и воронов,

Или Хонготар, хозяйкой сосен, хоть вы и в родстве.

Третье же имя воистину твое. Керейтар, золотая дева,

Какой платы желаешь ты, Мать Лисиц? –

с этакой притворной ленцой произнес он.


Какой у меня все-таки умный хозяин и… э-э-э… родственник. Видит дедушка Луг, мне просто несказанно повезло. Керейтар? Мать Лисиц? Впрочем, против лисиц я ничего не имела, по крайней мере, до тех пор, пока они не начнут глодать мои косточки.

Хийса с достоинством приняла свое поражение и даже улыбнулась, проворковав:

Что же, нет нужды, пожалуй,

В поединке чародейском.

Вижу, ты мудрец изрядный!

В дом Керейтар ты пожалуй,

Не побрезгуй угощеньем.

После станем торговаться.

И эти два реликта доисторических эпох, как ни в чем не бывало, едва не под ручку, направились к землянке. Угощаться, а после торговаться за наши с Прошкой жизни, в основном, за мою арбушкину жизнь.

– Э… а-а… э… – просипела я им вслед, что в переводе означало: «Эй вы, чудики, а как же я?»

Я была в ужасе, я была в отчаянии, потому что это только в адаптированных для современных детей народных сказках добро торжествует, а герой спасается. В настоящих – для героя все может закончиться мучительной смертью – горло перегрызут или суп сварят.

Вот не сторгуется Диху за арбушку, паче того, проиграет этой Лисьей ведьме в эпическом споре, и завтра меня подадут на пир с хрустящей корочкой под брусничным соусом. Вдруг наша Керейтар поджидает Сюэтар и Хонготар на мясную вечеринку?

Слезы сами потекли по холодным щекам, когда я представила себя в качестве главного блюда хийсы.

И тут моя сосна-тюремщица решила сменить диспозицию. А может, устала держать нас с Прошкой сразу в обеих «руках»? Ветки задрожали, ствол заскрипел, и словно волна прокатилась от корней до самой верхушки – это сосна прикатила ко мне уже выкупленного «ербезенка». Нас на мгновение освободили, и тут же ветви сплелись плотно и густо, а мы с Прошкой оказались внутри кокона. Все новые и новые хвоинки-иголки прорастали прямо под нашими изумленными взглядами.

– Хийса нас согреет, – уверенно заявил Прохор, но придвинулся поближе. – Чтобы мы не померли на морозе, пока они с Тихим станут миловаться.

– Торговаться, ты хотел сказать?

– Один хрен, – махнул рукой подросток. – Не боись, Катюха, наш эринец небось корнем силен.

– В каком смысле?

Я по-прежнему не понимала, к чему клонит мальчишка.

– В том самом, – хихикнул он. – Слышишь, нет?

И я услышала какие-то сдавленные стоны и вскрики совсем рядом.

– Это они? А что они делают?

Прохор Иванович посмотрел на меня, как… как манул на блогера.

– Ты совсем дура, да? Даже я знаю, что они там делают, а тебе и подавно должно быть ведомо.

В чем-то ербезенок был прав. Я все-таки дура, раз сразу не поняла, что за торг может быть между Хозяйкой Лисиц – золотой девой и Покровителем очагов. Позор тебе, Екатерина! А еще этнограф с почти красным дипломом!


Диху

Землянка лесной хозяйки ничем не походила на бру детей Дану. Если в домах Народа Богини, которые очень условно можно было назвать «холмами», работал принцип, как бы сказали современники Кайтлин, разделенного пространства, то нора Керейтар выглядела и пахла так, как и положено норе. Лисьей. Единственное отличие – очаг, едва тлеющий, не дающий ни тепла, ни света. Диху поморщился и, не задумываясь, прищелкнул пальцами, заставив пламя вспыхнуть и спалить ту вонючую труху, что была у хийси вместо дров.

– Силы не трать, – ухмыльнулась Керейтар, подмигивая. Глаза ее в полумраке светились зеленым, как гнилушки. – Достанет ли, чтоб расплатиться за девку?

– Смотрю, ты все-таки ищешь ссоры со мной, хийси. И впрямь решила, что моя кровь тебе по зубам?

– Так ведь ты уже поссорился, только не со мной, – хихикнула она. – Но мне нет дела до вашей вражды, твоей и Кайлих. То дела детей Ткачихи, но мне не след упускать добычу, которая сама в руки идет. А ты обещал заплатить.

– Чего ты хочешь, Мать Лисиц?

Хийса глянула исподлобья, а потом молча развела руками. Диху вздохнул:

– Да, мог бы догадаться.

– Поделись со мной своей Силой, сын Дану, – глухо проскрипела Керейтар. – Тяжко быть пленницей собственной немощи. А в вас, потомки Ткачихи, столько пламени, что хватит, чтобы разжечь даже давно промерзший очаг. Мне бы и жизни твоей девки хватило, но ты лучше. Сильнее.

– И вкуснее, надо думать. Это Кайлих тебя надоумила? Хотя нет, вряд ли…

– Дочь Ллира ищет свою выгоду, а я свою. Ну? Согласен?

«Интересно, это ты тоже планировала, о Кайлих? Такова твоя месть?» – подумал Диху, а вслух сказал, глядя прямо в требовательные, ждущие глаза хийси:

– Ну не драться же с тобой. Обещал, значит, расплачусь. Вот… испей для начала, – и протянул ей руку.

Керейтар не нужно было предлагать дважды. С жадным возгласом, тявкнув, как голодная лисица, хийси впилась зубами в запястье сида. А потом, когда уродливая дряхлость треснула и полезла с нее клочьями, как облезлая шкура, толкнула Диху спиной в самый темный угол, на лежанку, наваливаясь сверху.


Прошка

Прохору Ивановичу не впервой было девок всякими байками от перепуга спасать. Только Катька не грома и не дурного глаза боялась, а того, что хийса ее съест.

– Да не трясись ты так, – прикрикнул он по-мужски сурово. – Раз милуются вовсю, знать, сторговались полюбовно.

– Да уж! – фыркнула девка. – В прямом смысле полюбовно.

Удивительное дело, все время она чем-то недовольна. Что у них там за мир такой?

– А в каком хошь. Тихий из-за тебя сейчас старается, а ты сидишь в тепле, целая и невредимая, и бухтишь на своего благодетеля.

– Это я-то целая-невредимая? – возмущенно пискнула Катя. – Мною елки в пинг-понг играли, потом распяли, чтобы сорокам глаза выклевывать было сподручней…

– А что такое «пинг-понг»? – тут же спросил Прошка.

– Игра такая. Два человека играют – перекидывают маленький мячик такими деревянными лопатками через специальный стол, – нехотя объяснила девушка. – Кто промажет по мячику, тот проиграл.

– А ты умеешь? А еще какие у вас игры есть? Ну, расскажи!

Батюшка частенько говаривал, что Прошку, когда ему выпадает случай узнать о диковинке, даже собачья цепь на месте не удержит. Вот он и обрушил на растерянную Катю лавину вопросов, которых с каждым ответом становилось все больше. Беда в том, что глупая девка не могла толком объяснить, откуда берутся мячи, которые сами по себе прыгают.

– А что такое «плас-тик»?

– Вещество такое рукотворное.

– Навроде стекла?

– Нет. Стекло из кварцевого песка варят, а это полимер.

– Чего?

Катя мямлила, пыхтела и пыталась объяснить, откуда и что берется, но не особо преуспела. Только и хватило, что наболтать кучу незнакомых слов – то ли немецких, то ли персидских. А толку-то, если Прошка никогда и слыхом не слыхивал про эту самую «нефть».

– Не-фть, не фть… – рассуждал мальчишка, будто бы пробуя незнакомое слово на вкус. – А! Стал быть, есть и просто «фть», из которой прыгучие мячики не делаются?

Катька прыснула в кулак.

– Что смешного-то?

– Видишь, как оно – очутиться чужаком в другом мире. У нас все знают и про пинг-понг, и про пластик, и про нефть.

– То-то я смотрю, ты не можешь растолковать, как из черной горючей и вонючей грязи получается в конце концов маленький скакучий мячик, – сразу же окрысился Прохор. – Такая умная, да?

– Да пойми ты, в языке, на котором ты говоришь, нет таких слов и понятий. Вот, например, трубы. По-твоему, это что такое?

– Короб, чтобы дым отводить. Бывает деревянный, а бывает и каменный.

– Да, а еще бывает труба из металла, круглая. – Сидова раба честно попыталась исправиться. – Ее загоняют под землю и оттуда выкачивают нефть – черную горючую жидкость, которую потом…

– Как выкачивают?

– С помощью машин, механизмов таких особых.

– Механизмусы! – Прохор усилием воли подавил желание стукнуть «глупую кошку» по лбу. – Быстро сказывай мне все, что знаешь про ваши механизмусы! Болтала всякую чепуху, а про главное-то молчала.

– Прош, все я знать не могу. Я – гуманитарий, историк-этнограф, – вяло отбивалась девка.

– Не придуривайся. Небось у самой механизмусов было просто завались.

И точно! Как в воду смотрел Прохор Иванович. Зазеркальница-то жила в мире, где все, ну почти все, зависело от разных механизмусов – большущих, как целый собор, и малюсеньких – размером с полногтя, а то и меньше, хрупче стекла и прочнее булата, полезных и опасных. Всяких, разных, много, просто тьма-тьмущая сколько.

– И чего ж ты с собой-то ничего не прихватила, а? Хотя бы этот самый…

– Мобильник?

– Да, хоть и его.

– Ты бы все равно ничего не понял в его устройстве, все детали внутри очень-очень маленькие, некоторые обычным глазом не видно, к тому же он бы и не работал здесь.

– Почему? – встревожился Прохор.

И опять пошли долгие путаные объяснения, от которых никакого проку, только в сон начинает клонить.

«Ну, вот как можно быть такой бестолочью, а? – размышлял он, слушая Катькины нескладухи. – Жила в настоящем волшебном мире, где все люди почти что как наши Мастера, а боится какой-то нечисти поганой!»


Катя

Честно скажу, в моей жизни было полно моментов, когда я лишь чудом, благодаря какой-то невероятной удаче избегала мелких глупостей и откровенных фатальных ошибок. Ну, до последнего времени. Но тут объяснение напрашивалось само собой: к изменившей мне удаче приложил руку (буквально ведь приложил!) вездесущий сын Луга. Сидя в хвойной клетке, я с беспощадной точностью вспомнила Тот Самый День. Да, именно так все и было. Он дотронулся до моей руки, когда отбирал письмо (что это за письмо – вот еще один вопрос без ответа), и с той секунды жизнь Кати Говоровой покатилась под откос. Но до встречи в офисе удача меня не оставляла.

Например, ничем, кроме этой невидимой длани судьбы нельзя объяснить тот факт, что, уже решившись в конце второго курса перевестись в Университет имени Герцена, я непостижимым образом пролетела мимо единственного шанса занять свободное место на бюджетном отделении. А ведь могла бы, могла… Могла бы получить вместо крайне востребованной специальности культуролога еще более престижную профессию педагога. И в школу пошла бы работать. Бр-р-р!

Я покосилась на наконец-то задремавшего Прохоруса и вздрогнула, вообразив, что… э… взаимодействовать с тремя десятками таких вот Прошек мне пришлось бы изо дня в день. Тут один-то замучил до полусмерти, а если б целый класс? Нет, неспроста, ой, неспроста мне тогда не хватило балла! Честное слово, со среднестатистическим средневековым подростком вся финно-угорская нечисть, вместе взятая, не идет ни в какое сравнение ни по активности, ни по уровню воздействия на психику.

Дерево-тюремщик оставило мне не так уж много места – ни улечься нормально, ни ноги вытянуть. Но сну постепенно удалось меня сморить. Запах хвои, сопение Прошки, скрип веток, тепло, тепло-о… И даже характерные ритмичные звуки, все эти вздохи, стоны и вскрики, доносившиеся из логова хийси, не только не мешали, но даже как-то успокаивали, что ли.

Совсем неудивительно, что я заснула. Удивительно, что мне не приснилось ничего такого… специфического. И что я вообще смогла проснуться. Впрочем, реальность при пробуждении могла запросто заткнуть за пояс самые разноцветные глюки.


Я открыла глаза, проморгалась, снова зажмурилась, попыталась пошевелить рукой, чтобы хотя бы ущипнуть себя, потому что все вокруг буквально кричало мне: «Катюха, поздравляю! Ты наконец-то спятила!»

Я сошла с ума. Какая радость.

Но теперь по порядку. Во-первых, мне было жарко, жарко по-настоящему, как в сауне. И запахи меня окружали соответствующие, карело-финско-банные: что-то хвойное, что-то березовое и что-то из цветущих лесных медоносов, или как их там. Школьная «тройка» по биологии напомнила о себе очень кстати. Короче, за пределами елово-ведьм как облитая пивом мышь.

Рядом завозился Прошка. Некоторое время мы молча таращились друг на друга, а потом боярский сын душераздирающе зевнул и продемонстрировал ту завидную психологическую устойчивость средневекового отрока, к которой мне уже следовало бы привыкнуть.

– Ну вот, а ты боялась, дура-девка, – с неописуемым превосходством заявило это дитя допетровской Руси. – Вишь, как потеплело-то! Стал-быть, по нраву пришелся наш Тихий лесной матушке.

– Много ты понимаешь, тинейджер, – буркнула я. Признать, что мальчишка действительно понимает в происходящем куда больше, чем я, дипломированный специалист в этнографии и смежных дисциплинах, было неприятно.

– Ишь как лаешься ты, Катька, по-иноземному! – восхищенно присвистнул Прохорус. – Ти-не… чо? Это по-каковски? По-латински аль по-бриттски?

– Чо-чо? Ничо! – Я вздохнула. – Это на английском. Значит «отрок».

– Ти-не-жир, ти-нед-жир… Эвон как! – Поерзав, Прошка ненадолго затих, а потом снова заворочался, пытаясь выпростаться из кафтана. – Угорим мы тут, коли хийса нас не выпустит. Как есть сопреем.

– А она выпустит?

– Да на что мы ей теперь? – Уверенности Прошки я завидовала изо всех сил. – Ей нашего Тихого теперича лет на сто хватит.

– А… Ты, выходит, специалист по лесной нечисти? – Я рассердилась. – Коли такой умный, так и сказал бы, чего она вообще хотела, хийса эта?

Боярский сын скорчил в ответ рожу, но до ответа все-таки снизошел:

– Известно чего. Жрать она хотела. Хийси, они же суть духи лесные, навроде лешаков, только чудинские али ижорские, хрен поймешь. В чащобах живут да всякую живность привечают. Только нечисть, она нечисть и есть, ей для колдунства сила живая потребна, человечья. Она ж почему старой нам показалась, яга-то. Голодно ей было, видать. А теперича наелась, вот и…

Но закончить свою лекцию будущий оксфордский профессор Прохорус Айвэнз не успел.

– Больно уж шустер ты, ербезенок, да на язык важтоват! – раздался где-то совсем рядом веселый девичий голос. Только настороженное привычным испугом ухо могло различить в нем что-то, очень похожее на лисье тявканье. – Гляди, как бы прикусить не пришлось!

Ветки разошлись.

– Ой… – совсем по-детски пискнул Прошка, мигом превращаясь из самоуверенного парня в испуганного ребенка.

– Ы-ы… – только и смогла выдавить я из перехваченного спазмом горла.

На нас смотрела хийса. Но какая!


Куда подевалась жуткая древняя страхолюдина? Юная дева, в самом соку, как наливное яблочко, и не простое, а золотое, прямо-таки молодильное. Ее бархатная кожа светилась изнутри, нежный румянец разливался по округлым щекам, лепестки губ пламенели от недавних жарких поцелуев, а золотисто-карие лисьи глаза озорно сверкали. А эти ресницы… Ох! Под узорной, расшитой камушками и перышками, длинной рубашкой таилось стройное и очень молодое тело. От вчерашней гремящей костями мерзкой старухи не осталось и следа. Редкие седые космы, облеплявшие черепушку прежней хийсы, вдруг стали блестящими, густыми и огненно-рыжими, к тому же заплетенными в девять толстых кос.

Мне после сна в хвойной клетке потребовалось несколько минут, чтобы догадаться, кого она мне напоминает. Думай, Катя, думай! Ну точно же! Хозяйка Лисиц, рыжая, с девятью косами – это кумихо!

Вряд ли Прошка слышал хотя бы одну корейскую сказку про девятихвостых бессмертных лисиц-оборотней, знаменитых пожирательниц мужских печенок, но отрубился он моментально. Словно Керейтар уже облизывается на его молоденькую свеженькую печень.

Впрочем, изменилась не только хийса, но и все это страшное место. Снег уже растаял, а трава так и перла из земли, цвели лесные цветы, одуряюще пахло нагретой солнцем смолой, жужжали пчелы, порхали бабочки. Мир угрюмого зимнего леса стремительно, прямо на моих глазах превращался в летнее благолепие. Вьюнок и повилика жадно оплетали черепа, заслоняя кость листьями и бледными цветами. Где-то на вершине сосны куковала кукушка.

Это и есть Хийтола – волшебный мир, вроде Холмов сидов, где время течет иначе, мир вечного лета и колдовства. Здесь, если пожелает хозяйка леса, можно остаться на одну ночь, а вернуться в реальность только через сто лет. Красиво, бесспорно, но опасно.

– Где мой Диху? – выпалила я первым делом. От сида сейчас зависело в моей жизни абсолютно все: и наше вызволение, и благоволение этой Лисьей девы. О! Керейтар!

Хийса оскалилась, показав мелкие острые зубы, и рассмеялась коротким тявкающим смехом. А потом погрозила пальцем:

– А-а! Так вот кто кричал на всех перекрестках имя славного сына Луга! Поостерегись, арбушка. Имена – это сила и власть, неужто ты еще не поняла? Или хочешь, чтобы кто-то еще услышал?

И тут я вспомнила, что Диху самолично запретил мне обращаться к нему по имени. А я этот запрет нарушила, и не единожды. Все, мне не жить, если сид узнает. Шкуру снимет живьем и тапки себе сошьет. Ну и пусть, решила я, устав бояться, лишь бы не помер после ночи с хийсой.

– А что с ним? Он жив?

Вышло робко и просительно, но что поделать, если я на самом деле чувствовала себя виноватой перед бессмертным.

– Жив, жив, – улыбнулась лесная хозяйка, но улыбочка у хийсы получилась отнюдь не успокаивающая. И тут же лукаво уточнила: – Пока жив.

Солнце отразилось в янтарных глазах Матери Лисиц; хийса прищурилась, взгляд ее стал тяжелым и диким.

– Тревожишься о нем, да? Как это трогательно.

– Тревожусь, как не тревожиться, – буркнула я. – От таких кумихо, как ты, всего можно ожидать. Может, ты его печень съела? Откуда мне знать?

Керейтар звонко расхохоталась, запрокидывая голову и от души хлопая себя ладонями по бедрам так, словно услышала старую, но все еще смешную шутку.

– Ку-михо? Не-эт, милая моя, бери выше. Я с небесными лисами в родстве, конечно, но очень уж дальнем. А печень сына Луга… – Она быстро облизнулась и снова показала зубы. И то сказать, такими клыками только чью-нибудь печень и рвать. Но хийса дразнилась, откровенно наслаждаясь всем, что получила в результате сделки с сидом: юностью, красотой, силой. Просто веселилась, упиваясь этой пугающей первобытной радостью. Имела право в общем-то.

– Не так уж сладка его печень, чтобы ради минутного лакомства ссориться с дочерью Ллира. Жив он и здоров, не бойся. Поделился со мной силами, да ему от того вреда не будет. Отлежится, отдохнет и будет здоровее прежнего, хе-хе. А мне зато теперь лет на сто запаса хватит. – И Керейтар недвусмысленно огладила себя ладонями, словно предлагала оценить результат.

М-да, формам Хозяйки Лисиц оставалось лишь искренне позавидовать – высокая грудь, тонкий стан, крутые бедра и стройные ноги. И, клянусь, никакого тебе целлюлита.

– С кем с кем ссориться? – решила уточнить я на всякий случай. – Кто эта дочь Ллира?

– Кайлих дочь Ллира, – просветила Керейтар, нахмурив рыжие брови. – Сида Неблагого двора. Кайлих – хозяйка ветра и тумана. Та, кому печень сына Луга принадлежит по праву, да и прочие его потроха тоже… – Она осеклась и забавно сморщила нос. – Погоди! Разве ты не знала? В самом деле? Он ничего не рассказал тебе?

Хийса, видимо, считала Диху сидом широких взглядов, особенно на права людей. И я поспешила развенчать ее иллюзии.

– Можно подумать, Ди… – Я осеклась, но тут же исправилась: – Можно подумать, он меня за человека считал, чтобы в свои тайны посвящать. Я у него вообще-то кошкой работаю. На полную ставку.

– Здесь, в Хийтоле, я хозяйка, – заметила мою оговорку Керейтар. – Здесь можешь не бояться власти имен. Кайлих не услышит. Кошкой, говоришь? Эк он неласково с собственным потомком! Затейник!

Хийса неуловимым движением подхватила с земли сосновую шишку и игриво кинула ее в сторону зеленеющих невдалеке кочек. Там, среди черничных кустов, белого мха и багульника, возлежал сид, укрытый лишь собственными волосами. Если приглядеться, можно было заметить, что Диху все-таки дышит. Вид у него был откровенно бледный. Выпитый такой. Темные круги под глазами, ввалившиеся щеки и нездоровая серость кожи никого не красят, даже сида.

– От него не убудет, – хмыкнула хийса в ответ на мою молчаливую тревогу. – Да и тебе, девка, ничего не грозило. Я еще из ума не выжила, чтобы точить клыки на потомка Дану. Все равно бы впрок не пошло. Чего застыла? Скидывай одежки, небось пропотела вся. Идем, к роднику тебя отведу, хоть умоешься. Да потом и поесть бы не худо, а? Этот, – в сторону Диху полетела еще одна шишка, – не скоро очухается. Накормлю тебя, напою и в баньке, хе-хе, тоже могу попарить, чего уж там…

– Спасибо за приглашение.

Я тут же почувствовала себя Иваном-Царевичем, только не на сером волке, а в придачу с дрыхнущим сидом, но вдруг вспомнила о сомлевшем Прошке.

– А с мальчиком что делать будешь?

– Его дело кутячье, пущай спит-почивает, – усмехнулась Керейтар. – Молод он еще со мной трапезничать, в баньке париться и речи вести. Поняла ли? Или повторить?

Я молча кивнула, я и раньше понятливая была, а теперь-то уж точно с полуслова понимаю, чего от меня бессмертные существа хотят. Если хийсе приспичило со мной посекретничать, зачем ей малолетние свидетели, верно?

– Буду премного благодарна, Хозяйка Лисиц, – церемонно вымолвила я и попыталась изобразить поясной поклон.

Черт с ними, с черепами, елками и сороками, мне ужасно хотелось и поесть, и помыться, и глодало любопытство, что же она хочет рассказать потомку Диху.

Ха! Это я – потомок сидов. Во дела!


Над синим-синим, словно проглотившим кусочек неба, бочажком родника столбом вилась мошкара. Но то ли хийтольские комары без приказа не кусали, то ли «кровь Дану» была им не по вкусу, но на меня не покусилась ни одна мошка. Никогда еще я не умывалась с таким наслаждением. От ледяной воды сводило скулы, берестяной туесок, которым я черпала воду, так и норовил выскользнуть из рук, а я все пила и пила, проливая на себя едва ли не половину того, что зачерпывала. Пила, чувствуя, как колдовская сонливость и муторная дрема отступают, а мир обретает краски и прелесть. И голова мгновенно перестала болеть, словно у меня под черепом кто-то повернул выключатель. Соображать я тоже стала гораздо резвее.

– Вот и ладно, – хийса отняла у меня туесок, – и будет с тебя. А то обопьешься. Теперь сюда пожалуй, сидова дочь. Будь гостьей да снеди моей отведать не побрезгуй.

От одного только упоминания о еде у меня громко заурчало в животе.

– А шубу и платье оставь здесь, – приказала Керейтар, заметив, что я мешкаю. – Их почистят.

– Кто?

– Кому велено, тот и почистит.

Моя лейне тоже пропотела изрядно, и я воняла, как будто только что из спортзала вышла.

– Фу!

– Что, не нравится? – хмыкнула понимающе хийса. – Такой вот он – дух человечий. А ты, я гляжу, неженка. Кой от кого за полверсты смердит, и ничего.

И чтобы я не сомневалась в том, как Хозяйка Лисиц относится к хомо сапиенсам, та выразительно сморщила точеный носик, едва сдерживая рвущийся чих. Но не обижаться же на фольклорный элемент, в самом-то деле? Куда как интереснее метаморфоза, произошедшая с едва приметной среди сугробов землянкой хийсы. На ее месте, словно гриб после теплого дождика, выросла добротная изба. Вместо лисьей норы – настоящие хоромы в семь окон по фасаду. Хоть сейчас садись на пенек и срисовывай типичный образчик угро-финского традиционного дома. Это все Хийтола – волшебная страна хийси, заполучив долгожданную мощь от Диху, постаралась во всем угодить своей создательнице и госпоже. Ну, а заодно и мне перепало.

– Садись, садись, сидова кровь, в ногах правды нет. Правда, ее и в заднице невелик запас.

Я ожидала, что лесная ведьма наколдует разных яств, однако Керейтар и тут решила меня уесть кулинарными талантами. Еще теплый ржаной хлеб, наваристый рыбный суп, запеченная на углях форель, соленые грибы, моченая клюква, пирожки с черникой – и это все свежайшее, с пылу с жару. Я с урчанием накинулась на снедь, забыв обо всем на свете.

Керейтар, должно быть, моя жадность изрядно веселила. Она была не голодна, но, удовольствия ради, неспешно глодала косточку, деликатно высасывая из нее мозг.

– Добавочки? – спросила хийса, когда все горшки и плошки опустели.

Глазами бы я еще ела и ела, но желудок сказал твердое «нет».

– Благодарствую, добрая хозяйка, было очень-очень вкусно.

– Хех, смотрю, вежеству тебя сид славно обучил.

– И прежде никогда хамкой не была, – уточнила я. – Он меня, кстати, не в канаве нашел.

– А где?

И тут меня озарила роскошная идея. За спрос же в нос не бьют, верно? Я просто спрошу, выжду момент и спрошу как бы невзначай…

Хозяйка Лисиц уселась напротив, подперла щеки кулаками, приготовившись слушать занимательную историю, но по ее золотистым, чуть раскосым глазам было понятно – просто на веру она мои слова не примет, ибо людям верить нельзя. Это нелюдь, вроде сидов, не может откровенно соврать. Промолчать, уклониться от прямого ответа – это да, а наглая откровенная ложь всегда остается привилегией человечества.

И я решила быть с хийсой предельно честной.

– Если я правильно понимаю, Диху отыскал меня в другом времени и параллельном мире…

Я думала, хийса тут же начнет вопросы задавать: «А где это?», «А как это?», но ничего подобного не случилось. Для Матери Лисиц идея о множественности параллельных миров не была фантастикой.

– Эка невидаль, – фыркнула Керейтар. – Вас, человеков, повсюду много, как блох в дохе. Хийтола одна, но тропы хийси ведут в разные места. Везде, где есть лисы и сосны, есть дорожка ко мне. – Хийса подмигнула.

Лисы и сосны – это хорошо, это воодушевляло.

– Надо же! Ты такая могущественная госпожа! – неуклюже подольстилась я. – Мне показалось, только сиды могут ходить между мирами.

Хийса усмехнулась, показав мелкие белые зубки.

– Сразу видно, что ты и впрямь потомок племени Ткачихи. Льстить умеешь. – Но видно было, что такие слова пришлись Керейтар по душе. – Это не я могущественная, хотя сил мне теперь хватает. Это мир сложнее, чем тебе кажется, сидова кровь. А между мирами я не хожу. К чему мне это? Кому нужно, тот сам ко мне придет. – И недвусмысленно облизнулась.

– А если бы понадобилось, смогла бы?

Керейтар помолчала немного, а потом покачала головой.

– Я-то смогу, ежели нужда придет. А вот тебе, арбушка, в твоей беде я не помощница. Это мне все едино, по какой тропе ходить, а ты… Откуда ты узнаешь, в какой из миров тебе нужно? Да и то сказать, даже если бы узнала, ты – дитя сидов. Не так все с тобой просто. Была бы человеком, тогда б… – Хийса махнула рукой. – Хотя, будь ты и впрямь обычной девкой, я бы с тобой беседы не вела. По-другому бы встретила.

Как именно меня встретила бы Керейтар, я примерно уже себе представляла. Уж точно не накормила-напоила и спать на перину уложила. Распятые мумии, зубастых сорок и черепа на кольях я до конца жизни помнить буду, это точно.

– Так что сидам – сидово, – подытожила лесная хозяйка. – И не пойму я, чем тебе худо? Ты сыну Луга родная кровь, не бросит он тебя и в обиду не даст.

– Я домой хочу. – И это была чистая правда. А что еще сказать? Процитировать «Времена не выбирают»? Я родилась в двадцатом веке, живу в двадцать первом, и меня там все устраивает. Ну-у… кроме паршивой экологии и политики.

– А где твой дом, девка? Не в зеленых ли холмах? А? Скажу тебе, просто так никого из родного мира не выдернешь. Чай, не репа с грядки! Так что ежели ты тут очутилась, значит, судьба твоя такая. И почему ты не хочешь помочь собственной родне?

В каком-то смысле мне повезло, ведь не так много людей точно знают, как зовут их судьбу по имени. Я знала. Звали ее – Диху, сын Луга. И он именно что выдернул меня с родной грядки, сунул без спросу в мешок и уволок в неведомые дали.

– А Диху мне ничего такого не говорил. Совсем, вообще. – Я не смогла сдержать обиды. – Я ему если и родня, то, наверное, какая-то очень дальняя. И откуда у нас в роду ирландцы?

Керейтар расхохоталась.

– При чем тут ирландцы, девушка? Что для сида сколько-то там ваших поколений? Дар в тебе, понимаешь? Дар детей Дану. Ярче костра горит, любому виден. Стало быть, ты славному Диху и Кайлих – прямой потомок. От дочки их, Этне. Из-за нее, из-за девки той весь сыр-бор и идет уже… по вашему счету, лет как тыщу. Про то только последняя коряга в болоте не знает. Так что не отвертишься, Кайтлин. Пользовалась Даром-то? Плати теперь.

– Даром? Какой-такой дар? – Я еще не успела договорить, как вдруг все поняла. Мое везение, наша семейная удачливость, моя, моей мамы, бабушки, все эти байки и семейные легенды – вот же он, сидский Дар!

– Тебе виднее, какой. – Хийса пожала плечами. – Мне-то до ваших дел заботы мало. Я Кайлих задолжала как-то, вот и рассчиталась теперь. Себя тоже не обделила, ну да она не в обиде. Не сотрется у Диху. – И Керейтар зловеще хихикнула.

«Пошлячка», – подумала я.

– Ты вот что, девка, – хийса встала из-за стола, – поди-ка вздремни, а я покуда баньку истоплю. Да ербезьку обиходить надо, не заколемился[8] бы с непривычки… А как передохнешь, бери сына Луга за му… хм, за что-нить бери да потряси хорошенько. Он сейчас податливый, глядишь, и выложит тебе все как есть. Как раз к вечеру отойдет, может, и говорить сможет. А теперь спать поди. Вон, на лавку ложись да и засыпай себе.

После сытного обеда сразу потянуло в сон, а может быть, это колдовство какое-то было, но стоило мне сомкнуть веки – и я провалилась в сладкую уютную темень.


Глава 7 «Работники ножа и топора…» | Кошка колдуна | Глава 9 «Молви «друг» и входи»