home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

«Мой милый котик, будь повеселее…»

Диху

Дети Холмов в принципе способны ограничивать себя в желаниях, но как же они этого не любят! А уж если речь зашла не об обычной блажи, а о почти физической потребности, вроде гейса – быть, присутствовать и, если не касаться ежесекундно, то хотя бы наблюдать – о, тут дивные обитатели иного мира дадут фору самому капризному инфанту! И сколько бы ни причитала Марфа-ключница, как ни ругала ругательски похабника и поганца, на котором креста нет и в ком совести днем с огнем не сыщешь, сид только глазом зеленым сверкал да шипел не по-людски, а из горницы вон не шел. Даже морду не отворотил, паскудник, когда Марфа вертела сомлевшую пришелицу, будто соломенную куклу, облачая в приличную юной девице рубаху. Широкая спина ключницы, впрочем, заслоняла не только бедную девку, но и всю кровать, однако где ж это видано, чтоб колдун чужеземный в честном тереме рассиживался? Но этому поганцу хоть бы хны. Пауком забился в самый темный угол, откуда неотступно и ревниво следил за каждым движением Марфы, и никакие увещевания на него не действовали. Впору бы Ивана Дмитриевича кликнуть, чтобы гостя своего нечистого к порядку призвал, однако боярин высказался вполне определенно: чужачка эта – заморскому ведуну честно купленная раба, и пусть он ее хоть голой за лошадиным хвостом потащит, все равно будет в своем праве.

Но Марфа тоже упрямой уродилась, а потому, раз такое дело, решила: колдун или нет, а пока она, ключница бояр Корецких, бесовскими чарами не околдована, никакой похабник девку под ее присмотром не спортит. За порогом – пожалуйста, а в доме – ни-ни! Возмущение честной женщины зашло так далеко, что она даже пренебрегла всеми прочими обязанностями, оставив дворню без пригляда, но из горницы не уходила, покуда этот прыщ заморский тут глазищами своими лупал.


Катерина

Редко кому в жизни не доводилось просыпаться от сильного всепроникающего запаха. Положим, воскресным утром ты дрыхнешь без задних ног, видишь десятый сон, и вдруг включается нос. Бац! Запах жареной картошки вытаскивает из кровати лучше всякого будильника. Так вот со мной то же самое случилось. Только без жареной картошки.

Проснулась я от навязчивого запаха, больше похожего на ядовитый дым. Аж глаза заслезились. Тут и мертвый бы воскрес. Закашлялась, откинула в сторону тяжеленное одеяло и осмотрелась по сторонам, стараясь при этом не дышать носом.

– Эй, кто-нибудь здесь есть?

Вероятно, если бы из комнаты вынести все сундуки, комоды, ларцы и лавки, а также ковры, покрывала и скатерти, то места хватило бы для двух билльярдных столов. А так женщина в сарафане и душегрее, явившаяся на зов, едва протиснулась поближе к небольшой горе из всевозможных тюфяков, на вершине которой я почивала. Не хватало только горошины, как в известной сказке.

– Доброе утро, – сказала я пышной во всех возможных местах тетечке.

Уж больно пристально она меня изучала. Внимательно и весьма неодобрительно рассматривала с головы до ног, будто подозревала в чем-то нехорошем.

– Меня зовут Екатерина, а вас? – попыталась я мило улыбнуться.

– Здрасте, коль не шутишь, – степенно ответствовала дама. – Марфа Петровна я. Ключница.

Еще несколько долгих минут мы молча таращились друг на друга. А посмотреть было на что: сарафан, душегрея и шапочка, покрытая платком, которые носила ключница, даже неискушенном взгляду говорили о многом. Например, недвусмысленно намекали на то, в какие суровые времена меня угораздило попасть.

– А скажите, какой сейчас год?

Идиотский вопрос, конечно. Но куда деваться-то, если сейчас он для путешественницы по Зазеркальям наиболее актуален?

Марфа Петровна приподняла бровь удивленно, но утолила мое любопытство:

– Семь тысяч тридцать восьмой от сотворения мира.

– О-ой… – только и смогла выдавить из себя я, познавая на личном опыте значение басенного выражения «в зобу дыханье сперло».

– Одна тысяча пятьсот тридцатый год от рождения Иисуса Христа, если тебе так понятнее будет, – неожиданно встрял в разговор притаившийся в уголке Сидоров. То есть не Сидоров, а Диху сын Луга. Тот самый, который вчера официально стал моим хозяином, в моем же присутствии подписав купчую. Тот, который посредством волшебства научил меня понимать местный язык.

– Здравствуйте… э…

Сказать, что я его боялась – ничего не сказать. Это был всепоглощающий ужас смертного существа перед непостижимыми умом силами и сущностями, который никуда не девается, даже когда вокруг компьютер на компьютере и Всемирной паутиной погоняет. Этот страх всегда таится внутри и никогда не будет окончательно изжит. Дети богини Дану, если судить по фольклору, милосердием и человеколюбием не страдали никогда. Можно, конечно, не верить в предания старины глубокой. Но вот же он – настоящий сид – прямо передо мной, живой и во плоти, и колдует, как дышит. И лучше с ним не ссориться.

Только как мне теперь его называть прикажете? Мой господин?

А пока сид со странным выражением лица пялился на новоприобретенную живую собственность, она, то есть я, лихорадочно пыталась определить, во время чьего царствования происходит дело. Курс российской истории, как это водится, оставил после себя множество плохо упорядоченных знаний.

«Так! Тысяча пятьсот – это шестнадцатый век. До тысяча шестьсот двенадцатого года, до Смутного времени еще почти сто лет, – рассуждала я. – Бориса Годунова еще точно нет. А до него был Иван Грозный. Так? Так. Умер он в старости, лет в шестьдесят. Значит, в тысяча пятьсот тридцатом году… он уже родился или еще нет?»

Да, невероятным напряжением всех извилин я таки вспомнила не только отчество Ивана Грозного, но и порядковый номер его папаши.

– Сейчас ведь в Москве правит царь Василий? – осторожно спросила я.

– Где-где? – удивленно переспросила ключница, до сего момента благоразумно помалкивавшая. – Кто-кто? У тебя, девка, часом, не горячка? Какой еще царь? И чего он в дремучем захолустье забыть успел?


Диху решил протянуть пришелице спасительную руку. Прежде чем она своими речами окончательно убедит добрую Марфу в том, что странная чужачка не только нечистая ведьма, но еще и разумом скорбная.

– Если мне не изменяет память, Москва – это небольшой городок неподалеку от Твери, да? Ничего выдающегося, но ярмарка там неплохая, впрочем… – мурлыкнул сид, решив заодно проверить, до конца ли удалось его колдовство. Если девица поймет и сможет ответить… Начать стоит с латыни, хотя некоторые местные понятия в узкое ложе языка древней империи никак не укладывались. – Великим княжеством Тверским правит князь Александр Михайлович. Во Владимире сидит князь… Ты действительно хочешь знать по имени каждого из русских князей, девушка?

Он не удержался и подмигнул обомлевшей добыче, которая, должно быть, как раз сейчас поняла, что язык цезарей понимает, как родной.


– Погодите-ка…

Удивительно, как только мне сил хватило удержаться от мелодраматического зажимания собственного рта ладонью. И дело вовсе не в отсутствии московских царей, точнее, не только и не столько в этом.

– А как же татаро-монгольское иго? – спросила я заговорщицким шепотом и, кстати, тоже на латыни.

– А, эти… – небрежно отмахнулся сид. – Да, была у них тут заварушка лет этак триста назад, но, помнится, все кончилось грандиозной битвой на какой-то реке, то ли Калке, то ли Угре… А потом глава вашей церкви… – Он нахмурился и уточнил: – Тот, который в Иерусалиме, объявил святой поход. Или это было против турок? Неужто я запамятовал… В общем, о набегах степняков уже давненько ничего не слышно. Хотя в столице их ханства, на Волге, опять же неплохой торг.

Он приглашающе улыбнулся, дескать, расспрашивай, чего уж там. Погладим зверушку по шерстке, раз уж она так забавна. Во всяком случае, именно так я расшифровала его улыбочку. И постаралась не думать о том, что все прелести «неплохого торга» вполне могу испытать на своей шкуре, если… Ох. Белокожие женщины традиционно ценились среди смуглых мужчин. Реши вдруг Диху расстаться со своей… собственностью, судьба моя будет незавидна, это точно. Перспектива оказаться проданной на торге степнякам… Бр-р!

«Я ценная, я ценная, я очень ценная! За меня полтора миллиона предлагали! Если перевести на местные, это сколько с учетом инфляции?»

Правильно твердят умные люди: лишних знаний не бывает. Из века в век повторяют, жаль, не слушает их никто. Кто бы мог представить, что именно сейчас мне пригодится весь вузовский курс отечественной истории! Пройтись бы с этим ирландским товарищем по датам, сопоставить, сравнить, проанализировать…

Когда напротив, на сундуке, уже сидит самая настоящая средневековая женщина, Марфа Петровна, и осуждающе пыхтит при звуках чужеземной речи, остается лишь в руках себя держать. И клясться себе: разведать, что в этом мире к чему, в самом ближайшем будущем.

– Ого! – только и смогла сказать я, попытавшись мысленно прикинуть, как могла бы пойти история, не случись иго.

Не было, стало быть, культурного и экономического отката на два-три столетия назад, не разрушены были основы древнерусской государственности, и связи с Европой не разорваны. И, кстати! Тут-то до меня, наконец, дошло, что здесь Новгородская республика, прекратившая свое существование в конце пятнадцатого века, существует. Отсюда следовал простой и логичный вывод: это другая история! И вообще весь мир другой. Но столь радикальную версию следовало сначала проверить. Я осторожно покосилась на своего собеседника. Ничего в нем не осталось от скользкого господина Дэ Сидорова из моего две тысячи двенадцатого года. Темные волосы отросли и превратились в блестящие черные локоны, странное, чуть асимметричное лицо так и вовсе не могло принадлежать обычному человеческому существу, а эти выразительные яркие глаза… А еще он колдовать умеет! Моя болтовня на двух языках – живое тому свидетельство. Диху, говоришь, сын Луга? Сид из Холмов, а не Сидоров. Да, я оценила игру слов. Славная вышла шутка. Нехорошая догадка, что злополучное появление Диху в моем офисе случилось неспроста, как и все последующие напасти, шевелилась где-то в подсознании, точно ядовитая змея в траве. Слишком много случайностей, не находите? Сиды – они такие, они могут.

– Ага… Значит, монгольского ига не было, Москва – скромный городишко, Иерусалим до сих пор под властью христиан, Новгород – республика. А… мм… Турция есть? В смысле, – я быстро исправилась, – Османская империя?

Почему так важна вдруг оказалась для простой русской девушки судьба Турции, я не смогла бы объяснить даже под пытками. Может быть, потому что разворачивающаяся перед мысленным взором картина совершенно иного мира потрясла мое воображение? Из каких-то сокрытых и до сих пор ни разу не задействованных нейронных связей в мозгу лезла сплошным потоком информация – и тут же подвергалась переосмыслению.

«Стоит, следовательно, на днепровском берегу не тронутый монголами Киев, процветает Тверь, и Новгородская республика не разгромлена московским царем. И никакого Ивана Грозного нет. И, похоже, уже не будет опричнины и всяких средневековых ужасов. Ух ты!» – неожиданно обрадовалась я. Все-таки, как ни крути, а русскому человеку никогда не безразлична судьба его Родины, пускай даже в каком-то перпендикулярном мире с его альтернативной реальностью. Нет, ну правда, должно же России повезти с историей хотя бы и в иной реальности, верно?

Сид улыбнулся по-кошачьи сладко.

– Откуда же возьмется Османская империя, ежели Византийская жива-здорова? И правит в Константинополе боголюбивый император Алексей Палеолог. Новгородская же республика управляется посадником Корецким Михаилом Семеновичем, нашего доброго хозяина двоюродным братом.


Но экскурс в политическую историю пора было заканчивать. Слишком уж дикими глазами смотрела на все это непотребство боярская ключница, да и сама девушка… Излишнее просвещение вредит женщинам. Во всяком случае, так считают люди, а именно среди них, как ни печально, придется провести сиду и его добыче ближайшее время. Пришелицу надо предупредить, иначе с глупой девчонки станется начать расспрашивать не только господина, но и всех остальных.

– Впрочем, не забивай себе голову всеми этими мыслями, девушка. Насколько я знаю ваше племя, от тебя никто не ждет глубоких рассуждений. На самом деле будет лучше, если ты вообще не станешь открывать рот без нужды. Людям не нравится, когда их самки слишком болтливы, уж и не знаю почему.

Ни слова лжи не сорвалось с уст Диху, однако его имущество вдруг обиделось. Вот и пойми их!


Столь откровенный мужской шовинизм в исполнении настоящего волшебного сида меня расстроил. Обидно, черт возьми! Самкой обозвал и радуется.

– А вы-то сами… откуда здесь взялись? – политкорректно начала я, но потом решила не юлить и спросить напрямую: – Я, кстати, так до сих пор не поняла, как вышло, что сначала вы ко мне в офис явились с пачками денег, а потом через зеркало затащили в параллельный мир? Кто вы вообще такой? И зачем я вам понадобилась тогда и сейчас? Немного честности не помешает, верно?

– А зачем? Зачем тебе честность? – нахмурился сид. – То, что я не принадлежу к смертному народу, ты и так видишь, а имена даются не для того, чтобы трепать их, как хоругви на ветру. Я тебе милость оказал, назвавшись, но это не значит, что ты имеешь право звать меня по имени.

– Это еще почему?

– Какую часть слова «собственность» ты не расслышала, девушка? – отчеканил сид.

Вот теперь я обиделась уже по-настоящему. Ах вот как он заговорил! К смертным он не принадлежит! Так что, теперь можно их… нас оскорблять?

Но огрызаться или, чего доброго, ругаться я не рискнула, памятуя, что вокруг все ж таки Средневековье. За строптивость могут запросто избить. Пришлось ограничиться демонстрацией обиды в виде поджатых губ.

– А дозволено ли собственности наконец-то одеться или так в рубашке и ходить прикажете?

– О! – Диху развел руками. – Так ведь я тебя не держу, маленькая смертная самочка. Если ты не хочешь моей защиты, что ж! Ступай себе. Не обессудь только, но прежде я заберу назад те знания, что вложил в твою маленькую головку. Да, и рубашку, кстати, тоже. Поглядим тогда, далеко ли ты уйдешь от порога этой комнаты. Рискнешь?

И зубы показал, откровенно забавляясь. Ну не бить же ее, в самом деле? А припугнуть надо. Иначе не успеешь оглянуться, как это растерянное дитя со свойственной их породе живостью начнет грызть протянутую руку.

Безрадостные перспективы, так кратко и емко обрисованные Диху, открылись предо мной во всей их устрашающей наглядности сразу же, едва лишь слова угрозы слетели с его красивых губ. Даже особо фантазировать не пришлось. Голая и безъязыкая девка вызвала бы нездоровый интерес и в очень гуманном двадцать первом веке, а тут у нас шестнадцатый только начинается, о правах человека никто еще ни ухом, ни рылом. Пришлось мне срочно переплавлять гордыню на почти искреннее послушание. Сид на самом деле мог сделать со мной что угодно: продать, проиграть в кости, убить и при желании съесть.

– Ладно. Но одеться-то можно? – пошла я на попятную.

– Будет неплохо, если ты добавишь «мой господин». Немного вежливости не помешает, а? – Довольный результатом первого урока покорности, сид хохотнул. – Ладно. Эта добрая женщина научит тебя одеваться и присмотрит за тобой. Завтра мы отправляемся в путь. Сначала в Новгород, а затем… – Он мечтательно прижмурился. – Затем… Увидишь.

И ушел не прощаясь, только ключнице бросил:

– Я полагаюсь на тебя, добрая женщина.


Прохлаждаться на женской половине слишком долго – это, даже с точки зрения очень терпимого к выходкам приятеля Ивана Дмитриевича, как-то чересчур. Сид уедет, а боярину с этими людьми дальше жить. Нехорошо вводить в смущение умы боярских людей, разгуливая по родовому гнезду Корецких слишком уж по-хозяйски.

«А с другой стороны, – подумал Диху, – уже за одно то, что я уберу с глаз долой не только приблудную девку, но и пащенка Прошку, семейство Корецких должно быть благодарно. Например, посадник».

По правде, нагулянный от безродной женки мальчишка своим существованием попортил Ивану Дмитриевичу немало крови. Вдовый боярин – фигура крупная, политическая, а при местных строгих нравах побочные дети – это проблема. Тем паче что батюшка откровенно потворствует байстрюку и перед законным наследником явное предпочтение оказывает.

Вот почему Иван и девку отдал почти без торга, и по терему шастать дозволяет. Но злоупотреблять этим не следует. Тем более что приглядывать за своим имуществом сид может и не столь явно. Дар невидимости – врожденная способность всех детей Холмов, и теперь, когда цель достигнута, он не видел причин не воспользоваться преимуществом. Да и девушка, не замечая рядом хозяина, будет вести себя естественней.


– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – гнусным шепотом передразнила я вредного нелюдя.

Безопасности ради сделала я это, только когда он вышел из горницы. Настолько выразительно посмотрела на меня Марфа Петровна.

– Ты бы языком не мела попусту, – предупредила ключница. – С Тихого станется свои посулы исполнить, чтоб ты знала. С этакими злыми глазищами-то.

И не поспоришь ведь. Вроде бы просто глянул искоса, а от льдистой звериной зелени его глаз – аж мороз по загривку.

И чтобы отвлечься от личности Диху, я решила расспросить ключницу о политической обстановке в мире, если так можно выразиться. Марфа Петровна, конечно, не диктор теленовостей, но должна же она иметь какое-то представление о местных реалиях? На деле оказалось, что ничего такого добрая женщина никому не должна, тем паче какой-то ничейной приблуде. Заодно выяснилось, что в тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова такая важная персона, как боярская ключница, доподлинно ведает обо всех запасах, видит всю дворню насквозь и блюдет хозяйский интерес пуще собственного, а остальное ее не касается.

– Не нашего ума это дело, заруби себе на носу, девка! – сурово пресекла крамольные разговоры Марфа Петровна. – Давай-ка обряжайся в человечью одежку быстренько и молча. Недосуг мне с тобой возиться.

Мятые тряпки, извлеченные ею из сундука, меньше всего походили на яркие наряды средневековых боярышень с картин художников девятнадцатого века, но ничего киносказочного я и не ждала. С этнографией я вообще-то на «ты», образование позволяет, однако сейчас эту самую этнику требовалось надеть на себя, причем без всякого нижнего белья.

– А где вещи, которые были на мне раньше? – уточнила я на всякий случай.

– В печке сожгла, – ответствовала Марфа. – И трижды «Отче наш» прочитала. Устраивает?

Кто бы мог подумать, что обычную ночную рубашку будет жалко почти до слез. А уж себя-то как жаль, никакими словами не передать.

Удивительное дело, но, только стоя в растерянности и смятении над грудой чужой одежды, я вдруг целиком и полностью осознала, что со мной случилось нечто воистину ужасное и необратимое, что-то среднее между похищением маньяком-убийцей и автомобильной аварией.

Попав в неприятности, я всегда старалась представить еще более тяжелую жизненную ситуацию. Скажем, теряю я под колесами поезда обе ноги. Вот ужас-то! И в сравнении с участью калеки непогашенный кредит и предательство Даньки кажутся сущими мелочами, не стоящими смертельных переживаний. Последние полгода я только и делала, что твердила себе: «Ты – молодая, живая, здоровая, руки-ноги на месте, какая-никакая крыша над головой есть, так чего скулить? Все как-нибудь образуется. Все будет хорошо».

Вот и образовалось. Чужой мир, чужое время, чужие обычаи. И я всем чужая и мне все чужое. И сам собой напрашивался классический вопрос: «За что мне все это?» Собственно, ответа никогда не существовало. Просто с некоторыми людьми случаются плохие вещи. Вчера жребий пал на Екатерину Говорову, только и всего.

– Не реви, – проворчала Марфа, решив, что я сейчас начну рыдать.

Я не хотела, но слезы сами потекли.

– Слышь, дуреха, не реви, сказала. Ишь, нюни распустила! Кобылища здоровая, а ревет, как дите малое.

– Я не реву, – всхлипнула я и шмыгнула носом.

Однако сочувствовать мне никто не собирался. Не входила жалость к чужой собственности в обязанности домоправительницы. Женщина лишь раздраженно вздохнула и принялась наряжать «бесовскую девку» в христианскую одежду.

– Вот те сорочка! Да смотри, рукав не оторви. Во-о-от! Теперь рубашку держи, – командовала ключница. – Поясом подвяжись-ка.

Мне оставалось только подчиняться. По крайней мере, так я точно ничего не напутаю и Диху не подведу.

– Гляди, какой я тебе летник подобрала. Почти неношеный.

Марфа с гордостью продемонстрировала сильно расширенное к низу платье красно-коричневого цвета с длинными колоколообразными рукавами, сшитыми от проймы только до локтя. Далее они просто свисали до самого пола остроугольными полотнищами ткани. Типичная одежда средневековой русской женщины.

– Вошвы бархатные, с бисером. Полюбуйся-ка.

Так и есть – вокруг горловины и по краям рукавов были нашиты бархатные кусочки, украшенные затейливой вышивкой.

– Красиво, – покорно согласилась я, уже порядком утомленная одеванием.

– То-то же! Это Иван Дмитриевич наказал одеть тебя прилично, чтобы незазорно было перед Тихим.

– Надеюсь, ему понравится.

Лишний раз злить злого сида отчего-то не хотелось.

– А то! Пусть только посмеет сказать, будто я пожадничала! Этот летник наша покойная боярыня носила и рада была, – объявила ключница.

Но жемчужного кокошника я так и не дождалась. Не положено, не по статусу. Косу Марфа мне уложила вокруг головы, а сверху повязала платок. И заодно пояснила, как бы между делом:

– Положение у тебя бестолковое. Незамужняя и при этом холопка иноземца, но к работе приставить нельзя, запретили. Скорей бы увез он тебя, что ли. Пока сплетни не пошли на всю округу, дескать, Иван Дмитриевич чужую рабу в женкины платья рядит неспроста.

– А куда он ехать собрался?

– Да кто ж его знает, Тихого этого. Но чем дальше, тем лучше.


Диху, незримый и бесшумный, при этих словах одобрительно усмехнулся. Разумная женщина эта Марфа. Айвэн тоже не дурак, недаром так ценит этакую редкость. Вот бы и из маленькой эмбарр воспитать что-то подобное: умную, но не слишком, зато рассудительную и, главное, покорную… мм… помощницу. Вопрос: как? При всех своих познаниях опытом дрессировки юных дев Диху не владел. Не принято как-то среди Народа доверять воспитание дочерей таким, как он. Сын Луга еще до изгнания был ненадежным бродягой и одиночкой, и даже из плакальщицы-банши вышла бы лучшая нянька, чем из него.

«Надо придумать ей кличку», – рассуждал он, легко ступая вслед за нелепой парочкой – полной сдержанного достоинства дородной домоправительницей и неуклюжей, будто едва вылупившийся цыпленок, девчонкой. В одежде покойной боярыни дева выглядела ряженой, притом в мешок, да еще и не по росту и не по стати. И то сказать, статью пришелица не вышла.

«Зато легкая! – утешил сам себя сид. – Этакую Марфу Петровну на руках не натаскаешься, тут медведем надобно быть вроде Айвэна. А эту недокормленную на плечо если взвалить, так и не почувствуешь».

Пока ключница проводила для приблуды ознакомительную прогулку по боярскому поместью – весьма познавательную, к слову, – основной заботой Диху было не наступить девчонке на подол. Она и так путалась в своих долгополых одеждах, норовя то рукавом за что-нибудь зацепиться, то собственные ноги потерять. Не привыкла, видно, к длинным платьям. Неудивительно, там, откуда она вывалилась, мода совсем иная. Правильная в общем-то мода. Диху еще в свой первый визит длину и фасон их одежки оценил и одобрил. Куцые юбчонки задирать не надо, и так все на виду. Штаны тоже не совсем для того, чтобы прятать телеса, а скорее даже наоборот. Таким образом, вырисовывалась еще одна, помимо наречения имени, проблема, связанная с девой-эмбарр. Оную деву нужно будет научить правильно носить женские платья.

Марфа ролью проводницы и опекунши явно тяготилась. Не по чину достойной женщине всяких девок непотребных обряжать да выгуливать! Да и работы по дому невпроворот. Поэтому ключница постаралась от этой обузы поскорее избавиться – завела в горницу да и оставила там под присмотром девчонки-приживалки. Так что пришелица почти ничего, считай, и не видела. Может, это и к лучшему. Некоторые бытовые сцены вызывали дрожь омерзения даже у повидавшего разные страны и времена бессмертного, а как отреагирует нежная дева, увидев, к примеру, порку? Или как дюжий кузнец таскает по двору за косы свою чем-то не угодившую ему жену?

Покачав головой и поморщившись от рычания кузнеца и криков его несчастной бабы, сид передернул плечами и отправился по своим делам. За этот визит к Айвэну он оброс и другим имуществом, кроме девушки, и оно тоже требовало хозяйского внимания. А девица… Девицей займемся попозже, когда ранняя зимняя ночь загонит обитателей поместья в их норы.


Я считала себя достаточно бойкой барышней, всегда предпочитая терпеливому выжиданию подходящего момента активное вмешательство в ход событий. Всегда ведь подвернется удачный случай, а нет – так и не надо. Что такого? Я пробивная, хоть неохотно бросаюсь на житейские амбразуры грудью. Но мало кто способен, внезапно очутившись черт знает где, в далеком и чужом шестнадцатом веке, испытать прилив душевных сил. Точнее, пусть не врут те, кто станет утверждать обратное.

И если принять утренние пререкания с Диху за бунтарство и свободолюбие, то к вечеру от моего боевого духа мало что осталось. Экскурсия по боярскому терему оказалась настолько поучительной, что в свою горницу я вползла чуть живая и морально раздавленная прямо-таки в лепешку.

Марфа Петровна без утайки показала и рассказала о житье-бытье в поместье, где и протекала бы вся оставшаяся жизнь Девки-из-Зеркала. К слову, то, что попадание произошло из-за чародейских опытов боярского байстрюка, ни в коем разе не снимало с меня вины за испорченную дорогую вещь.

– Кабы не Тихий, до конца жизни возмещать урон пришлось бы, и на долю внуков еще остался бы долг, – объяснила как бы невзначай «добрая» ключница.

При слове «внуки» я содрогнулась от ужаса. В шестнадцатом веке меня, нежданную и незваную приблуду, ожидала лишь тяжелая работа от рассвета до заката, кошмарный быт и ни малейшей надежды на избавление от бабьей доли, которая, как выяснилось, оставалась незавидной и в альтернативной реальности. Женщин разных возрастов в поместье боярина Корецкого проживало превеликое множество, и все они трудились, не покладая рук: пряли, ткали, шили, стирали, носили воду, готовили еду, кормили скотину, убирали навоз. Имейся у славного Ивана Дмитриевича законная супруга или дочь, они бы, конечно, спину целыми днями не гнули. Так на то они и благородные женщины из знатного рода. Мне бы уж точно теремная праздность не грозила.

Если бы не купчая Диху…

Но хуже всего, что никто из местных, ни единый человек не глянул на меня с крошечной долей приязни или хотя бы с любопытством. Чужая и ничейная, я всем оказалась заранее ненавистна. Дворня уже вовсю обсуждала мое ночное появление в голом виде и последующее уединение в бане с боярином и его приятелем, и то, что приблуду, то бишь меня, обрядили в наряды боярыни-покойницы. К обеду, понятное дело, приговор вынесен был единогласно – «гулящая». А ближе к ночи в спину мне неслись уж совсем непотребные словеса. И это при том что я никому дурного слова не сказала, лишь прошлась по поместью в компании с Марфой, а потом полдня скучала в одной из парадных горниц наедине с дворовой девчонкой лет шести-семи. Спину бедному ребенку искривил костный туберкулез, и уже через несколько лет ее кривобокость грозила смениться настоящим горбом.

– А как тебя зовут?

Я рискнула проявить дружелюбие и через силу улыбнулась маленькой страдалице.

– Пошла ты… – очень вежливо ответила девочка и демонстративно отодвинулась на самый край лавки.

«Если бы могла, не просто пошла бы отсюда, а побежала», – с горечью подумала я, не ожидавшая столь откровенной враждебности.

В моем мире такое состояние называлось бы шоковым – я застыла на месте, не в силах даже пошевелиться, почти что окаменела, ошеломленная перспективой надолго задержаться в этом жутком мире, где стала ра-бы-ней.

– Только попробуй чего-нить своровать, все доложу, – предупредила горбатая малявка строго.

– Я ничего не возьму.

– Вот я и прослежу. Затем к тебе приставлена.

Кроме собственно наблюдения за поведением незваной гостьи, девчонка занималась тем, что чесалась, сморкалась, ковырялась в носу и время от времени грызла черствую корочку. Кто бы мог подумать, что один маленький человек способен издавать столько мерзких звуков. И когда явилась Марфа Петровна, я уже была почти счастлива лицезреть ее круглую физиономию с застывшим брюзгливым выражением. Мало того, что ключница прогнала горбунью, так она еще и поесть принесла – миску с кашей.

Оказывается, я весь день ничего не ела и не пила.

– Ты же не думаешь, что тебя, чучело этакое, за один стол с честными людьми посадят? – спросила она с вызовом.

Что правда, то правда, настоящее чучело огородное. В летнике крупной в кости и широкоплечей боярыни с легкостью поместились бы трое таких, как я.

Мне очень захотелось поставить наглую тетку на место, но по здравому размышлению я решила промолчать. Не зря же примерно в эти времена придумана поговорка про свой устав и чужой монастырь.

– Да уж, боярские обноски еще не делают рабу человеком, – фыркнула Марфа, порядком разобиженная отсутствием реакции на свои слова.

«Погоди-ка! Да ты же ревнуешь! – догадалась вдруг я. – Вся эта болтовня про баню тебе как нож в печень. Вся аж пожелтела от злости…»

И на беду свою удержаться от усмешки не смогла. Уж мне-то, работавшей когда-то в чисто женском коллективе, как не узнать знакомый до боли симптомчик.

– Что ты лыбишься, мразь? Готовишься ублажать хозяина? – прошипела Марфа. – А то смотри, не понравится ему – выпорет. Он в своем праве.

И затолкала меня в уже знакомую горенку, уставленную сундуками и комодами, закрыв снаружи на засов. Ни лучины не дала, ни свечки, мстительная ревнивица. Как хочешь, так и сиди в темноте и дожидайся, когда явится хозяин. А что-то мне подсказывало, что тот обязательно зайдет навестить подопечную.

А с другой стороны, я не принцесса и не почетная гостья, и даже не равная, я – рабыня, а с невольницами в Средние века особо не церемонились. Шестнадцатый век – это, знаете ли, не самое гуманное время в истории человечества. Стра-а-ашно!


Посулы вредной ключницы сбылись, когда все обитатели усадьбы уже видели третий сон. Кроме меня. Как ни вертелась, а так и не смогла заставить себя успокоиться. От запаха ладана просто раскалывалась голова, и в нее лезли самые разные мысли. Все больше о том, как бы изловчиться и вернуться домой, в родной и такой прекрасный двадцать первый век с его правами человека и остальными приятными мелочами, вроде горячей воды и канализации. Ночной горшок, красовавшийся в углу, весьма способствовал обострению внезапной ностальгии по утраченным благам цивилизации.

Сначала мне показалось, будто мышь шуршит в подполе, а то в горницу хозяин-сид проник. Не иначе, просочился в щель, потому что дверь, помнится, я подперла сундуком. Впрочем, загадками терзаться не пришлось. Диху наколдовал свет и, алчно зыркнув глазищами, занялся самыми что ни есть собственническими делами: к лежбищу девичьему подошел и одеяло с меня – дерг!

А потом и говорит ни с того ни с сего:

– Перевернись и не дергайся.

Но я именно что задергалась, давай обратно одеяло натягивать и брыкаться. Несильно и вовсе не так агрессивно, как могла бы, но давая понять, что не согласна на осмотр.

– Что вы делаете? Что вам надо от меня?

Мужчина зашипел сквозь зубы, тихо так и жутко. И пригрозил:

– Захотела в людскую? К ним?

Его чуть раскосые глазищи полыхали зеленым злым огнем. И я покорно, зажмурившись от безотчетного страха и закусив губу, перевернулась на живот.

– Вот и умница, – и мужская ладонь мягко легла мне на затылок, а другая прошлась по спине сверху вниз – от шеи и ниже – почти нежно. Вернее, я бы могла счесть прикосновения нежными, кабы меня всю не трясло в нервном ознобе. Именно сейчас я доподлинно поняла, что значит быть чьей-то собственностью.

– Да не трясись ты, девушка. Нужна ты мне очень… Иные королевы за честь считали в спальню пригласить, а ты тут зубами клацаешь. Кстати. Ты ведь не девственница?

– Нет. Сейчас… то есть у нас… это не важно в общем-то.

– Ага… – продолжая поглаживать меня по спине, мурлыкнул рабовладелец. – Хорошо. С девицами мороки много, а толку мало… Оспой переболела?

– Нет. У нас таким не болеют, – с гордостью за свою эпоху заявила я и решила на всякий случай добавить: – Зато я от столбняка, дифтерии, коклюша, полиомиелита и туберкулеза привита.

И чувство у меня было такое, словно очередную анкету для поступления на новую работу заполняла.

– Это у вас – не болеют, – заметил хозяин. – Перевернись. Чумой у вас тоже наверняка не болеют уже, а здесь – запросто. – И посмотрел прямо в глаза. – Это очень грязный мир, девушка. Опасный. И ты в нем беззащитна. У тебя была кошка, или собака, или птичка какая-нибудь, а? Домашний любимец?

– Кошка была. Даже целых две.

– Кошки живут меньше, чем люди, – меланхолично молвил чужеземец, и глаза его затуманились то ли давними воспоминаниями, то ли приятными ощущениями, потому как обе его руки ни на миг не прекратили поглаживания. – Ты наверняка их любила, гладила… разговаривала с ними, да? И плакала, когда сдохли. Вот и мне не хочется, чтоб моя… добыча загнулась от какой-нибудь человечьей хвори. Или от родов. Поэтому никаких беременностей, поняла?

Я онемела от такой откровенности. Но призадумалась. А ведь хозяин-то прав! Дела с женской смертностью обстояли плачевно практически до конца девятнадцатого века. Пока акушеры не научились руки мыть, тетки мерли при родах, как мухи.

Но рожать? Здесь? О нет, нет и нет! И вообще, жить здесь…

– Ни за что! Скорее я умру, чем стану здесь… это делать.

– Ну и правильно, – лукаво подмигнул мне сид. – Потому что спать с тобой я пока не буду, – рассуждал он вслух без всякого стеснения. – Даже не проси. Исключено, – глянул еще раз оценивающе. – Но пометить тебя надо.

«Пометить?» – Я уже порядком утомилась изумляться лихим поворотам в общении с этим… хозяином. Уж больно непредсказуемым тот оказался на поверку. Впрочем, не таким уж и оригинальным по части прикосновений. Щупал, лапал, трогал, хоть как называй, а своего сын Луга не упустил.

– Ну-у, ладно… метьте. – Я вдруг вспомнила, как метят территорию коты, и хрюкнула от едва сдерживаемого смеха. – А зачем вам это?

Чародей тоже хихикнул, будто мысли мои прочитал. А потом наклонился и поцеловал. Долго и сильно. Но это лобзание было каким-то странным. И правда, не поцелуй, а и в самом деле метка. Не могу даже сказать, что понравилось. Жутковатый поцелуй вышел.

Второй, более интересный, вопрос бывший Сидоров традиционно и нарочито пропустил мимо ушей.

– Ну вот, на первое время хватит, – удовлетворенно заметил он. – И не «выкай» мне, ради Богини! – Затем почти по-отечески накрыл собственность одеялом, притом не убирая ладони с груди невольницы. – Теперь спи давай.

Я настороженно покосилась на его дерзкую руку. Весьма непривычно, конечно, но почему-то не похабно нисколечки. С таким же успехом сид мог ладонь мне на плечо положить. Видно же, что ему без разницы куда – хоть на пятку, хоть на макушку, хоть на коленку.

– У меня огромные неприятности из-за того кредита, – честно призналась я и как на духу поведала о своих бедах. – Вы… то есть ты ведь знал все наперед, да?

– А какая теперь разница? – равнодушно поинтересовался Диху. – Ты бы мне все равно не поверила. Вы никогда и никому не верите, особенно тогда, когда в самый раз поверить без всяких доказательств. Что, не нравится тебе тут?

– Ни капельки. Я очень хочу домой. А с кредитом я как-нибудь сама разберусь.

– Вот и мне не нравится. – Сид грустно улыбнулся. – И мне тоже, представь себе, очень хочется домой. Но я тут застрял, – он с отвращением огляделся, – по своим причинам. И ты тоже. Столько людей вокруг, а поговорить нормально не с кем! Я из Народа Холмов, девушка, из детей богини Дану. Имя мне Диху сын Луга. На самом деле имена стоит называть с осторожностью. Никогда не знаешь, кто может подслушать. Ты теперь моя, поэтому можешь звать меня по имени. Когда никого нет.

– С-спасибо за доверие. А вы… то есть ты случайно не из Ольстера?

– Нет, – отрезал сид. – Однофамилец. Мало ли Диху в Ирландии было?

Я тут же прикусила свой дурной язык и сказала себе: «Знаешь, что был такой Диху Ольстерский, друг святого Патрика, сиди и помалкивай!»

– А ты можешь вернуть меня обратно? – вкрадчиво спросила я.

– А? – Задумавшийся сид посмотрел загадочно. – Вернуть? Сейчас – нет. Прежде мне нужно решить дело с моим собственным возвращением. Но потом – возможно. Никогда не знаешь наверняка, получится ли, но отчего бы не попробовать? Но чем ты расплатишься со мной за это?

Тут было, о чем поразмыслить. Я не видела причины таиться и ответила откровенно:

– Я, конечно, не золотая рыбка, трех желаний исполнить не могу. Да и откуда мне знать, чего желает сид? А что бы ты хотел от меня? Может, в нашем мире оно уже есть?

Заинтриговать Диху возможностями, которые предоставляет двадцать первый век, было бы очень разумным подходом. Тогда он точно вернет меня домой!

– Нет, в твоем мире этого точно нет. Я проверял, – равнодушно пожал плечами сид. – Пока ты – моя кошка. Говорящая, впрочем. Я буду кормить тебя, говорить с тобой, брать тебя в постель. Ты мне обязательно пригодишься. Докажи сначала, что разумна и способна хоть на что-то, а там поглядим. А теперь вставай. Я передумал – спать ты будешь со мной, так что идем.

– В каком смысле спать?

«Вот те раз! То собственность, то домашний зверек!» – озадачилась я внезапной переменой со стороны Диху.

– В моих покоях плохо натопили, – честно признался тот. – Из мелочной человечьей злобы, безусловно. Будешь греть мне постель. Да, и надо придумать тебе имя! Там, куда мы едем, твое привлечет неуместное внимание. Мм… Екатерина… Кэти? Китти? Кэт?

Дожидаться, пока рабыня соизволит исполнить приказание, сид не собирался. Он схватил меня за руку и почти что волоком потянул к двери. Как плюшевую игрушку за лапку. И сильный оказался, точно тяжелоатлет, нипочем не вырваться из его цепких пальцев.

Насильно влекомая за хозяином, я меж тем рассуждала на удивление трезво и здраво: «Быть кошкой сида? А что? Всяко лучше, чем сенной девкой, прачкой или скотницей у боярина Корецкого. Диху – не человек, поэтому человеческой жестокости и подлости от него можно не ждать. У ирландских бывших богов собственная гордость и подлость».

– А давай ты будешь звать меня Кэтрин?

– Пусть так, – легко согласился сид и, распахнув свое одеяние, набросил на меня полу, заодно к себе прижав. – Фет Фиада, дар невидимости, – пояснил он. – Удобно, когда всюду полно недружелюбных глаз.

Темным коридором, невидимую и никем не замеченную, он провел меня в свою горницу, где, к слову, у него настоящая кровать стояла. Даже с простыней!

Невольницу сид по-хозяйски положил к себе под теплый бок.

«Точь-в-точь как я свою Баську», – мрачно подумалось мне.

– Мурлыкай, – приказал вдруг Диху.

– Что-что?

– Ты прекрасно слышала, – жестко рыкнул он. – Ну? Или отправишься греть мне пятки.

И пребольно толкнул острым локтем под ребра.

– Мур, – неуверенно прошептала я, совершенно сбитая с толку. – Мур. Мур-мур.

– Хорошо… – Сын Луга сладко зевнул и поощрительно погладил меня по голове. – Хорошая Китти.

– Мур-мур-мур-мур…

А что оставалось делать-то?


Кеннет Маклеод, 1484 год

Когда непутевый сын славного и гордого клана отправляется в изгнание, не нужно думать, будто ему придется брести в рваном рубище по дороге, босыми ногами месить грязь и попрошайничать пропитания ради. Хрена с два он согласится на такое изгнание! Грозный папаша даст ему и увесистый кошель, и флягу с вином, и парочку бесшабашных родичей в компанию. Но сначала, само собой, отходит дубинкой по горбу, выражая свое родительское горе и разочарование в единственной доступной и понятной форме. А уже потом, когда дитятко утрет кровавые сопли, они на пару напьются в хлам, да так крепко, что поутру лишь усилиями всех домочадцев получится вытолкать изгнанника за ворота. Так-то вот!

Словом, похмельные муки Кеннета Маклеода целиком заглушили горечь расставания с родным домом. Не слышал он также вздоха облегчения, который испустила его достойная мать, когда ворота закрылись за широкой сыновней спиной.

– Кабы не знала точно, что зачала его от Иена, то решила бы, что я этого говнюка в подпитии с каким-то поганцем-сидом нагуляла, – молвила она задумчиво и пошла следить, как свинья поросится. Дело нужное, всяко поважнее проводов изгнанника.

И это были последние слова, сказанные о третьем сыне Иена Маклеода в пределах земель клана. Касательно же недоброй памяти, оставленной Кеннетом по всей горной Альбе, тут дело иное. Скажем, в присутствии Кемпбеллов даже имя его упоминать не стоило. Шибко насолил им потому что. Да и кому только не успел насолить Кеннет, сын Иена, за последние пятнадцать лет? Взять хотя бы Макдональдов… Но лучше не брать. От греха подальше и для здоровья будет полезнее.

Окончательно протрезвел дерзкий Кеннет лишь на второй день, а так как свой отъезд он помнил весьма смутно, то и сожалений об утраченном не испытывал. Вместе с остатками хмеля его покинула и обида на суровое решение вождя Маклеодов. В изгнание, так в изгнание. И к чему спорить, ежели слово Иена – закон для всех. Теперь главное – не нарваться на кого-то из многочисленных врагов, разобиженных его бесчинствами.

– Завязываем напиваться, – объявил он своим спутникам, а по совместительству – троюродным по материнской линии братьям, Линдси и Хью. – А то ведь выследят и прирежут во сне, как пить дать.

– Точно, – икнул Линдси. – И трахнут.

– Но сначала прирежут, – уточнил более смазливый, но успевший прославиться буйными выходками на почве любовных дел Хью. – В Глазго, к слову, нам дорожка заказана.

– Знаю, – буркнул Кеннет.

Появляться в вотчине Кемпбеллов, которая лежала как раз на пути вдоль побережья, ему совсем не улыбалось.

– Тогда куда двинем? В Эдинбург?

Линдси давно рвался в большой мир и воспринял изгнание родича как лучший и единственный шанс людей посмотреть и себя показать.

– С одной стороны, неплохо было бы забуриться в Дублин, а оттуда можно хоть в Нормандию, хоть во Францию, – рассуждал он вслух. – Да и к норгам наняться самое оно будет. Данию там воевать или еще где.

– Ты ж в теплые страны хотел податься, – напомнил Хью. – Туда, где смуглые девки водятся.

– Не вали с больной головы на здоровую, братан. Мне и нашенские бабы вполне по душе.

Кеннет в дискуссию о преимуществах дальних стран и приятных особенностях живущих там девок не вступал лишь потому, что и сам не знал, какие страны хотел бы увидеть. Когда ты сызмальства уверенно держишь в руках меч, то разницы особо никакой нет, кому из земных вождей предложить свои услуги. Лишь бы от Кемпбеллов подальше. И Макдональдов… ну, и Камеронов тоже. А если еще и платить станут без обмана, то совсем хорошо.

Зима уже к Имболку катилась, но холод на горных перевалах собачий стоял, и только дурак последний в такое время отправился бы блуждать без цели, рискуя и самому околеть ночью от мороза, и лошадь погубить.

– В Килфиннане все обмозгуем как следует.

Кеннет Маклеод излишней болтливостью никогда не страдал, к тому же по-прежнему оставался сыном вождя, посему его решение поддержано было спутниками единогласно.

– Переживает, чо, – понимающе хмыкнул Линдси, глядя, как резко нахлестнул своего коня троюродный братец.

– Думаешь? – усомнился Хью. – По морде-то и не скажешь.

– Так то морда! А грамотные, они всегда переживают, по поводу и без оного. Я те точно говорю.

Кому-кому, а Линдси верить можно на слово. Этот балабол кого хочешь уболтает-убедит в своей правоте. К тому же не зря Иен Маклеод беспрестанно твердил каждому встречному, будто Кеннета непоправимо испортило умение читать и писать. Когда к привычным для уроженцев горной Альбы разбойничьим наклонностям мужчины добавляется немалая толика учености, это сочетание чревато крупными неприятностями для всех. Как говорится, один умник натворит втрое больше, чем десять дурней. А все гордыня маклеодовская! Гордыня бесовская и непомерное честолюбие. Мол, мы тут на севере тоже люди современные – детей грамоте учим и за ценой не стоим. А теперь уж сделанного не вернуть. Поздно!

Что бы там ни болтали злые языки, а за суровой внешностью скотта скрывалась весьма противоречивая натура, и Линдси с Хью лучше всех прочих понимали – самое время попридержать языки и дать Кеннету обдумать их совместное будущее.

По здравому размышлению, изгнание из земель клана было единственной возможностью для Кена вырваться на свободу. И когда бы нашелся смельчак, чтобы поставить перед горцем вопрос ребром: дескать, до каких пределов желаешь ты дойти, Кеннет Маклеод? Тот бы по примеру Александра Великого ответил: «До края земли, до индейских земель и Поднебесной империи, самое меньшее». Чем храбрый скотт из могущественного клана хуже древнего царя? Да ничем!

Размечтавшийся горец – клад ценнейший для любого корчмаря. Выпьет за успех начинаний столько, сколько в глотку войдет, и, пока замертво не рухнет под стол, не остановится – это все знают. Однако изгнанник и тут разочаровал честных людей. Ограничился одной кружкой эля и друзьям своим под носы кукиш сунул, предостерегая от питейных излишеств. Только зазря жители деревушки всю ночь прождали пьяного разгула и поджогов. Чертов Маклеод даже морду никому не начистил! Подонок, однозначно.

– Чет не нравится мне, как они на нас смотрят, – бормотал себе под нос Линдси, когда с товарищами покидал деревню на рассвете. – Как бы в спину не стрельнули сгоряча.

– Пусть привыкают, – ядовито прошипел Кеннет, подразумевая, что без его художеств народец окончательно закиснет со скуки.

– Надо было хоть девок за жопы пощипать напоследок, а то аж неудобно перед людьми, – не унимался Хью, мучимый укорами совести.

– До Дублина потерпишь! – рявкнул изгнанник, обрывая стенания соратника на полуслове. – Заткнитесь оба!

Когда кто-то из Маклеодов гневно хмурит брови и сжимает губы куриной гузкой, болтунам дешевле выйдет попридержать языки за зубами. Чем Линдси с Хью и занимались почти весь день. Умаялись, конечно, но приказа вожака ослушаться не посмели. А Кеннет, знай себе, с высоты седла зыркал по сторонам и ладонь на оголовье меча опускал при каждом подозрительном шорохе. Не верилось, что Кемпбеллы захотят упустить свой шанс поквитаться с ненавистным Маклеодом. Но то ли в холодрыгу такую сплетни разлетались по горной Альбе медленнее обычного, то ли метель хорошенько замела следы изгнанника, схоронив их от глаз недругов, кроме поземки, никто за путниками не увязался, а кроме волчьего воя – не преследовал. От необъяснимого отсутствия любой опасности да в приближающихся сумерках Кеннет совсем покой утратил. Так ведь не бывает! И таки извелся бы от треволнений бдительный горец, кабы не нашлось вскоре всему внятное объяснение.

На перекрестке у древнего путевого камня, как и полагается в таких случаях, трех путников поджидала старушка с рябиновым прутиком в ручонке. Ветер не осмелился коснуться ее седых волос, растрепать косу, а мороз – укусить за острый нос и впалые, изрытые морщинами щеки. Кену ничего иного не оставалось, как выдохнуть с облегчением и поспешить сдернуть с головы шерстяной берет.

«О! Уже интересно!» – сказал он себе, спешиваясь, и с почтительным видом приблизился к старушке, ведя коня в поводу.


Глава 2 О дивный новый мир! | Кошка колдуна | Глава 4 «Никто не скажет, будто я тиран и сумасброд»