home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

«Не платье красит человека»

Диху

Если перечислять все преимущества, дарованные праматерью Дану своим потомкам, рассказывать можно долго. Очень долго. Но более всех прочих достоинств тем утром Диху радовала крепость сидской головы. Точнее сказать, отсутствие похмелья. После того количества хмельного меда, что сын Луга накануне испил, человеку пришлось бы худо. Сид же проснулся свеженький, как малосольный огурчик, с удовольствием потянулся, уже привычно потрепал сопящую рядом Кэт по загривку и молодецким зевком возвестил миру о том, что отменно выспался.

– Не потому ли вы так рано дохнете, что так долго дрыхните? – сообщил Диху осоловело моргавшей собственности, безжалостно ее тормоша. – Давай, Кэти, просыпайся! Жизнь проспишь!

Живая грелка шмыгнула носом и жалобно скривилась.

– Голова болит? – догадался хозяин и, ненадолго положив ладонь ей на лоб, хмыкнул: – Все, больше не должна. Шевелись, Кэт. Одеваться, умываться, косу заплетать! Нехорошо опаздывать на деловую встречу.


Катя

– А куда мы пойдем? – спросила я и, спохватившись, добавила: – Мой господин.

Диху ухмыльнулся. Видать, радовался, что невольница оказалась способна к обучению.

– Не пойдем, а поедем. На Готский двор. Мне нужно зайти к ломбардцам, взять денег для путешествия. А тебе нужна одежда. Отправляться в путь в этом наряде будет не слишком удобно.

– А…

– Тебе же хватит дня, чтобы пошить себе платье?

– Но я… я же не сумею!

– Не понял. – Сид, деловито почесывавший себе лопатку, уставился на меня в искреннем недоумении. – То есть как – не сумеешь? Я дам тебе денег, купишь все, что нужно: ткань, нитки, иголки, ленты там всякие…

Вместо ответа я опустила голову и душераздирающе вздохнула.

– Немыслимо, – буркнул озадаченный Диху. – Все женщины умеют шить. Чем же ты занималась там, у себя, если самых простых вещей делать не умеешь?

– Работала, – вздохнула я снова. – В офисе. А одежду я покупала в магазине, уже готовую.

– Так… – Сид поскреб затылок. – Ладно, тогда просто купи ткани и ниток. Невелика задача изобразить тебе какие-нибудь одежки, но для колдовства потребно что-то материальное из этого людского мира. Писать ты умеешь, вот возьми бересту и записывай. Ты должна купить двенадцать аршин самого тонкого сукна… мм… синего цвета и столько же зеленого, семь аршин шелка – там есть лавка купца из царства Мин, тонкого беленого льна – десять аршин… хотя нет, лучше двенадцать. Шелковых ниток еще возьми, шнура и тесьмы для отделки. А, еще пуговиц! Серебряных, пару дюжин. Купи себе сапог две пары и теплых чулок. Шаль присмотри какую-нибудь на свой вкус. Пояс. Твоя шуба сгодится и для дороги, да и потом тоже, так что, наверное, все… Но если захочешь еще что-нибудь, не стесняйся. Там будет достаточно денег, чтобы тебе хватило на все покупки. С тобой пойдут Прохор и охранник. Думаю, этого будет довольно. В лавках заспинник скажет купцам, куда отнести все, что ты купишь. Ну? Есть вопросы?

Ошарашенная таким списком заданий, я только успевала кивать головой.

– Ну, вот и хорошо. Пошевеливайся! Чем скорее мы спустимся к саням, тем лучше.


Диху только брови вздернул, заглянув через мое плечо в записи на бересте.

– Ничего так получается.

Я уж было собралась воспеть хвалу Великому и Могучему, но Диху пренебрежительно отмахнулся, мол, избавь меня от человечьих вывертов.

Пока я доцарапывала на кусочке коры список покупок и ценные указания, сид умылся, а затем и оделся без посторонней помощи.

– А зачем мне нужна другая одежда? – поинтересовалась я.

Тут еще к полному отсутствию нижнего белья, двум рубашкам, летнику и остальному вороху одежек не успела привыкнуть, а уже обновки.

– Чтобы путешествовать было удобнее. И чтобы потом не слишком выделяться из толпы.

– Потом – это когда? Или где?

Хитрован усмехнулся, моментально раскусив смысл и цель допроса.

– Много будешь знать – скоро состаришься.

И зубами – щелк! Как бы намекая, что еще пара неуместных вопросов, и он самолично станет катализатором внезапного процесса старения.

Пришлось заткнуться. В любой другой ситуации я бы рванула с поводка, рискуя сдохнуть, но не покориться. Но Диху… Сын Луга, его волшебство и сквозящая в каждом жесте и слове нечеловечья сущность гипнотизировали, точно змеиный взгляд. Сид не ведал уважения к чужим желаниям и чувствам, зато умел мстить и карать. С него станется отобрать понимание языков и вышвырнуть за порог, за которым шестнадцатый век во всей красе. И проследить, чтобы строптивая смертная получила массу впечатлений, а потом смести в совок то, что от нее, то есть от меня, останется.

И сразу так жалко себя стало. До ужаса. А еще я честно старалась не думать об уровне местной санитарии и гигиены. Размышлять на эту тему – только лишний раз себя изводить неизбежностью скорой смерти от дизентерии, холеры, чумы, черной оспы, тифа – в любой последовательности, на выбор. И никаких антибиотиков в ближайшие триста лет! А какую неподдельную радость я испытала, когда вспомнила о сделанных прививках и удаленном еще в школьные годы аппендиксе. О! Спасибо маме и районному педиатру.

К слову, о маме… Единственное утешение – в Германии у мамы все в порядке. И здоровое сердце вкупе с крепкими нервами тоже кое-что значат.

«Она переживет, она справится, она сильная», – убеждала я себя, впервые в жизни сожалея, что у меня нет ни братьев, ни сестер, которые бы стали ей утешением.

– Ты стоишь и ждешь, когда в голову придет еще одна мысль? – ледяным тоном полюбопытствовал Диху. – Не жди, запасы чудес на сегодня исчерпаны.

Он, оказывается, стоял рядом и внимательно наблюдал за «собственностью». А может, мысли читал, кто его знает.

Сегодня сид облачился в наряд средневекового магистра-алхимика. Черное длинное одеяние с меховым отворотом, чем-то похожее на университетскую мантию, стекало с широких плеч Диху до самых башмаков с серебряными пряжками. Особенно умилял бархатный берет, украшенный синевато-зелеными перьями.

С другой стороны, на кривобоком уродливом «немце», коим представлялся новгородцам Диху, траурная мантия и берет смотрелись органично. Идеально сиду, конечно, подошла бы кожаная шапочка-чепец, как на гравюрах Иеронима Босха.

Следуя за сыном Луга, я не рискнула спросить, как он наводит морок, невзирая на снедающее любопытство. Он покосился на меня через плечо, чуть насмешливо подмигнул, дескать, даже не сомневайся – создам иллюзию, что надо.

Точно мысли читал, и никак иначе!


В тереме из-за маленьких окон и витражного стекла невозможно было разглядеть, что там на улице делается – то ли снег идет, то ли солнце сияет. А на самом деле небо над Великим Новгородом застили тяжелые снеговые тучи, их серая пушистая шуба прикрыла город от лютых морозов, и дело шло к метели и краткой январской оттепели. В настоящей же овчинной шубе я быстро упрела и едва доплелась до саней гусиным шагом. Многослойная женская одежда мобильности не добавляла абсолютно, ноги так и норовили запутаться в подолах, сапожки терли в самых неожиданных местах, отчего походка получалась семенящая и неуклюжая.

«Эх, сейчас бы легкий пуховичок!»

А еще я зверски тосковала по джинсам, кроссовкам и легчайшему термобелью. Предложение сида сменить гардероб уже не казалось мне прихотью самодура.

Но стоило выехать за ворота боярской усадьбы, и всякие посторонние мысли сбежали врассыпную, будто мыши, спугнутые тихой поступью кошки. Это Новгород скакнул на грудь, точно лев, повергнув меня в изумление и восторг. Это было как прыжок с трамплина – бесконечный миг полета и удар об воду с дальнейшим погружением все глубже и глубже. С головой в многолюдный и разноголосый океан давным-давно утраченного времени – это почти больно. И как вода, чуждая для человека стихия омывает со всех сторон, норовя погубить неосторожного ныряльщика, так и чужое время захлестнуло меня волной и неумолимо потащило на глубину. Туда, откуда уже не спастись. Нет, не спастись.

Ощущение, будто я попала на гигантскую съемочную площадку какого-то исторического мегаблокбастера, вдруг исчезло. Со всех сторон на меня обрушился водопад звуков и, главное, запахов, да таких термоядерных, что глаза резало. Тут было все: и конский навоз, и гарь от костров, и тухлятина, и хвоя, и немытое человеческое тело, и аромат хлеба. Сани влились в поток пеших, конных и санных, двигавшийся без остановки, как живая река, мимо заборов-берегов на Торговую сторону. Прямиком туда, где шумел знаменитый на половину Европы Торг и где до сих пор висел на звоннице нетронутым Вечевой колокол. Я в который уже раз напомнила себе, что в этом мире нет ни Великого Московского княжества, и Ивана Третьего – губителя новгородской независимости – тоже не было. И, судя по всему, Ивана Васильевича, царя Грозного, уже не будет. Я все-таки вспомнила, что в тысяча пятьсот тридцатом году в августе он должен родиться, и очень собой гордилась.

– Слышь, Катька! Очнись, очумелая! – Это Прохор клещом впился в рукав, дергая изо всех сил, чтобы привлечь внимание. Мы как раз переезжали Волхов по Великому мосту.

– Жаль, лед в этом году стал некрепкий. А то в лютые морозы по нему парусные санчата туда-сюда гоняют. Да быстро так! Только ветер в ушах звенит! Мы бы вмиг домчали куда надо. Даром что Готский двор прям на берегу.

Мальчишке приходилось мне в ухо кричать, чтобы перекрыть несусветный гомон толпы желающих попасть на Ярославов двор.

– Здоровски голландцы додумались Летючую Силу направлять в парус.

Я глаз не могла отвести от приближающихся церквей Торговой стороны. Никакой Аркады еще и в помине нет, и неизвестно, построят ли ее когда-нибудь. На миг закралась мысль подкинуть идею тому же Ивану Дмитриевичу. Сказать, мол, как бы красиво смотрелось, если бы… Но вряд ли он станет слушать чужую холопку, да и нужно ли такое сооружение новгородцам в шестнадцатом веке – неизвестно.

– А что такое Летючая Сила? Сила ветра? – осторожно, как бы невзначай, спросила я, весьма заинтригованная Силами, о которых ни словечка не сказано в современном учебнике физики. И вовсе не из-за банального любопытства. Ведь благодаря, так сказать, одной из них – Видючей – я оказалась в прошлом.

Боярский байстрюк сдвинул меховую шапку на затылок и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– А оно тебе сильно надо – знать? Ты ж девка, все равно не поймешь.

– А вдруг пойму? Не такая я темная, как тебе кажется. Скажем, ты про верблюдов не знал, а я знаю. И еще много чего. Я ведь нездешняя, забыл?

Аргументы Прохора Ивановича не то чтобы убедили, но сам факт, что девка хочет ведать не только, когда замуж выйдет да как пироги печь, но и про Силы, впечатлил ученого отрока сильно.

– Летючая Сила – это… – начал было он, да только бесцеремонный сид прервал лекцию в самом начале:

– В другой раз, мой юный друг, в более подходящей обстановке. Торжище не совсем то место, где стоит терять бдительность, – напомнил Диху сразу всем своим спутникам: и Прошке, и мне, и Андрею-телохранителю. – Да и приедем скоро.

Готский двор хоронился от ворья за высоченным частоколом из толстых бревен, а из-за его зазубренного края виднелись черепичные крыши домов, шпиль храма и сторожевая башня, сложенная целиком из камня снизу доверху. Узкое полотнище знамени с длинными хвостами безжизненно висело на ее флагштоке, издали ни за что не рассмотреть.

– А правду говорят, дескать, в башне ганзейцы устроили тюрьму для своих? – тут же выпалил Прошка. – Тятя сказывал.

– Понятия не имею. На то люди законы себе пишут, чтобы их исполнять – карать преступников и миловать невиновных. И наоборот.

И сид так равнодушно плечами пожал, что всем стало яснее ясного: даже если весь Готский двор замощен человеческими черепами, ему, сыну Луга, плевать с высокого холма. У него свои дела в этом мире.

Стражи на воротах чинить препоны ни Диху, ни его русским спутникам не стали. Видно было, что укутанного в мантию «магистра» тут жалуют, но слегка опасаются. Зато меня всю обмозолили любопытными и многозначительными взглядами.

– Не бойся, Тихий в обиду не даст, – зашептал на ухо Прошка. – Опять же, Андрюха с нами. Просто русские девки нечасто по Готскому двору шастают.

Сани подкатили к красивому дому в три этажа. Нижний – целиком срубной из дуба, а два верхних – фахверковые. Каркасные балки, выкрашенные в черный цвет, нарядно смотрелись на фоне белой штукатурки. Остальные строения выглядели не хуже, но все же поскромнее обители средневековых финансистов.

– Закрой рот и пойдем со мной, – процедил на латыни Диху. – Еще насмотришься.

Мне почему-то вспомнилась прошлогодняя поездка в Польшу. Две недели поочередно в Кракове, Варшаве и Ченстохове – в трех чистеньких европейских городах, где историей дышит каждый камень. Экскурсовод не замолкала ни на минуту, частя датами осад, именами королей. А мне хотелось всего лишь постоять и помолчать, чтобы навсегда запомнить синее-синее небо над Рынком и готические арки Суконных рядов, полные гомонящих туристов со всего мира.

«Интересно, а здесь, в тутошнем Кракове, король Казимир уже построил Суконные ряды или нет?» – размышляла я, семеня следом за важно вышагивающим сидом. Внутри ломбардского банка я снова почувствовала себя на экскурсии, этакой туристкой во времени. Глаза своевольно искали стенд с поясняющим текстом, вроде «Стенные панели. Резьба по дереву работы неизвестного новгородского мастера. Первая половина 16-го века». Или, например, «Гобелен «Приручение единорога Девой» Франция, 15-й век». Подошвы сапожек с острым загнутым кверху носком скользили по отполированному тысячами ног дереву полов, шуршала тяжелая ткань одежд, мерно позвякивали сережки в такт стуку посоха в руках Диху, остро пахло чем-то терпким, и сквозь мутноватое стекло окон лился на яркие шпалеры холодный свет короткого северного дня. И теперь так будет всегда! Чужой мир осторожно, но неотвратимо запустил в меня, Екатерину Говорову, острые когти и прошептал человеческим голосом на «другом» русском языке: «Теперь ты моя».

Навстречу Диху вышел пожилой ломбардец в таком же длиннополом и, надо полагать, немодном одеянии, как и у замаскировавшегося сида. Остальные служащие, сопровождающие начальство, уже носили короткие распашные то ли шубы, то ли плащи. Понятное дело, что скромные банкиры до излишеств, вроде смешных верхних штанов и здоровенных гульфиков, как на парадных портретах, не доходили.

– Милости прошу, синьор Диччи, – проворковал главный банкир. – Рад видеть вас в добром здравии. Соблаговолите пройти в кабинет. О, я вижу, с вами дама.

Сид повел бровью, мол, идем со мной, Кэти.

Затем я была усажена в кресло у стены, и мне строго-настрого приказали помалкивать. Диху приложил палец к губам и посмотрел так, что язык сам присох к нёбу. Что-что, а глядеть сын Луга умел со значением.


Диху

Полупрозрачные стенки хрупкой чашечки родом из-за Великой стены, ограждающей царство Мин, казалось, готовы были рассыпаться от неосторожного вздоха, а поди ж ты, вполне надежно вмещали в себя горячий темно-коричневый напиток.

– Весьма щедрое угощение, господин Висконти, – молвил Диху, вежливо отпив крохотный глоточек. Горчило изрядно, однако гостеприимство главы новгородского отделения ломбардского ссудного дома и впрямь было выше всяких похвал. Кофе, которым угощался сид, стоило золота по своему весу, а фарфоровая чашка гораздо дороже.

– Все ради вас, мой дорогой синьор Диччи! – воскликнул хозяин. – Право же, нечасто столь выгодный деловой партнер, как вы, становится и столь хорошим другом! Среди этой заснеженной страны капелька восточной роскоши необходима такому немолодому сердцу, как мое. И чуточка дружеского тепла и удовольствия от беседы с вами. О! Вы различаете нотки имбиря?

– Определенно да, – кивнул Диху, тщательно скрывая отвращение. Кофе он никогда не любил, особенно приготовленный по-александрийски, с имбирем и перцем. Если б италийский банкир соблаговолил хоть немного подсластить напиток, еще куда ни шло, но так далеко радушие дружелюбного ломбардца не простиралось. К слову, синьору Висконти были прекрасно известны вкусы его давнего делового партнера. Маленькая колкость, не иначе.

– Весьма полезно для мужчин в нашем с вами почтенном возрасте, – хихикнул италиец. – А вы тот еще скрытник, друг мой! Не каждый рискнет завести себе юную конкубину, – и погрозил гостю пальцем. – Занятие оздоравливающее, спору нет, однако силы-то уже не те, не те… Или вас минула эта напасть?

И подмигнул хитрым черным глазом, блестящим, как маслина.

– Совершенно верно, минула, – ледяным тоном обронил сид, не поведя и бровью в сторону «юной конкубины», тщетно морщившей лобик в попытке понять, о чем говорят мужчины. Знание италийского Диху в голову своей невольницы не вложил, однако ее латыни должно было хватить… ну, скажем, для того, чтобы понять, что означает «конкубина».

– Вероятно, природа оказалась к вам более благосклонна, чем ко мне, – вздохнул ломбардец.

«Если бы ты знал, как прав», – мысленно хмыкнул Диху, но вслух вымолвил:

– Кофе великолепен, синьор Висконти, однако я посетил вас, к несчастью, не только для того, чтобы насладиться напитком и беседой.

– А-а… да-да, – понимающе кивнул банкир. – Юность и красота, мой друг, юность и красота. Увы, они требуют от нашей старости и мудрости определенных финансовых вливаний. Что ж, пройдемте. Прелестная мона подождет нас тут, я полагаю?

– Подождет. – Сид покосился на Кэт, которая отчаянно принюхивалась к запаху, волнами растекавшемуся от кофейника и его недопитой чашки, и предложил: – Думаю, вы не откажете моей спутнице в возможности приобщиться к этому замечательному угощению?

Он помнил о стоимости чашки, конечно. Банкир тоже. Однако синьор Висконти, судя по всему, всерьез надеялся, что девчонка причинит драгоценной посуде серьезный ущерб, за который с дорогого друга синьора Диччи можно будет содрать втридорога, а потому не возражал.

– Конечно же! – и непринужденно перешел на латынь: – Угощайтесь, моя дорогая!

– Спасибо, – прошептала Кэт, робко глянув на господина: дескать, можно?

«Можно-можно», – кивнул Диху. В конце концов, велика ли беда, если невольница и впрямь расколотит чашку?


Катя

От аромата кофе можно было запросто с ума сойти. Я тут же вспомнила, что не пила его уже несколько дней. Как там говорил Ричард Третий? Полцарства за коня? И по всей видимости, именно острая кофеиновая недостаточность предельно обострила мой слух, потому что в беседе Диху с синьором Висконти то и дело проскальзывали знакомые слова. Очень странное чувство – думать на чужом языке, на латыни, например. В институте я учила латынь, но в ограниченном объеме. С таким словарным запасом с латинянином не заговоришь. Как, собственно, и по-английски с англичанином после школьно-вузовского курса. Но лингвистическое колдовство Диху даровало мне то глубинное понимание, какое бывает лишь у носителей языка.

И все же только глухой и слепой не догадался бы, что разговор двух достойных господ касался моей персоны. Синьор Висконти косился на…

«Как там ты меня назвал, гадский нелюдь? Конкубиной? Con – вместе, cubare – лежать. Значит, вместе лежим? – молча злилась я, и от восхитительного насыщенного запаха кофе мое возмущение только возрастало. – Почему я должна терпеть эту наглость, а?»

И сама себе отвечала: «Потому что на дворе шестнадцатый век, милочка, а в модных трендах – «Домострой». Женское население новгородской усадьбы, к слову, держалось тише воды, ниже травы. И чуть что выходило не по воле и желанию тиуна, виновнице сразу же отвешивалось изрядно вразумляющих пощечин. Но за чашечку кофе… хорошо, за половину маленькой чашечки я простила Диху «конкубину».

Один крошечный глоточек, затем второй. А-ах! Конечно, он был без сахара, и оттого адски горький, но зато и без ГМО. Натурпродукт! После такой ароматной роскоши растворимую бурду пить не станешь – это точно, хотя бы просто потому, что между Екатериной Говоровой и ближайшей баночкой «Нескафе» пролегает чуть меньше пятисот лет. Всего-навсего.

– Понравилось? – удивленно спросил сид.

– Очень.

– Тогда купишь себе этой гадости, а мне – зеленого чаю. Держи, – и протянул мне весело позвякивающий кожаный мешочек. – Займись покупками.

– Да… мой господин.

Я тут же отвесила решительный поясной поклон в стиле танцовщиц из ансамбля «Березка», насмешив синьора Висконти до слез. Уже в дверях обернулась и спросила:

– А аршин – это сколько?

Сид гневно воздел очи горе, словно призывая Высшие силы в свидетели этого вопиющего примера женской несамостоятельности.

– У Прохора спросишь, девушшшка! – отрезал Диху.

Любой дракон обзавидовался бы злобности сидова шипения.


Не успела я показать Прошке кошель и свои записи, как нами обоими занялся Андрюха.

– Рядом держитесь, не убегайте вперед. А при расплате, чтобы я по левую руку стоял, – внушал телохранитель нам, своим бестолковым подопечным. – Понятно? Из виду не пропадать!

Под тулупом у Андрея виднелась кольчуга, а на поясе болталась серьезного вида дубинка. И наверняка за отворотом сапога нашелся бы при необходимости нож.

– Разошелся ты, Лютик. Мы ж не дети, тоже понятие имеем.

Прошка с отцовским захребетником спорить не собирался, однако и передо мной не хотелось выглядеть сопливым мальчишкой.

– Давай-ка без лишних разговоров. Тихий дал времени до полудня, а еще мерки снимать, – прогудел Андрюха и многозначительно покосился на меня. Дескать, знаем мы, какие бабы копуши, когда дело до тряпок доходит. Опять же, скорняки тоже люди неторопливые.

Прозвище «Лютик» меня отчего-то веселило. С одной стороны, невысокого плотного Андрея с его пушистой русой бородой впору сравнить с плюшевым мишкой – добрым таким, мягоньким, а с другой стороны – для телохранителя кличка совсем неподходящая.

Но спросить напрямую у молодца я не осмелилась. И зря.


Ибо попервоначалу Андрюхино прозвище было Лютый. В миг смертельной опасности – посреди битвы или при встрече с лихими людьми на большой дороге – безобидный с виду парень впадал в неистовство прямо-таки бесовское. Глаза застила кровавая ярость, из горла рвался рык звериный, и боли Андрюха не чувствовал совершенно. Норги, лучше прочих иноземцев знающие толк в таких делах, говорили, мол, берсеркер он. То ли прапрабабка наблудила с оборотнем-медведем, то ли неупокоенный звериный дух случайно нашел пристанище в теле новгородского мальчишки, но бешенство это водилось за ним с малолетства, и никакие травки не помогали. И куда с таким счастьем деваться, как не в ушкуйники идти? Тогда-то Андрюха во время первого же набега и получил свое прозвание «Лютый Зверь». Но вспоминать о годах лихого молодечества он не любил. Как с трудом на дух переносил все, что связано с нечистью, нелюдью и чародейством, которое чуял собачьим верхним нюхом. Другой пройдет мимо невзрачной старушонки, а Андрей-Лютик сразу видит, что перед ним прирожденная оборотиха, вынюхивающая средь человечьей толпы свежее мясцо на прокорм. Вот и думай, что делать с ней – зашибить на месте или выследить и удавить по-тихому. Обжегшись пару раз на публичном усекновении поганой нечисти, Андрюха предпочитал второй способ. И ни разу не ошибся. Хуже всего становилось новгородцу в дни не всеми позабытых языческих праздников или возле древних капищ, коих в окрестных чащобах видимо-невидимо. Хуже нет, когда все люди как люди – пьют-едят, песни поют или думы думают, а ты, как распоследний дурень, слышишь, как прорастают корнями травы, как текут в земных глубинах воды – живые и мертвые, а выйдя к забору отлить, зришь, как летят куда-то по своим делам алконосты. Пост и молитвы Лютику помогали только отчасти, гася остроту запредельных чувств, но не избавляя от оных.

Знакомый ганзеец Ханс Рюгель говорил, что в Европе человеку с такими способностями цены бы не было. Невелико искушение, коли Андрей прекрасно знал, чем кончится лично для него охота за ведьмами. Костром, разумеется. Однажды насытившись чужой мукой и смертью под завязку, берсерк в нем возьмет верх, и тогда… Оттого и снился иногда новгородцу неведомый город, иноземный, весь застроенный фахверковыми домишками, замощенный камнем. И себя видел – на главной площади, уже привязанного цепями к столбу и с промасленными дровишками под босыми окровавленными ногами. Дамме. Кажется, так назывался городок…

Кто знает, может и уболтал бы хитрый ганзеец Андрюху заделаться ловцом всякой нечисти, когда бы не позвал его на службу Иван Дмитриевич Корецкий. Само по себе такое приглашение – огромная честь. И немалые деньги. Про Тихого тогда только слухи ходили, про бриттского колдуна да про Марью Семеновну. Надо ли говорить, что Андрея-Лютика к заморскому гостю точно веревками притянуло? Что-то же нашел в нелюде умный человек – боярин Корецкий, что-то же разглядел в залетном госте? Нет, вряд ли Иван Дмитриевич зрил хоть раз, как по коже сида в момент душевного волнения растекаются узоры Силы, но Андрею хватило единственного серьезного разговора с нанимателем, чтобы уяснить – тот полагает, будто нелюдь не навредит христианской душе. Лютику верилось с трудом, собственно, потому он и остался при боярине. Отличная возможность приглядеться, изучить и, если повезет, раскусить, от кого или от чего хоронится в Новгороде господин Тихий. Ведь не просто же так забился он на край света.

Раскусить, понятное дело, не вышло, и то, что сид собрался убраться с земли Русской, Андрюха расценил как добрый знак. И главное, Катьку свою забирал. Вот уж кого невзлюбил телохранитель с первого взгляда, так это ее. Вроде бы девка как девка, и коса при ней, и лицом ничего так, зубов полон рот и все белые, ровные, ни тебе оспинки или родинки. Плохо, конечно, что без креста, но вовсе никакая не бесовка, хотя и через зеркало выпала. Засада не в кресте, не в зеркале и не в холопстве у сида. Андрей очень хотел бы объяснить, почему Катька ему так поперек горла, но не знал слов подходящих.

«Наврали, поди, что Катька третий десяток разменяла. Чтобы у бабы в таком-то возрасте не было ни детей, ни титек, ни задницы приличной? Брехухи!» – решил телохранитель.

Вот ходит она по Готскому двору от лавки к лавке, коим числа здесь нет, зенками своими зелеными по товару шарит, смеется в ответ на цветистые похвальбы купцов, даже покупает приглянувшуюся мелочовку, но видно же, что… не верит, ничему не верит. Будто все, что есть вокруг, забава, а она, словно маленькая девочка, накрутив платок на пальцы, играет в одну ей понятную игру. И только она, Катька, всамделишная, а все остальные лишь расписные деревянные болванчики. А сама-то, сама! Никчемная, никому на всем белом свете не нужная! И не только здесь, но и там, откуда явилась, по ходу, тоже. У Лютика прямо с души воротило при мысли о том, что есть в Божьей власти места, где людям на роду написано оставаться всю жизнь этакими пустоцветами. Ни себе, как говорится, ни людям. Впрочем, как раз нелюдям Катька очень даже пригодится. По крайней мере, одному нелюдю заморскому точно.

«И правильно, и справедливо, – думал телохранитель, не спуская глаз с девки и боярского байстрюка. – Пускай Тихий с ними возится. Вдруг это и есть кисмет-судьба?»

От Прошки, то бишь Прохора Ивановича, ждать чего-то хорошего не приходилось, с его-то неодолимой страстью к чародейской механике. Все нормальные дети в чурочки играют и рады-радешеньки, а этому колесики-шестеренки подавай. Одна лишь Прошкина попытка тайком пробраться на воздушный корабль и улететь в Киев-град стоила боярину седых волос, не говоря про прямой убыток. Еще хорошо, что девку сюда затянуло, а не наоборот. Одним словом, зеркальными приключениями исчерпалась у Ивана Дмитриевича терпения чаша до самого донца.

«Давай-давай, пошевеливайся, крыса сапожная! По-быстренькому сваргань-ка обувку по мерке, а то у нас уже ткани с нитками куплены, и всякой бабской мелочовки, – мысленно подгонял мастера Лютик. – Чем скорее, тем лучше. И скатертью дорожка нашей незваной гостье!»

Маленький щуплый фламандец словно затылком чуял тяжелый взгляд Андрея, вжимал ушастую голову в плечи и все ниже и ниже склонялся над срочной работой.


А Прошке нравилось абсолютно все: и что день такой не солнечный, и поездка на Готский двор, чья строгая симметричная краса домов просто-таки завораживала, и нелепая смешная Катька – доверчивая, как едва открывший глаза котенок, и даже Лютиково недовольное бухтение над ухом и то по нраву. Наверное, иначе должно быть, когда человек прощается с родным домом перед дальней дорогой, думалось мальчишке. Ведь через несколько дней он покинет родню и Родину и, может статься, никогда не увидит более ни ставен отчего дома, искусно расписанных цветами и птицами, ни просторного сада, ни узорных качелей. И не преклонит колен перед образами в домовой церкви. Но сердце отрока полнилось лишь нетерпением и предчувствием удивительных перемен. И будь у Времени колесо поворотное, Прошка бы впрягся крутить без устали, лишь бы поскорее отправиться в путь, но в отсутствии такового энергию тратил на помощь Катьке. И от ее бестолковости у него разгулялся аппетит и требовательно заурчал желудок.

– Я бы сейчас от пирожка с потрохами не отказался бы, а ты, Катюха?

Девка соглашалась неуверенно. Она вообще переборчива в еде оказалась. На каждый кусок взирала так, словно яд выискивала – с подозрением и сомнением. Поднесет ложку к носу и чего-то высматривает там, непонятно чего.

– На обратном пути купим. Небось в землях англичанских никаких пирогов и вовсе не бывает.

– Пироги есть везде, – авторитетно заявил захребетник. – Только называются по-разному.

Тем временем дурная Катька присела на лавку примерить заготовку. Села она, значит, ноги до колен заголила и одну на другую закинула, как… У сапожника и его подмастерья чуть глаза из орбит не повыскакивали от такого вида.

– Катька! Не срамись! Прикройся немедля!

А она только гляделками луп-луп. Пришлось Прошке самолично подол одернуть. И щелбан по лбу отвесить.

– Да что я такого сделала?

И снова боярский байстрюк взял на себя вопрос воспитания. Просветил, что даже невольнице чужеземца не пристало так заголяться при посторонних мужчинах. Позорно это для Тихого, хоть он весь из себя «немец». И к слову, в Европах-то с голыми коленками тоже строго. Ославят блудницей в миг.

– Так это же просто ноги! – восклицала Кэтрин, беспомощно разводя руками в жесте крайнего недоумения.

Ну что с этой дурой делать прикажете?


Диху сын Луга шел по обстоятельно выметенным мостовым Готского двора и предавался немудреному удовольствию – дышал полной грудью и давал отдых ушам. Ибо чтобы по-настоящему оценить волшебство этих мгновений одиночества, нужно было провести в обществе бестолковой попадалицы из убогого будущего – одной из наиболее жалких параллелей развития человеческого мира… Сколько? О Праматерь! Уже без малого три дня!

Спору нет, личный эмбарр – дело хорошее, а иногда так и вовсе жизненно необходимое, но сколько же от нее было беспокойства! Пожалуй, даже Кайлих в извечной злобе своей не измыслила бы для Диху такой пытки. Остается лишь надеяться, что мстительной дочери Ллира подобная мысль никогда в голову не придет, а то ведь можно и накликать. Диху представил себе вечность, то есть, к примеру, год бок о бок со своей смертной собственностью, и содрогнулся. Если бы она хоть как-то поддавалась дрессировке… Так нет же, безмозглая и бессмысленная, что с ней ни делай, а толку чуть.

Но пока он неторопливо наслаждался прогулкой, самому себе напоминая недовольного жизнью крестьянина из известной притчи. Хочешь познать, что такое счастье? Купи козу! А теперь – продай козу!

Но как ни прискорбно, а девицу придется терпеть. И хотя искушение вплавить ее в пряжку пояса поистине велико, свойства эмбарр от такой манипуляции могут пострадать.

«В крайнем случае – нашлю немоту, – решил сид, подходя к монументальному особняку ганзейской конторы. – И паралич».

Торговый караван до Выборга отправлялся завтра, и сыну Луга надобно было поспешить, чтобы успеть присоединиться к купцам. Рассекать заснеженные просторы в одиночку ему совершенно не улыбалось. Путь неблизкий, зимние дороги непредсказуемы, а разбойный люд может создать ненужные трудности даже сиду. Тем более когда в санях будет еще и девка.

Переговоры с ганзейцами прошли быстро и успешно. Может быть, еще и оттого, что никаких Кэтрин под ногами не вертелось, как знать? Над позолоченным заходящим зимним солнцем городом разливался колокольный звон, зовущий к вечерне, когда Диху отыскал своих подопечных вместе с охранником в условленном месте, возле саней. Не реагируя на пыхтение Кэт, угрюмые взгляды берсерка Лютика и болтовню боярского бастарда, сид уселся, запахнул поплотнее шубу и нахохлился, утопив подбородок в воротнике. Завтра, уже завтра он наконец-то покинет этот город. Как хорошо, даже не верится.


Полный желудок имеет такое свойство – настраивать на благодушный лад даже дикого зверя, а сын Луга, как ни крути, а от животного все-таки отличался. Отужинав и благосклонно отметив, как беспрекословно Кэт подчистила за хозяином поднос, он развалился в кресле, размял пальцы и скомандовал, указав девушке на скамейку, которую перед тем метко пнул на середину комнаты:

– Становись! И одежки свои скидывай. Сейчас поглядим, что получится…


Я на всякий случай втянула голову в плечи. Было в голосе нелюдя нечто до боли знакомое и, прямо скажем, близкое. Удивительным образом сыну Луга удались совершенно мамочкины интонации человека, всегда точно знающего, что для родимой кровиночки хорошо, а что плохо. При этом соображения кровиночки, а уж тем паче возражения, никому не интересны. Мама… То есть, конечно, господин плохого не пожелает.

И все же раздеться мне требовалось полностью, догола. И сопротивление бессмысленно. Колдовством сид заставит сделать что угодно. Вчера как раз проверено на личном опыте.

«О-кей! – сказала я себе. – Будем считать нашего Диху знаменитым модельером. Как Дольче и Габбана, например… Только без Габбана, в смысле ориентации. Что он, этот ирландский сид, никогда в жизни не видел голых женщин? Видел, конечно. И тогда, скажем, я буду супермодель… э-э-э… высокооплачиваемая супермодель. А сын Луга – прибывший в Россию знаменитый фотограф. И мы делаем фотосессию для… Пусть будет – «Плейбоя»!

И надо сказать, что гламурные фантазии вкупе с развитым воображением очень мне помогли. Вспомнились разные картинки в глянцевых журналах, рекламные щиты с полуобнаженными красотками, и сразу стало как-то легче на душе. И тогда раздевание не выглядело как приказ господина рабыне, а, напротив, являлось частью творческого процесса. Кхм… Ну, вот как-то так, приблизительно.


– Та-ак… – мурлыкнул сид, придирчиво рассматривая развернутую ткань и пробуя кончиками пальцев ее плотность и качество. – Начнем с рубашки.

Он встряхнул тяжелый шелк и, прежде чем взметнувшаяся ткань успела опасть, толкнул блестящую волну по воздуху прямо к Кэт.

– В этом мире, девушка, – назидательно возвестил Диху, – разница между знатной дамой и простолюдинкой должна быть очевидна. Тебя будут оценивать по тому, что на тебе надето. Такие рубашки называются лэйне. В Эрине их носят все, только крестьянам полагается лен, а леди – шелк. А мы будем делать из тебя леди. Ну-ка, стой смирно, а то уколешься.

Он прищелкнул пальцами, и вокруг девушки засновали сразу три иголки.


«Ух ты!» – только и успела подумать я, когда шелковое полотно вдруг взмыло в воздух, извиваясь и струясь, точно живое. Белая трепещущая ткань кружилась вокруг в танце невозможной красоты и изящества. И чудились в плавных линиях этого колдовского кружения мерные взмахи лебединых крыльев в теплых воздушных потоках. Большущие ножницы в невидимых руках взрезали шелк, и он распадался с легким, едва уловимым шелестом, похожим на дуновение ветра в весенней юной листве.

А я совершенно забыла про свою наготу, завороженная дивным портняжным искусством сына зеленых холмов далекой Эрин, раскинула руки, словно птица крылья, и казалось что в голове звучит нежная мелодия. А очнулась только от насмешливого хмыканья волшебника. Дескать, принимай работу, Кэтрин.

Рубашка вышла длиной примерно до середины икры, с широким присборенным воротом, завязывающимся на шнурок, с очень широкими и длинными рукавами, так, что если опустить руки, то видны лишь кончики пальцев. Настоящий китайский шелк приятно льнул к телу. Обещанное дворянство, если оно подкреплено такой рубашкой, определенно радовало. Статус все же вещь немаловажная!

– Теперь платье. – Сид почесал в затылке. – Лондонские моды нам не годятся. Ты же не захочешь, чтобы тебе грудь придавили свинцовой пластиной? Леди в Британии сейчас затягиваются в корсеты навроде ибериек, кто во что горазд. По мне, так поветрие похуже даже, чем гульфики.

«Корсеты? Гульфики?»

Я напряженно вспоминала, что же делалось в Европах в одна тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова.

«Черт! Так в Англии же этот правит, Генрих Восьмой! У которого было шесть жен!»

Как у большинства российских бывших школьников, в голове у меня русские и европейские исторические даты пересекались с большим трудом, и навскидку вспомнить, кто кому был современником, получалось далеко не сразу.

– Эй, да ты меня слушаешь? Размечталась о корсете? – рассмеялся Диху. – Тебя мы облачим в традиционное гэльское платье, какие носят и в Эрине, и в Альбе. Синее, да, определенно синее. Но зеленое тоже пошьем. – Он щелкнул пальцами, и вокруг меня начал закручиваться кусок синего сукна метров этак восьми длиной, а складки будущей юбки сами собой стали заворачиваться в спиральки.

И снова потекла шерстяная волна, точно море, полная неудержимого стремления рыбных косяков, исполинской силы приливов-отливов и завораживающей красоты неведомых глубин. Казалось, нездешний ветер подхватил меня и понес над океанской гладью. Синяя шерсть кружилась водоворотом, постепенно превращаясь из буйного колдовства в человеческую одежду – довольно тяжелое сооружение, держащееся пока только на магии.

– А шнуровку сделаем сзади, как положено даме, – хмыкнул Диху, подходя к своей модели и критически меня оглядывая. – А чтоб тебе было проще одеваться и раздеваться, спереди нашьем пуговицы. Так и статус обозначим, и от необходимости заводить горничную тебя избавим. И меня. Не испытываю ни малейшего желания вешать себе на шею еще одну девицу.

Кусок ткани крепко обхватил талию и грудь, превращаясь в плотно облегающий лиф, с довольно низким вырезом, чтоб виднелась рубашка. Я вздрогнула, когда на лиф вдруг, как живые, запрыгнули серебряные пуговицы. Они как-то совсем по-куриному потоптались, прежде чем угнездиться в положенном месте.

– А рукава?

Вместо ответа на вопрос сид сотворил отдельно рукава, и они самостоятельно пришнуровались, а в их разрезы выпустилась, тоже волшебным образом, рубашка.

Когда работа была закончена, Диху отошел в сторонку и посмотрел на дело чар своих взглядом усталого живописца.

– Ну, ничего… Для начала сойдет.

Я осторожно оглядела себя со всех сторон. Плотная ткать благодаря шнуровке сидела как влитая, а тяжелые складки получились на бедрах. Юбка вышла пышная, и ходить в ней, не падая, еще надо было приноровиться. Но все же этот покрой казался привычнее, чем русский летник.

– Спасибо!

Моя благодарность была искренней. Правда, мне очень понравилось все: и платье, и его сотворение при помощи волшебства. Диху это, определенно, чуял.

– Помни мою доброту, девушка. То-то же!


Диху торопился. Это было заметно всякому, у кого имелись глаза, тем более невольнице, вынужденной находиться при хозяине денно и нощно. То ли надоел сиду Новгород до чертиков, то ли соскучился сын Луга по зеленому Эрину, а скорее всего и то, и другое вместе. Спешил так, будто гнались за ним или же сам устремился в погоню. Ни на детинец не дал мне толком посмотреть, ни по улицам пройтись. Интересно же! Любой археолог отдал бы полжизни, чтобы своими глазами увидеть подлинную средневековую жизнь новгородцев. И вторую половину – за возможность подержать в руках кувшин, чьи черепки потом найдут глубоко в земле. По двум-трем его осколкам будут гадать о форме сосуда целые университетские кафедры.

Но вредный сид в намерении ехать немедля остался непреклонен, как скала. Должно быть, боярские домочадцы надивиться не могли кипучей энергии, нежданно проснувшейся в скучном заморском чародее. Что ни говори, а Диху отлично замаскировался; горбатому, кособокому и криворотому колдуну никто и не пытался докучать. А уж как радовались новгородцы, что он наконец-то уезжает!

Пример беспокойного сида заразил Прошку, и тому тоже не сиделось на месте.

– А в Британии университет есть? А боярского сына в Оксфорд возьмут? А где лучше Мастера Сил – в Лондоне или в Лютеции? – пытал он попеременно то Диху, то меня, стоило лишь сознаться в наличии вузовского диплома.

– Так ты у себя там ученая была?

Я честно попыталась объяснить суть своего образования. Тщетно. Прошка недоверчиво морщил лоб, а сид лишь ухмылялся.

– Она собиралась деревню построить и туда чужеземцев возить, чтобы показывать, как русские люди живут. За деньги, между прочим.

– Это очень интересное и полезное направление, – отбивалась я. – И ничего плохого в том, чтобы познакомить иностранцев с нашей культурой, нет.

– Хитро придумано. Научишь меня этой своей куль-ту-ро-ло-гии?

Кто бы сомневался. Прохор Иванович больше всего на свете хотел учиться. Было бы чему и у кого.

– Я смышленый, я быстро пойму, почему тебя затянуло к нам, – великодушно пообещал мальчик, вдруг посочувствовав мне, очутившейся в общем-то по его милости в такой немыслимой дали от родного дома. – Есть у меня подозрение одно…

– Какое?

– Не скажу пока, – заупрямился юный маг. – Дядька Михаил говорит: «Не показывай дурню половину работы». Паче того девке.

И как ни допытывалась, так и не признался, что за подозрение такое.

– Тогда я тебе не расскажу про Оксфорд, – в шутку пригрозила я.

– А я тебе про Тверь! – как ни в чем не бывало, парировал Прошка.

В современной мне Твери я бывала только проездом.

– И что же там такого есть особенного?

– Да ты чего, девка? А кремль из белого камня? А столичный торг?

Прошлогодний визит с отцовским посольством по дипломатическим делам в столицу Великого Тверского княжества произвел на отрока огромное впечатление. А его рассказ о чудесах многочисленных храмов и красотах каменных мостов через Волгу и Тьмаку здешней «другой» Твери, в свою очередь, на меня. Не разоряли славный русский город монголо-татары хана Батыя, не жгли и не разрушали до основания, вот и росла стольная Тверь. И в противостоянии с Москвой оказалась сильнее.

А еще в Твери жил Мастер Сил из самой Индии родом – великий волшебник и зодчий Даярам.

– Купец Никитин его пригласил погостить, но, видать, понравилось индусу у нас.

– Это тот, который Афанасий Никитин?

– Ну да, он самый! А Даярам построил храм по образцу индийскому. Краси-и-ивый! Весь в резьбе тончайшей. Прямо как из кружев, а не из камня.

И волей-неволей я вынуждена была согласиться – Тверь, конечно, заслуживала того, чтобы ее увидеть. Хотя бы ради индийского чуда в сердце русской земли. Мерещился на берегу Волги и в окружении рубленых изб то ли белоснежный торт Тадж-Махала, то ли многоярусная резная башня.


Диху напоследок окинул меня придирчивым взглядом с головы до ног. Портняжные труды свои он, конечно, оценил высоко.

– Хорошее платье получилось. Только и ты теперь веди себя с достоинством. Никаких разговоров – ни с купцами, ни со слугами, ни уж тем более с охраной.

– А если меня спросят о чем-нибудь?

Сид раздраженно скрипнул зубами.

– Запомни, ты – со мной. Никто не осмелится с тобой заговорить.

Диху со стороны смотрелся весьма зловеще в своей мантии. Я не единожды наблюдала, как встречные новгородцы обходили ученого мага по кривой и усиленно крестились, отводя от себя зло. Я все думала, кого же он мне напоминает в этом образе. Что-то знакомое и даже знаменитое… Извелась прямо-таки вся.

И вдруг, когда сид прошипел сквозь зубы какое-то заковыристое ругательство на древнеирландском, меня осенило:

– Точно! Вылитый Северус Снейп!

– Что-что ты сказала?

Слово, как говорится, не воробей. И даже не снитч[3].

– Ты мне напомнил героя одной книги – волшебника из академии магии, – осторожно пролепетала я, сжимаясь в комочек под парализующим волю взглядом Диху. – Он был хороший человек, как потом стало ясно…

И смолкла, вняв отчаянной пантомиме Прошки, который из-за спины сида пытался призвать к благоразумному молчанию.

– Я очень надеюсь, девушка, что слышу про этого Северуса в последний раз, – процедил сын Луга.

– Да, мой господин, – смиренно выдохнула я, инстинктивно чувствуя, что только покорность усмирит готовую разразиться бурю.

– Не зли его, ради Пресвятой Богородицы, Катька, – взмолился мальчик, когда сид направился к саням. – Видишь же: Тихий рад беседе, только когда сам желает говорить. Твое дело – молчать и слушать. И… расскажешь мне потом про Северуса, а?

Конечно, я согласилась. Диху снова напомнил мне, кто из нас кому приходится домашним питомцем.


– И на деньги не играй.

– Да, батюшка.

Иван Дмитриевич давал Прошке последние родительские наставления, отрок почтительно внимал. Над заснеженными крышами граяли вороны, сыпал мелкий снежок, и серое зимнее небо казалось продолжением дороги, по которой не терпелось пуститься вскачь соловой тройке.

– С девками гулящими поосторожней там, в Европах, – вздохнул боярин. – Знаю, что рано тебе о том думать, однако ж как школяром станешь, сразу потянет в кабак и к бабам.

Терпеливо наблюдавший сцену прощания Диху едва слышно хмыкнул. Корецкий покосился на своего бессмертного приятеля и продолжал:

– Галльского пива не пей, одно название, а не пиво. И с вином ихним шипучим не балуй. Внял ли, неслух?

– Внял, батюшка.

Веснушчатая Прошкина физиономия каждой черточкой своей излучала сомнения.

– Италийские да иберийские девки любезничать будут – не поддавайся. А то неровен час, нарвешься на нож от братьев да отцов ихних. Тихого слушай! Была над тобой отцовская власть, стала его. Однако веру христианскую не забывай, всяк день молись Господу нашему и Богородице, чтоб охранили тебя, олуха, на чужбине. Понял?

– Да, батюшка.

– Ну, ступай тогда. – Боярин размашисто перекрестил отпрыска и подтолкнул его к саням. Прошка отвесил поясной поклон сперва отцу, а потом дворне, высыпавшей поглазеть на отъезд, нахлобучил шапку и чуть ли не вприпрыжку поспешил к упряжке.

– Гляди за ним, Тихий, – попросил Иван Дмитриевич друга. – Больно уж прыткий отрок, уследишь ли?

– Обещал же, – пожал плечами сид. – Будь здоров и прощай, Айвэн.

– Прощай и будь удачлив, Лугов сын! – Корецкий махнул дворне, чтоб открыли ворота. – И ты, девка, тож не хворай, – соизволил он кивнуть мне. – Ну, трогай, Прохор!

Прошка, занявший место возчика, прицокнул лошадям, и сани неспешно выкатили из усадьбы.

– Ну, выехали наконец-то, – проворчал Диху, запахивая шубу. – Подстегни лошадей, Айвэнз.

– Чо? – вылупился отрок.

– Ничо, – передразнил его сид. – Звать тебя теперь так станут: Прохорус Айвэнз. Значит – Прохор Иванов. Понял? Или, если хочешь, Айвэнсоном будешь. Или тебе больше Северус Снейп по душе?

Тот отчаянно затряс головой, наотрез отказываясь отзываться на бесовское имечко.

– То-то же!

– Я все понял, – согласился новонареченный Прохорус и прикрикнул на лошадок: – Н-но, залетные!


Глава 5 «У верблюда два горба…» | Кошка колдуна | Глава 7 «Работники ножа и топора…»