home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

«У верблюда два горба…»

Кайлих

– Имена в темноте. – Обмакнув указательный палец в лужицу ячменного пойла, которое смертные почему-то именуют пивом, Кайлих задумчиво выводила по столу влажные узоры. – Имена на ветру. Имена в тумане. Они дают власть, знаешь ли ты об этом, родич?

Ответа она не дождалась, впрочем, ей и не требовался отклик от юного Кеннета. Сида просто рассуждала вслух.

– Они наполнены силой. – Резко пахнущие пивом линии сплелись и закруглились в буквы огама – древнейшего алфавита Эрина и Альбы. – Но чтобы ее взять, ты сам должен быть силен. Об этом обычно забывают, когда рассказывают байки!

Дочь Ллира хихикнула, любуясь своей мокрой каллиграфией на столе. Кеннет слушал во все свои юные уши. Молодец. Может быть, однажды хорошая память спасет щенку жизнь, как знать?

– Имя твоего коня, твоего меча и твоего пса храни в тайне. Сколько раз случалось так, что неосторожный воин предавал себя во власть врага, просто окликнув собаку или похвалившись оружием! Запомни накрепко то, что я говорю, родич, и может статься, что ты дольше проживешь.

Она вздохнула, прислушиваясь к реву ветра над крышей. Снежная буря ярилась над деревней Килфиннан, грозя похоронить приземистые домишки смертных так, что и трубы торчать не будут. Но Кайлих была непричастна к этому бедствию. На самом деле, никто не был к нему причастен. Но разве этим олухам объяснишь?

– Это Уриск, – тихо, но убежденно пробормотал один из спутников Кеннета. – Я слыхал, там, в ущелье Завываний, живет Уриск – могучая ведьма. Она оборачивается прекрасной обнаженной девой, чтобы заманить путников и сожрать их. Это Уриск насылает бури.

Сида беззвучно фыркнула себе под нос.

– Или Желтая коза, – возразил второй парень. – А я слыхал, там бродит трехрогая Желтая коза, которая на самом деле – страшный колдун. Он живет в горах и…

– А трехногий великан там не бродит? – насмешливо перебила Кайлих. – Нет? Или, может, трехголовый змей ползает?

Оба скотта умолкли, испуганно моргая на нее глазищами. А племянничек вступился за своих придурков-родичей:

– Однако, добрая тетушка, буря и впрямь разбушевалась. Разве ты не поможешь всем этим добрым людям?

– Малыш, – терпеливо улыбнулась сида, – если бы я помогала всем добрым людям, когда они просят и не просят, то звалась бы не Кайлих, а святой Шейлой. Что, согласись, не подходит ни моему роду, ни нраву. Твои добрые люди потерпят, пока непогода утихнет сама. Хочешь – верь, хочешь – нет, но там, на перевале, нет ни голых дев, ни трехрогих коз. Только ветер и снег. – Она подмигнула. – Что же вы станете делать, когда мы все-таки уйдем? Кого начнете винить в своих бедах? Неужто себя?

– Но…

– Довольно! – Кайлих нахмурилась. Бессмысленная беседа успела ей надоесть. Сида в который раз убедилась, что со смертными следует говорить языком приказов. – Ветер принес мне в уши одно имя. Сильное имя, древнее… Кто-то изрядно удружил его обладателю, так беспечно выкрикнув его во все горло. Тот, кто носит это имя, порядком задолжал мне, племянник, и я намерена стребовать долг. Я отправляюсь на побережье. Мм… где тут ближайший порт? Мне нужен корабль. А тебе, родич, предстоит сопровождать меня в странствиях. Если, конечно, ты не хочешь расторгнуть наш договор.

Кайлих смерила его пронзительным взглядом и, не дожидаясь ответа, стерла то, что написала пивом по столу. Но дерево, казалось, все равно сохранило след от букв, словно выжженных ее рукой и Силой. Диху, сын Луга. Ты все так же беспечен.

Согретая этими приятными мыслями больше, чем теплом дымного очага, Кайлих прикорнула в самом темном уголке, уютно завернувшись в плащ. Раз уж здесь невозможно ни есть, ни пить, так хоть вздремнуть можно. Сида наполовину сомкнула веки, позволив сознанию ускользнуть в теплую дрему. Грезы о мести самые сладкие, кто бы спорил.


Иен Маклеод, который по молодости благонравием не отличался, частенько любил повторять, что является самым паршивым в кабацкой драке: явившиеся по твою душу подонки всегда вламываются в тот самый момент, когда ты зачерпываешь из миски самую смачную ложку. А уж если кусочек мясца попался, то пиши пропало – непременно случится не только смертоубийство, но и твоя почти полная тарелка с наваристой похлебкой обязательно полетит на пол и вдребезги разобьется.

Монашек, учивший Кеннета грамоте, именовал сей житейский феномен «законом подлости» и приводил занимательные примеры из истории и политики, когда закон этот действовал.

– Вот ты где, сучий потрох! – радостно взревел Дугал Кемпбелл, врываясь в корчму с мечом наизготовку. – Капец тебе, гадское отродье!

Надо ли говорить, что приветственное слово заклятого врага застало Кеннета с полной ложкой в дюйме от губ? Вот то-то же! Закон, так ловко выведенный каким-то флорентийцем, сработал посреди Альбийских гор как миленький. Но не зря ведь Маклеоды славились бычьим упрямством и небрежением к законам человеческим. Кеннет назло всему мирозданию успел сунуть ложку в рот, чтобы затем плюнуть ею же в лоб Кемпбеллу. И главное, попасть. А уж потом выхватить из ножен меч и заняться Дугалом и его прихвостнями…. ну, или это они всем скопом занялись Кеннетом. Тут уж, смотря с какой стороны глянуть и чью правду считать истиной. В принципе, Кемпбеллов тоже понять можно, но только если ты по крови и роду не Маклеод. Любому человеку всегда и везде своя рубашка ближе к телу, король ли он, монах или же простой смертный. Вот Кеннет и старался вовсю спасти не столько рубаху, сколько смертную плоть.

В корчме потолок низкий, шибко мечом не помашешь, поэтому побоище быстро выплеснулось на свежий воздух. И вот там уже троим Маклеодам от шестерых Кемпбеллов досталось преизрядно: Хью нос сломали, Линдси в ногу ранили, а Кеннет так получил по башке, что почти ничего не видел от крови, заливающей глаза. Хорошо еще, что он знал про коварную повадку Дугала, всегда норовившего сначала подрубить колено, а потом упавшего по шее сечь. И со стороны видеть доводилось, да и не первый раз уж сходились они в единоборстве как смертельные враги.

– Эй! Факелов сюда! – проорал Дугал на весь неспящий Килфиннан.

«Плохо дело», – довольно хладнокровно подумал Кеннет.

Ночная тьма покамест ему только на пользу была. В сумраке, как известно, защищаться легче, чем нападать.

– Слышь, Линдси, ты как там? – бросил он уже нетвердо державшему меч родичу.

– Хреново, братец, – ответил тот, задыхаясь. – Кровью исхожу.

– Дада безать, пога не зашибли, – хрюкнул Хью.

Уж чье-чье, а его чутье на полную безнадегу еще никогда не подводило. Вот только никакой возможности вырваться из вражьего окружения Кен не видел. Маклеоды втроем, конечно, успели настучать Кемпбеллам по дубовым лбам, а кое-кого и подрезать неслабо, но для тактического отступления силенок у них все равно не хватало. А когда истоптанный и политый кровью задний двор корчмы осветят факелами, небо Кеннету совсем с овчинку покажется.

– Хватит, детки, поиграли и будет, – брезгливо фыркнула тетушка Шейла, возникнув рядом из ниоткуда, взмахнула плащом и…

Когда Кен снова открыл глаза, то никакого побоища, никаких Кемпбеллов и вообще никогошеньки, кроме надменной сиды, он рядом не увидел. А лежал изгнанник на старом тюфяке, и его отбитый бок приятно грел огонь из очага. Пастушья хижина не абы какой дворец, но для раненого горца в самый раз.

– А где братаны мои? – первым делом спросил он, с ужасом представляя, как подлые враги глумятся над порубленными телами его родичей. – Это что ж получается, я их бросил?

Тетушка Шейла своего племяша спасла вовремя, спасибо ей, но какой ценой? Ценой предательства и позора?

Видя, как пепельно-серые глаза Кеннета наливаются дурной злой кровью, сида поспешила развеять сомнения и предупредить новые расспросы:

– Это еще надо поглядеть, кто кого бросил, малыш. Кемпбеллы, положим, еще и обогнали твоих парней, когда врассыпную рванули из Килфиннана прочь.

– Тебя, что ли, испугались?

– А ты думал? – с нескрываемой угрозой ответила вопросом на вопрос Кайлих.

Кен в очередной раз прикусил неуемный свой язык. Сида при желании могла и до смерти напугать. И дай бог, чтобы жители деревни от мала до велика за эту ночку не поседели как луни.

– Улепетывали твои… хм… братаны в сторону родного дома так, что аж пятки сверкали, невзирая на раны и увечья. И коняшку твоего свели.

Смирного Пэдди терять было ой как жалко, но и Хью с Линдси понять можно. За лошадь им простится утрата изгнанного родича, а когда про тетушку Шейлу разболтают, матушка еще и по кружке эля выставит в благодарность. Не любила леди Айлин сидов, а злые языки болтали, что первую ее, самую трепетную девичью любовь сманили в Холмы и не вернули. Иен одно время ревновал, но после восьмого ребенка поутих. Куда она денется от хозяйства и семьи, эта женщина, верно?

– Как бы там ни было, – подытожила сида, заботливо поправляя на Кеннете плащ, – ты покуда жив. Раны твои не опасны, ночной отдых полностью исцелит их. А конь… Ну что ж, придется довериться моим чарам. Будет тебе конь, племянник. Теперь спи.

Она села к очагу, расправив юбку, и уставилась в огонь мерцающими глазами, еще более чужая и далекая, чем зимняя ночь над перевалом.


Катя и Диху

Казалось, что прямому тракту нет конца, точнее сказать, упирается он в самый купол небес, и кони, что резво бегут в упряжке, вот-вот оторвутся копытами от укатанного до стального звона снега и взлетят, унося с собой сани. Однако же грозный лес, стоявший нерушимой стеной вдоль дороги, стал постепенно редеть и расступаться, открывая взгляду обжитые людьми пространства. Все чаще поезд Ивана Дмитриевича Корецкого проносился мимо заметенных снегом полей, деревенек, ямских изб, одиноких розвальней и прохожих, а затем вдали показались предместья Господина Великого Новгорода, похожие из-за столбов дыма над крышами на меховую опушку рукава шубы.

– Просыпайся, – прошипел сид, толкая спутницу в бок.

Сам-то он беспробудно продрых всю дорогу.


Сон слетел с меня, когда я увидела невдалеке от дороги… А что, черт возьми, я увидела? Пожалуй, самым подходящим названием странному сооружению было бы гигантская недоделанная мельница с огромным балконом. Как-то так.

Деревянная четырехугольная башня, широкая у основания и сужающаяся кверху, с кучей окошек, штурвалов и наружных лестниц, венчалась большой огороженной площадкой.

– Ы-ы-ы-ы? – только и смогла вымолвить я, стянув рукавицу и по-детски тыкая в сторону загадочного строения пальцем. – Проша, а что это такое?

– Хм… – фыркнул недовольно парнишка. – Это остановка. И я тебе не Проша, а Прохор Иванович, но можно просто Прохор. Запомни.

Ему совершенно не нравилось, что сидова холопка так вот запросто панибратствует с боярским сыном. Но я не сразу поняла причины негодования.

– Остановка для чего?

– Для воздушников летучих, само собой. Только зимой они не летают, вот и остановка пока закрыта. И охрана снята.

Я только и смогла, что рот от удивления открыть, ничегошеньки не поняв из объяснений.

– Темная ты, Кат… Кэтрин, как есть темная сенная девка, – вздохнул Прошка. – Воздушники они потому, что по воздуху летают благодаря Архимедовой и Летючей Силам. От одной остановки к другой, не спускаясь на землю. С вестями и дорогими заказами, от самого Иерусалима и Константинополя до Выборга. В люльку много человек не посадишь, одного-двух самое большее, зато бумаг и пергаментов целую гору можно нагрузить.

– Ух ты!

– А то! – горделиво усмехнулся мальчишка. – Небось у вас там… такого нету?

Ему, конечно, до смерти хотелось разузнать, как же у нас «там» – за зеркалом, но возможности пока не представилось.

– Такого, – прошептала я, – точно нет.

– А у нас есть! Так-то, чисто по-местному, птеросы летают.

– Кто-кто?

– Ну, кто-кто? Мужики наши местные на «леонардах».

– На чем?

– Тьфу на тебя, бестолочь! Все тебе объясняй, как дурочке малолетней. Жаль, показать не могу. Зима, будь она неладна. Когда б у нас тепло было круглый год, как у италийцев и франков, то целый год можно было на махучих крыльях летать и горя не знать. Ну, ничего, потом сама увидишь…

Впрочем, посмотреть мне нашлось на что. Прямо здесь, не доезжая до Новгородских врат. Некоторые строения я узнала самостоятельно, например, лесопилки или водонапорные башни. О предназначении других могла лишь догадываться.

А потом… Потом герольд в коротком тулупе, или, как назвал его Прошка, «первопроходец», спрыгнул с приостановившихся саней и побежал вперед, трубя в звонкий рожок, чтобы толпа конных и пеших у въезда в город расступилась перед поездом боярина Корецкого. Задача не из простых, ибо попасть в Новгород жаждало ой как много разнообразного торгового и служилого люда. И боярским возчикам только чудом проскользнуть удалось между множеством саней с людьми и подвод, груженных товаром. Я лишь головой по сторонам вертела, вглядываясь в незнакомый быт средневекового… да, пожалуй, мегаполиса. Потому что Новгород оказался не просто большим, а поистине огромным и многолюдным, настоящей столицей богатой торговой республики и перекрестком множества дорог. По мощеным улицам, вплотную застроенным русскими теремами, фахверковыми и каменными домами вперемежку, в обоих направлениях текла разноязыкая человеческая река. Пожалуй, только негров не было, но, когда санный поезд обогнал паланкин с закутанным в меха китайцем, я и в этом усомнилась.

– Гляди-ка! – ахнул Прошка. – Горбатые лошадюги!

Я оглянулась в нужную сторону и поняла, что настало мое время посмеяться. Несколько двугорбых верблюдов-бактрианов, мохнатых и упитанных, меланхолично дожидались, когда их хозяин, смуглый, бородатый господин в высокой, как башня, шапке договорится с русским купцом. Торговцы жарко спорили на каком-то восточном языке. «Перс», как мысленно я его назвала, экспрессивно размахивал руками, русский отвечал резко, но без вызова, а верблюды печально глядели на обоих из-под пушистых ресниц.

– Да вы, Прохор, совсем дремучий юноша, – с нескрываемой издевкой проворковала я. – Это же самые обыкновенные верблюды – вьючные животные.

– Вер… кто?

Мальчишке явно почудилось что-то непристойное.

– Верблюды, Прошка! – весело пояснил Иван Дмитриевич. – Говорят, у ихних верблюдок молоко шибко полезное для здоровья. Надо и себе такую завести. Для коллекции. А в горбах они воду запасают.

– Не чистую воду, а жир, – уточнил Диху. – Но смысл один и тот же. Запас такой нужен для перехода через пустыню.

– Все-то ты знаешь, Тихий.

– Да уж побольше некоторых, – проворчал чем-то крайне недовольный сид.

– На них верхом ездят, а еще из шерсти можно ковры делать. Полезные животины, я считаю, только уж больно неказистые, – рассуждал боярин. – Конюхов палкой не загонишь такую тварь обихаживать.

– Небось кусаются? Гляди, какие зубищи!

Прохору совсем уже не сиделось в санях. Дивные горбачи захватили его воображение целиком и полностью.

– Они плюются. – Я специально подбавила жару в огонь его любопытства.

– Пра-а-а-авда?

– И очень метко к тому же, – хмыкнул сид.

– Ого-го! Здоровенное, меховое, молоко дает, верхами возит, да еще и плюется знатно! Тятя, слыхал, непременно надобно такое чудо завесть!

И по сиянию васильковых Прошкиных глаз всем стало ясно, что отныне и навеки верблюды покорили сердце новгородского мальчика.

– Тогда уж пару надо брать, чтобы размножались.

Отчего-то лично мне будущие табуны новгородских верблюдов не казались чем-то невозможным, ведь все, что меня окружало, и так относилось к разряду невероятного.

Вот скажем, на подводе едет, хоть и слегка посеревший от мороза и закутанный до самого носа в шубу, но самый натуральный индус. Даже в чалме. А навстречу ему шествует всамделишный европеец в берете с пером и широком плаще.

И чем ближе подъезжал боярин со свитой к детинцу, тем медленнее ступали лошади и катились полозья, и как ни старались возчики, как ни дудел глашатай, но, в конце концов, сани встали намертво. Средневековая дорожная пробка по накалу страстей, впрочем, ничем от современной питерской не отличалась, и точно так же пустая перебранка участников движения и их страшные посулы друг другу не способствовали ускорению.

– А далеко еще? – спросила я. – Может, пешком пойдем?

– Сиди-ка ты молча, девушка, – одернул болтливую рабыню сид.

Он сидел нахохлившись, надвинув шапку на самый нос, всем на свете недовольный.

– Но, Диху…

И тогда нелюдь с размаху запечатал мои губы ладонью, до боли вжал пятерню в лицо.

– Цыц, дура! Не смей мое имя вслух произносить, – зашипел он прямо в ухо. – Я – Тихий. Еще «мой господин». Коли дошло – моргни.

Я честно подняла и опустила веки, взглядом моля, чтобы отпустил, а то ведь еще чуть-чуть, и задохнусь.

– Так что мы сейчас делаем, Кэтрин? – спросил почти ласково сид, отводя руку.

– Сидим в санях и ждем, мой господин, – пролепетала я виновато.

– Отлично!

Ни боярин, ни сын его на воспитательную сцену внимания не обратили, всецело поглощенные возмущениями относительно человеческой тупости и неповоротливости.

– Куда, куда ты, дурья башка, правишь? – грозовым раскатом громыхал Иван Дмитриевич на очередного незадачливого возницу, перегородившего дорогу.

Я же после краткой, но жесткой выволочки сжалась вся в комочек и затихла. Что сделает с рабыней Диху… ой-ой! господин Тихий, если узнает, что утром она во все горло проорала его имя? Удавит и в Волхов бросит, не иначе.

Там, где коснулась ладонь сида, кожа горела, как при ожоге, а в ухе, куда он нашипел, беспрестанно звенело. И я готова была присягнуть, что горло мне, пока шла мини-экзекуция, сдавливала невидимая сила.

– А мы в гостевых хоромах у дядьки Миши остановимся? – любопытствовал тем временем Прохор.

– Нет, стеснять посадника Михаила Семеновича и его семейство мы не станем, отрок, – подчеркнуто важно ответствовал боярин. – У нас в Новгороде свои хоромы имеются. Туда и путь держим, так сказать.

Не доезжая до детинца, санный поезд боярина Корецкого свернул с главной улицы куда-то вправо, и очень скоро мы оказались возле ворот городской усадьбы Ивана Дмитриевича. Хозяйский дом стоял фасадом на улицу – трехэтажный терем с причудливой бочкообразной кровлей, резными ставнями и наличниками. Кроме искусной резьбы вереи и полотнища ворот были покрыты узорами из декоративных гвоздей с фигурными шляпками.

– Красота! – ахнула я, не сдержавшись.

Почти утраченная, всеми позабытая краса традиционной русской архитектуры всегда меня завораживала. Я же мечтала в своем этнопоселении возвести что-то похожее. Предки наши были по-настоящему креативными людьми, у них есть чему поучиться в плане дизайна.

– Смотри, еще сорока во рту гнездо совьет! – засмеялся Прошка. – Ты посадских палат не видела, вот где красота! По камню резьба, точно кружево.

Тем временем из ворот, на которых тоже имелась отдельная кровелька, выскочила немногочисленная боярская челядь, оставленная стеречь хозяйское добро. Непонятно только, чего больше было в истошных воплях слуг – радости или испуга. Ивана Дмитриевича с почестями, достойными какого-нибудь индийского раджи, проводили на высокое крыльцо. Он, точно ледокол, плыл через волны склоненных спин, принимая цветистые славословия в свой адрес как должное. Шуба нараспашку, борода – волосок к волоску и глаза как у сокола, светлые и ясные. Русский человек с картины Константина Васильева, но при этом живой и настоящий, а не иконописный. Иван Дмитриевич Корецкий залихватски улыбался в усы, шлепал девок пониже спины и, то ли в шутку, то ли всерьез, грозился повесить юркого мужичонку, управляющего городской усадьбой, за лень и нерадение.

«Если его двоюродный брат-посадник такой же… великолепный, то этому Новгороду ничего не грозит», – подумалось мне.

– Да, тятя могуч! – тихо и восторженно вздохнул Прохор, словно прочитав мысли пришелицы.

На Диху внимания никто не обращал, словно сид сделался невидимкой. Хотя… Порой мерещились в сыне Луга кривобокость и даже горбатость, а также несвойственная низкорослость. Как будто странная пылинка в глаз попадала, и тогда лицо сида меняло пропорции: тонкий прямой нос загибался крючком, мужественных очертаний губы совершенно по-лягушачьи растягивались к ушам, хоть завязочки пришивай. Черт знает что такое творилось! Я терла веки, и тогда иллюзия рассеивалась без следа.

– Чего стоишь столбом, девушка? – Сид оказался легок на помине. – Займись-ка нашими сундуками, а то челядь совсем обленилась, не почешутся, пока не гаркнешь на них.

– А почему снова я?

– Ну, должен же от тебя толк какой-то быть, верно? – процедил сквозь зубы надменный сын Луга. – Живо делом займись!

И тут же забыл о невольнице, переключив все внимание на Прошку.

– А тебя, отрок, батюшка кличет, разговор к тебе у него. Серьезный.


Я потому и решила начать свой бизнес, что надоело быть простым исполнителем. К счастью, необходимость проявлять инициативу уже давно не повергала меня в священный ужас и трепет. И заставить могла кого-то выполнить обязанности, и, если потребуется, настоять на своем. Мама хотела, чтобы я в медицину пошла, но мне-то совсем иная специальность была по душе. Я уперлась и сделала по-своему, о чем еще ни разу по-настоящему не пожалела. Тем паче сейчас, когда вдруг пригодились все знания по средневековой русской культуре и искусству. Знать бы наперед, что так выйдет, грызла бы науку еще глубже и упорнее.

Дворня поглядывала на меня свысока, но Тихого здесь побаивались не на шутку, а потому меня не задирали пока.

«Соберись! Немедленно! – приказала я сама себе. – Соберись и заставь себя уважать. Они же еще ничего про зеркало и остальную чертовщину не знают, надо пользоваться моментом. Покажи, что ты имеешь право немного покомандовать. Давай, не будь размазней!»

И я целеустремленно двинулась прямиком к тиуну – управляющему усадьбой. Вислоусый дядечка пребывал как раз в том размягченном состоянии воли, когда опасность быть повешенным на воротах уже миновала, а уверенность в собственной власти изрядно пошатнулась. Поэтому звонкое приветствие и обращение «добродей» пришлось как нельзя кстати. Тиун Василий выслушал просьбу внимательно, кликнул двух щекастых молодцев, чтобы те сундуки господина Тихого сильно далеко не уносили, потому как в самое ближайшее время гость боярский намерен покинуть Новгород, скатертью ему дорожка.

– А ты кто такая будешь, красавица? Как тебя звать-величать?

– Я служу господину Тихому и зовусь Кэтрин.

Управляющий сразу же насторожился, словно я по-змеиному зашипела.

– А ты вообще крещеная? Христианка ли?

– Да, да, христианка! – закивала я и на всякий случай добавила: – Истинный крест!

И тут же сообразила, что не помню, сколькими пальцами делали крестное знамение в шестнадцатом веке, отчего в разговоре получилась некрасивая заминка, дающая тиуну повод заподозрить неладное.

– А ну-ка, докажи! Перекрестись!

«Слева направо или справа налево? Двумя или тремя?» – всполошилась я и, стараясь не акцентировать внимание на количестве пальцев, быстренько перекрестилась справа налево.

«А если даже ошибусь, то сид не даст на костре сжечь. Или что тут делают с еретиками?»

Но Василий остался доволен увиденным. И даже посочувствовал:

– Тяжело небось у нехристя на службе? Не обижает? Вижу, что сережками и бусами увешал, но так, может, это напоказ, а за закрытой дверью лупцует почем зря? Или склоняет отречься от веры Христовой?

Вот уж чего Диху не делал, так это не интересовался религиозными взглядами своего «домашнего питомца». В чем я поспешила заверить богобоязненного управляющего.

– А то смотри, девка! Тихий, он не всегда таким тихим был. Говорят, во времена матушки Марьи Семеновны буянил хуже лешего.

О чем о чем, а о былых «подвигах» моего сида я послушала бы с удовольствием, но тут прибежала сенная девка и передала его приказание явиться немедля.

– Иди-иди! – заторопил Василий. – Нечего нелюдя злить.

Видимо, случалось и ему попадать под горячую сидову десницу.

А Диху между тем томить себя ожиданием не собирался, потому как, стоило замешкаться, тут же по мою душу прислали еще одну сенную девушку. Мерзавка улучила момент, с силой толкнула меня в спину, и я чуть не впечаталась носом в грудь сида.

– Экая ты неуклюжая, Кэти, – буркнул он. – Идем со мной.

И крепко-накрепко, точно клешнями, прихватив за плечо, нелюдь поволок меня в хоромы к боярину. Как обычно, ничего толком не объяснив.

Впрочем, в неведении я оставалась недолго. Несложно догадаться, чем таким важным собираются заниматься хозяин с гостем, сидя за столом, плотно уставленным всевозможными разносолами.

– Девку-то зачем опять притащил? – недовольно хмыкнул Иван Дмитриевич, покосившись на меня, старательно пытавшуюся притвориться невидимкой. – Хотели ж нормально посидеть напоследок, без баб. Когда ведь теперь увидимся!

– Может статься, что никогда, – пожал плечами сид, вытаскивая меня из-за спины и ногой пододвигая скамеечку. – Она будет молчать.

«Буду молчать. Как рыба», – согласилась я, утвердительно кивая.


Диху удобно устроился в кресле италийской работы, мимолетно погладив обивку и одобрительно выгнув бровь, дескать, красиво живешь, дружище. От острого взгляда потомка Дану не ускользнула ни дорогая посуда в поставцах, горделиво расставленных вдоль стен, ни голландские изразцы печи, ни прочие приметы роскоши. Массивная бронзовая люстра, например. И канделябры тоже.

– Хм… уютненько, – оценил сид мастерство флорентийских мебельщиков и венецианских чеканщиков, кивком указав собственности на место у своих ног, где та незамедлительно и пристроилась, с непривычки съежившись на скамеечке. – Что до девушки, то мне ее надобно получше кормить, а все эти закуски мы вдвоем все равно не осилим. Стол-то у тебя ломится, друг мой. Что это там, икорка?

– Осетровая, – подтвердил боярин. – А вон там, в плошечке – из сижка свеженького. Испробуй-ка.

– Успеется. – Сид деловито собрал на блюдо понемногу того, немного сего и поставил на пол рядом с Кэт. – Вот, убедился? Она будет есть и молчать, и довольно о ней. Выпьем лучше.


Ни дать ни взять – кошку угощал. Я и сама так делала, когда трехцветная Баська садилась этак томно возле ножки табурета и умильно глядела на меня в ожидании подачки с хозяйского стола. Намерения у Диху на первый взгляд казались самыми добрыми, но кто знает, что он там еще задумал. Не производил сын Луга впечатления человека последовательного.

Корецкий покряхтел, собственноручно разливая по кубкам золотистый хмельной мед. Чокнулись. Диху выпил половину и, не глядя, протянул мне свой кубок.

«Как так можно с живым человеком обращаться? – кричало во мне оскорбленное современное воспитание, потрясая в воображаемом кулаке Декларацией прав человека. – Да как он, этот приблудный ирландский языческий божок, смеет?» Но вовремя вмешались здравый смысл и не менее здоровое чувство самосохранения, напомнив о купчей, избавившей меня от участи сенной девки.

«В людской, рыбка моя, тебя только и ждут. Вместе с Декларацией и Конституцией», – сказали они, но вкус невиданных в цивилизованном мире деликатесов с боярского стола все равно не изгнал горького привкуса унижения.

– А это, на стене? – Сид продолжал осматривать помещение. – Неужто… Марья Семеновна?

Небольшая картина в стиле эпохи Возрождения смотрелась на разрисованной цветочным орнаментом стене немного странно, но возвышенная, строгая красота женщины, изображенной на ней, заслуживала увековечивания.

– Признал? – усмехнулся Иван Дмитриевич, полуобернувшись, чтоб тоже глянуть на картину. – Она, голубушка, Марья-посадница. Италиец писал, этот, как его…

– Беллини, – тихо молвил Диху и медленно кивнул, отводя глаза. – Да, узнал. Очень похожа.

«Джованни Беллини?» – мысленно охнула я.

Марья-посадница в исполнении знаменитого художника венецианской школы походила на одну из его многочисленных мадонн, этот стиль ни с чем не спутаешь. Мир, в котором Джованни Беллини запечатлел для потомков новгородскую женщину, мне определенно нравился.

– Как живая бабуля, – подтвердил боярин. – Содрал, конечно, этот Беллини с нас с Мишкой – собор можно было расписать! Однако ж до чего хороша получилась! Скажи?

– Скажу, – кивнул сид и, отобрав у меня кубок, залпом допил мед. – Хороша. Она такой и была.

– Вспоминала тебя давеча бабуля-то, – остро глянув на слегка порозовевшего гостя, заметил Иван Дмитриевич. – Вот ведь память! Шутка ли – скоро девяносто второй годочек стукнет, а все бодра духом и разумом чиста. Правда, из покоев уже редко выходит… Ты бы навестил ее, Тихий.

– Ни к чему это, – помолчав, ответил сид. – Ни ей, ни мне. Давай, что ли, за здравие Марьи Семеновны Корецкой, – и подставил кубок под золотую струю из кувшина. – Редкая женщина, действительно редкая. Уж поверь, я знаю.

Снизу, со скамеечки, было хорошо видно, как горестно дрогнули губы сына Луга.

«А ведь он же бессмертный, как все сиды. И у них с Марьей Семеновной что-то было. Когда-то».

– Ты-то знаешь, кто ж спорит, – покивал боярин. – Кому ж знать, как не тебе, Тихий.

– Осторожней, Айвэн, – прошипел Диху. – Лучше бы тебе даже и не думать в эту сторону.

От этого утробного, грозного, почти драконьего шипения я невольно втянула голову в плечи. Так летней ночью рокочет где-то за горизонтом далекая гроза, ворочается за тяжелым пологом облаков неимоверная природная силища, грозя ничтожным людишкам смертью и разрушением.

– А я что, я ж ничего такого… Говорю, ежели б не ты, кто знает, как бы оно все повернулось тогда-то, с князьями. Что московский, что тверской – оба были волчары, до чужих закромов охочие. Не говоря уж о литвинах. Ты закусывай давай, Тихий, а то ишь, вызверился на меня, будто я непотребство какое говорю.

«Ох, не зли его, боярин, ох, не зли», – хотелось шепотом попросить разудалого Ивана Дмитриевича, гуляющего сейчас по лезвию ножа. Была бы я всамделишней кошкой, распушила бы хвост, честное слово.

– Хватит о женщинах, – буркнул сид. – Не лучший выбор для застольной беседы.

– Хватит, так хватит, – покладисто кивнул Корецкий. – Вот не пойму я, Тихий…

– Мм?

– Хороша рыбка, а? Так вот, не пойму я никак, с чего это ты вдруг этаким благодетелем заделался. Бабку выручил – это одно, все-таки женщина достойная, вдовая к тому же…

– Айвэн!

Я готова присягнуть, что мой господин нелюдской национальности по-звериному прижал уши. И оскалил зубы, точь-в-точь рявкнувший на зарвавшегося переярка волк-вожак.

Боярин осклабился, утирая рукавом капли меда, оросившие его лицо, когда разъяренный сид шарахнул по столу кулаком, заставив подпрыгнуть кубки и кувшины.

– Эк ты грозен! Но мы-то с Мишкой ничем твоих благодеяний не заслужили. Ведь не ради же того, чтоб я тебе когда-нибудь эту ледащую подарил, – Иван Дмитриевич ткнул пальцем в мою сторону, – ты мне столько раз услужил изрядно. Вовек не расплатиться было бы, ежели б ты вдруг счет предъявил. А?

– Рыбка и впрямь хороша, – отозвался Диху, будто и не давал только что волю гневу. И небрежно меня по макушке потрепал. – И с девицей ты мне угодил. Так к чему расчеты, Иван?

«Интересно, надо мне сейчас муркнуть для подтверждения, так сказать, статуса или обойдется?» – мрачно подумала я.

– Э, нет, разобраться надо! – упрямо гнул свое Корецкий, наливая еще по одной. – Сам же говорил столько раз, что ваше племя людей на дух не переносит. Дескать, одно только беспокойство от нас и миру разорение.

«А ну-ка, ну-ка?» – безмолвно полюбопытствовала «ледащая» вслед за боярином.

– Так и есть, – пожал плечами сид. – Пользы от вас не больше, чем от вшей. Ну, или, скажем, от мотыльков. Да, мотыльки лучше: кусать не кусают, но под руку лезут.

На деле же легкая ладонь надменного сына ирландских богов трепала мою косу без всякого спроса и разрешения. С другой стороны, разве люди спрашивают кошек, хочется ли тем, чтобы их гладили?

«Эх, сейчас бы мне когтищи, как у Басеньки. Я б тебе показала «мотылька»!»

– Ну, так почему?! – взвыл боярин. – Хоть убей, не пойму, какая тебе-то печаль, ежели мошка вроде меня в тенета залипнет? Что за резоны помогать?

– Я так хочу. – Диху снова дернул плечом. – Это причина.

– Недостаточная.

– Для меня вполне достаточная. Единственная причина, Айвэн. Мои желания. – Сид окончательно растрепал мою косу и теперь задумчиво чесал меня за ухом. – Ну-ну, не хмурься, друг мой. Я же нечисть, забыл? Мне все равно, творить добро или зло. Все зависит от… – он прервался на долгий глоток, – от обстоятельств. И личных симпатий.

Правду говорил и, как говорится, ничего, кроме правды. Я чувствовала. И словами не передать и не объяснить, отчего вдруг взялась такая уверенность. Но все, что бы ни сотворил, как бы ни поступил Диху, сын Луга, он всегда сделает только по собственному хотению. И нет никаких иных причин.

– Значит, повезло нам с Мишкой, что мы такие симпатяги, – хмыкнул боярин.

– А другим не повезло. – Диху подмигнул. – Будь доволен и здрав, Корецкий, и не хмурься ради твоего воскресшего Бога.

– А ведь ты не вернешься, – вдруг грустно промолвил Иван Дмитриевич. – Уедешь – и с концами.

– Если все сложится так, как я надеюсь и желаю, – мурлыкнул сид, жмуря зеленые кошачьи глаза, – то причин и дальше скитаться по вашему миру у меня и впрямь не останется. Выпьем за это. Пожелай мне удачи, Айвэн.

Я перестала жевать сочащийся нежным жирком севрюжий кусочек и насторожилась.

– Удачи, – вздохнул Корецкий. – По самому ведь краешку ходишь, дух нечистый. Не оступись, гляди. А то ведь по тебе и панихиду не заказать, по нехристю.

– Да уж! – Тот хохотнул. – Это все равно, что… как вы это говорите? А! За черта свечку ставить! – В три долгих глотка осушив очередной кубок, заметил: – И мед у тебя тоже хорош, боярин.

Смешок у Диху вышел дребезжащий, пьяненький такой. Немного, оказалось, надобно грозному сыну Богини Дану крепких русских медов, чтобы окосеть.

«Чай, это тебе не «Гиннесс» какой!» – Я ни с того ни с сего бесшабашно возгордилась, хотя мне самой хватило пары глотков.

– Да уж не плох, ежели поглядеть, как ты им налакался, Тихий, – проворчал хозяин. – Эй, говорил же тебе, чтоб закусывал! Вот беда с этими инородцами, что людь, что нелюдь, а пить все одно не умеют. Девка! Как там тебя… Катька! Не видишь, господин лыка не вяжет? Сведи его в горенку да спать уложи, а то еще буянить начнет, чего доброго.

Я подставила плечо под руку сида и повела его, глупо хихикающего, в спальню. Правда, с первой попытки увести Диху не удалось, упирался он, желая допить из кубка. Вторая тоже успехом не увенчалась, но уже по моей вине, не сразу вспомнилось, что свет в тереме надо с собой носить в виде свечи, иначе на лестнице можно шею свернуть впотьмах. И только с третьего захода ирландского нелюдя удалось довести до кровати без приключений.

Так мне сначала думалось, а на самом деле все приключения были впереди.

Диху с хихиканьем упал на постель, и казалось, что вредный сид сразу же задрых. Медовуха выбила из седла. Бывает! Теперь самое время осторожненько, на цыпочках…

– Куда это ты? – осведомился Диху, развалившийся поперек кровати. – А разувать хозяина кто будет?

Меня так внезапно застигли врасплох, что я едва на месте не подпрыгнула.

«Тьфу! Чтоб тебя, гад!»

Но моя досада испарилась, как капля воды на сковороде. До того злые и трезвые были глаза у сида, а еще по-плохому веселые.

«Боже мой! Да он же мысли мои читает!»

– Кыс-кыс-кыс… – и пальцем к себе поманил.

– Шутить изволите, барин? – как ни в чем не бывало, пробормотала я.

«Крестьянка, а крестьянка, а у тебя бабушка есть? Сиротка, значит!» – тоже мне вспомнилось чрезвычайно некстати.

Сид, мысли эти прочитав, этак многообещающе подмигнул лукавым и почти кошачьим глазом:

– Еще даже не начинал. Видишь ли, Кэт, мне так редко выпадает случай безнаказанно повеселиться, что упускать его я не намерен. Ну? Запри дверь и делай, что велено.

Медовуха – штука подлая. Пьется, как компотик, без меры и контроля, а потом – бац! Первыми предательски отнимаются ноги, голова же остается на диво трезвой и светлой. Неосторожного дегустатора страшно тянет на всяческие размышлизмы, которые рано или поздно обязательно скатываются в эротику. Осуществить же любвеобильные планы мешают… Правильно! Бастующие ноги и общая рассеянность внимания. Такой вот круговорот медовухи в природе и организме. Сид покамест полулежал и менять положение не собирался. Похоже, что и его подкосило коварство исконно русского напитка. Но, с другой стороны, он и человеком, строго говоря, не являлся. Поэтому я изо всех сил тянула время, не торопясь исполнять приказание; топталась, мялась, хмыкала, а попросту натурально отлынивала.


– Плохая кошка, – ухмыльнулся Диху и погрозил пальцем. – А если так?

Хмель вовсю гулял в крови сына Холмов, а потому колдовство получалось легко и почти бесконтрольно. Как чихание. Вот только нацелиться на дверь удалось не сразу: рука подрагивала и собственное хихиканье мешало. Однако со второй попытки нетрезвому сиду удалось прищелкнуть пальцами. Хлоп! – и дверь сама собой захлопнулась. Наконец-то. Ну, может, только самую малость громче, чем следовало.

Она так потешно взвизгнула, что Диху хрюкнул от смеха.

Давно он так не забавлялся. Невольница в испуге заметалась по горнице. Волшебство, даже такое простое… особенно такое простое, внушало трепет. Сид приподнялся на локте, чтобы получше насладиться зрелищем. Настроение у него дошло как раз до той степени хулиганства, когда прямо-таки распирает совершить какое-нибудь непотребство. Либо кошке к хвосту бубенчик привязать, либо девке юбку на голову завернуть. Кстати, о юбках…

– А так даже забавней, – отметил Диху и снова повел пальцами.


Моя растрепанная коса расплелась окончательно. Сама по себе! А руки без всякого участия воли потянулись снимать летник.

– А может, не надо? – жалобно проскулила я. – Ну, пожалуйста! Вы же эльф!

Последний аргумент произвел ужасающее впечатление, прямо противоположное тому, который я ожидала.

Расшалившегося бессмертного бражника словно ведром ледяной воды окатили. Эффект был как с пресловутым мартовским котом: вздыбленная шерсть, прижатые уши, выпущенные когти и злобное шипение.

– Кто?! – вызверился сид, оскалив некрупные острые зубы. – Как ты меня назвала, девушшшка?

Оскорбление было столь велико, что он не нашел подходящего ругательства в ответ. Эльф! Подумать только! Эта маленькая вошь посмела… Последний глупец, осмелившийся обозвать потомка Дану этой человечьей кличкой, подыхал достаточно долго, чтобы поблагодарить всех своих богов за то, что родился все-таки смертным. Потому что умер в конце концов. Иначе…

Диху сын Луга не просто разозлился, он стр-р-рашно разозлился. Инстинкт самосохранения сразу подсказал мне, что кроется за яростным блеском расширенных зрачков и бледностью губ, поэтому объяснять про английского писателя Толкина и книгу «Властелин колец» мне расхотелось сразу. Как отрезало.

– Ну… у нас сидов так иногда называют. – Я честно попыталась вывернуться. – У нас. В моем мире. Путают, наверное. Я не хотела вас обидеть, мой… господин.


Сквозь звон в ушах и собственный гнев Диху не сразу расслышал, что она там лепечет. Показалось сперва, что маленькая дрянь просто разевает рот беззвучно, как рыба. Но когда смог все-таки различить ее жалобный писк, волна ярости уже отступала, обнажая холодный песок язвительного веселья, в котором не было ничего человеческого.

– Ты пытаешься испортить мне забаву, – процедил сид. – Плохая кошка.

И, смерив ее злобным взглядом от макушки до пяток, приказал:

– Раздевайся. Сама. А будешь ломаться, заставлю сделать это медленно и приплясывая. Рубашку можешь оставить. А потом, – показал пальцем на свои сапоги. – Поняла?


Жалобно поскуливая от страха и злости, путаясь в рукавах и подолах, я разделась до рубашки. Которая, спасибо примитивной средневековой технологии, была достаточно взглядонепроницаемой.

Впрочем, сидскому зрению грубая ткань, похоже, нисколько не мешала.

Боже мой, как же мне было противно и жутко – до дрожи в коленях, до рвоты.

Впрочем, такая немудреная забава быстро приелась сиду. Он задумчиво на меня посмотрел, сморщил нос и спросил как бы между прочим:

– Кстати, а что все-таки означает «ледащая»?

– Иван Дмитриевич, должно быть, полагает меня слишком худой, чтобы считаться здесь красивой, – чопорно молвила я и немедленно перешла в тактическое наступление: – Ну? Ногу сюда давайте, буду сапоги снимать.

Резкая смена темы, по идее, должна сбить с толку.

– Много он понимает в женщинах, этот Айвэн, – хмыкнул Диху, вытягивая ногу. Похоже, касательно разувания это была не издевка, а необходимость. Самостоятельно избавиться от сапог сид, наверное, мог, но для этого ему пришлось бы изгонять опьянение, а вместе с хмелем – и беспечную легкость, которую дарил мед. И ради чего, спрашивается? Не ради же меня? Иметь же дело с трезвым и злым сидом мне совершенно не хотелось.

– Чтоб ты знала, в этом мире эльфами Народ Холмов зовут только те, кто ищет ссоры. Хочешь со мной поссориться? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Нет, не хочу! – честно заверила я, отбрасывая снятый сапог и принимаясь за другой. – Но я ничего дурного не имела в виду, так и знайте. Я просто хотела сказать, что вы благородный… э… сид и не станете делать ничего… э… недостойного в отношении зависимой от вас девушки.

Спич в стиле романов Вальтера Скотта удался на славу, решила я, глядя в изумленные глаза хозяина.

– С каких пор возлечь с девой считается недостойным? – расхохотался сид. – Что там у вас за мир такой? Или ты имела в виду другое? Я должен перевести, да? «Дяденька сид, а ты меня изнасилуешь? Вот прямо сейчас?» – передразнил он меня. А потом добавил доверительно: – Не обольщайся, милая Кэт. Сегодня – вряд ли, хотя, конечно, это как пойдет… Но связываться с вами себе дороже. Не отвязаться же потом. – И принялся загибать пальцы, перечисляя: – В Холмы ее забери, дар вечной юности дай, золотом осыпь… Было бы, право, за что!

Фырканье Диху сделало бы честь любому жеребцу, однако чуткое ухо могло расслышать за показным презрением горький личный опыт.

– Ну-ка, помоги теперь снять этот кафтан или как его…

«Ну вот! Так всегда! Теперь этот наглый гад еще и в домогательствах обвинит!» – обиделась я, но кафтан сняла уже безоговорочно.

– И рубаху теперь, – продолжил руководить процессом собственного раздевания Диху. – Коварная медовуха! Я могу протрезветь, но не хочу. И протрезвев, стану злым. Не вынуждай меня злиться, Кэт.


Неумелые и робкие движения невольницы доставляли больше неудобств, чем удовольствия, однако надо же ее как-то учить! Ничего, скоро привыкнет и наловчится разоблачать господина шустро и беспрекословно. Спать в одежде, когда вся кожа зудит от наливающихся магией узоров Силы, по меньшей мере неудобно. Все равно, что прилечь на муравейнике. Диху скосил глаза на свою руку и хмыкнул. Ну, так и есть. Татуировка, точнее, то, что только казалось татуировкой, не просто стала видимой, но и зашевелилась, расползаясь по телу диковинным плетением светящихся линий. Хорошо, что никто больше не видит, кроме этой… домашней зверушки. Плохо, что и она видит. Впрочем, может, ей это как раз на пользу пойдет? Чтобы поняла, наконец, с кем имеет дело.

Невиданное зрелище заворожило так, что я и думать забыла о домогательствах, а также о перспективе «возлегания с девой». Напротив, заторопилась избавить это… дивное существо от злополучной рубахи. Кожа сида отчетливо переливалась всеми оттенками золота. Это было… было прекрасно.

В этот момент все наносное, все чуждое и человеческое слетело с Диху, как листва. Сын, истинный и настоящий сын Богини Дану только притворялся человеком, а на деле… Он был чистым пламенем, костром волшебной Силы, от которого невозможно глаз отвести, и даже помыслить невозможно, чтобы уйти куда-то или, боже упаси, забыть.


От девы-эмбарр прянуло такой волной восхищения, что соблазнить ее сейчас вышло бы проще, чем сплюнуть. Видно же, что на все готова: хоть ноги целовать, хоть исполнжденные девы пыхтят над ухом.

Вздохнув, Диху обхватил ее за талию и потянул к себе под бок.

– Иди сюда, Кэт.


И вот как, скажите на милость, тут было устоять? Нет, ирландских дев, возлегших с Детьми Холмов, очень даже можно понять. Ирландские девы точно знали толк в мужчинах…

– Сейчас научу тебя правильно мурлыкать, кошка Кэт, – усмехнулся сид мне в ухо. Ухо полыхало, ибо, честно скажу, «собственность» явно ожидала иного развития событий. Но вместо любовных ласк Диху просто замурчал, поглаживая мне спину и шею дыханием щекоча.

О-ой! В тот же миг я превратилась… пожалуй, именно в кошку. Мягкая шерстка, чувствительные длинные вибриссы, острые когти в мягких лапках и нервно подрагивающий хвост – вся как есть кошка. И на уме остались только полные приключений сумерки, вкусная сметанка, хранящаяся в клети, теплые мышшшки… И сладостное предвкушение долгой ночной охоты.

– Это был урок номер два, – отрезвляюще промолвил сид, отстраняясь. – Прежде думай, а потом говори. И только если уверена. – Он повернул меня лицом к себе и подмигнул. – А то поплывем мы с тобой в Норге, и ляпнешь ты там при дворе про эльфов… И придется мне выходить на поединок, чтобы конунг альфар не скормил твой язык троллям. Я же не могу допустить, чтобы моей Кэт навредили. Моя Кэт хорошшшая, послушшшная…

Завораживая и успокаивая голосом, сид начал гладить меня по волосам, усыпляя.

– Спи, Кэтрин. Если луна мне не врет, сегодня тебе ничего не грозит, – и усмехнулся. – Может, в другой раз.

Обещанное «возлегание с девой» откладывалось, по всей видимости, на неопределенный срок. Было даже чуть-чуть обидно.

– Но почему? – сонно поинтересовалась я.

– Забеременеешь, – спокойно разъяснил соблазнитель и добавил очень как-то по-человечески: – Оно мне надо? Спи. Завтра отправлю тебя по лавкам. Купишь себе чего-нибудь. Может, станешь повеселее? – И по носу щелкнул.

И я, не успев смутиться или возразить, в ту же секунду уснула, упав лицом в подушки.

Снились мне ночные гуляния по причудливо изогнутым крышам, океан запахов и большая-пребольшая желтая луна, висящая, как ни в чем не бывало, над спящим городом, и широким Волховом, и над всем огромным миром.


Глава 4 «Никто не скажет, будто я тиран и сумасброд» | Кошка колдуна | Глава 6 «Не платье красит человека»