home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

«Я дерусь, потому что дерусь!»

Катя

Думаете, Диху забыл про наши с Прошкой слезные просьбы об устройстве помывки? Как бы не так, не забыл. И даже исполнил, вот только, как это водится у сидов, совсем иначе, чем я думала. Магия облегчает жизнь, кто бы спорил. Но только самому колдуну, а не его подопытным объектам.

Нет, в лошадиную поилку Диху меня головой макать не стал, хотя внутренне я готовилась именно к такому развитию событий. Успела же изучить крутой нрав «дедушки в степени n+1». Но, как выяснилось, изучила плохо. Или просто сиды такие… непредсказуемые.

Выспавшийся и бодрый Диху изволил покинуть ложе сразу после заката. И тут же принялся нас подгонять.

– Собираемся, собираемся, – шипел сид. – Бодрей! Веселей!

– «Бодры» надо говорить бодрее, а «веселы»…

– Веселее! – оборвал мое ворчание сид. – Пошевеливайтесь! Корабль не станет ждать.

– Эт мы прям ночью на корабль, что ли? – изумился Прохор. – Это что ж за ладья такая? Какой же корабль заполночь отчаливает?

– Какой-какой… – пропыхтела я, утрамбовывая наши пожитки (и зачем только распаковывали?) по дорожным мешкам. – Летучий Голландец!

Сказала и пожалела. И вовсе не потому, что парнишка тут же насел с расспросами, что это за голландец такой, и впрямь, что ли, летает? Просто Диху промолчал и глянул с усмешкой. А это, как чуялось мне копчиком, дурной знак.

С другой стороны, откуда здесь взяться зловещему фрегату капитана Ван дер Деккена, если до рождения шкипера-богохульника еще добрых полторы сотни лет? Нет и не будет в ближайшем столетии у причалов Выборга никаких голландцев, ни летучих, ни плавучих. Так что выбор из кораблей-призраков у нас невелик. Разве что Нагльфар причалит в заливе Салакка-Лахти и возьмет нас на борт?

– Думай потише, эмбарр! – шикнул на меня Диху. – Не накликай! С теми, кого ты помянула в мыслях, даже мне встречаться не с руки.

Опаньки. Я притихла и помалкивала почти всю дорогу, лишь отмахивалась от любопытного Прошки. Меня, конечно, тоже догадки грызли, и я все пыталась припомнить, что там в скандинавских, ирландских и прочих североевропейских легендах есть насчет кораблей? Если Нагльфар отпадает, то… Но в голову почему-то упорно лезли «серые корабли из Серых Гаваней». Эти мысли Диху, конечно, тоже подслушал и коротко хрюкнул от смеха. Напрашивался вывод, что и Кирдан Корабел у штурвала нам тоже не светит. Тогда остается либо Скидбладнир, корабль асов, либо какая-нибудь волшебная ладья сидов, причем второе, учитывая происхождение самого Диху, наиболее вероятно, так?

– Не обольщайся, – фыркнул «дедушка». – Мананнан Мак Лир – брат матери Этне. Нынче они в ссоре, но и мне Мананнан помогать не станет, чтобы не вызвать гнева сестры. Поверь, Кайлих способна даже владыке моря попортить кровь.

– Да уж верю… – проворчала я, поправляя лямку заплечного мешка. Вроде бы и не кирпичами нагружен, что же так тяжело-то? С тоской вспоминался мой походный рюкзачок с анатомической спинкой, мягкими лямками, регулируемой подвесной системой и поясником…

– Да не зевайте! Под ноги смотри, Айвэнз! – крикнул сид.

– А я чо? Я ничо!

Так и шли по улочкам ночного Выборга, пробираясь под покровом Фет Фиада неведомо куда. Хотя… Я покрутила головой, недоверчиво щурясь. В темноте, конечно, ориентироваться сложно, да и не сравнить тот Выборг, который я помнила, с нынешним, однако кое-что все-таки знакомо. Так… Мимо замка мы прошли – башня святого Олафа точно осталась справа, пролив перешли по мосту и стали забирать правее, спотыкаясь на крутых тропинках там, где столетия спустя появятся знаменитые Аннинские флеши. Здесь, среди скал и сосен острова Твердыш, человеческого жилья уже не было. Не было в этом веке, но в моем времени, если память не врет, где-то здесь стоит поселок – как же он назывался? Значит, мы идем по направлению к Защитной бухте, то есть…

– Монрепо! – догадавшись, я аж по лбу себя шлепнула. – Точно!

– Какое-такое репо? – Прошка, замерзший и сонный, зябко поежился, но любопытство уже привычно победило в нем усталость. Вот ведь неугомонный! Ни одного незнакомого слова не пропустит!

– Монрепо, – вздохнула я, оглядываясь. – Здесь усадьба одного барона… будет. А потом заповедник и музей.

– А-а, – то ли протянул понимающе, то ли просто зевнул парнишка. – Ну, ежели так, то…

– Не спать! – рявкнул Диху, и мы с Прохором синхронно вздрогнули и проснулись, а то ведь и впрямь засыпать начали. Сид добавил уже мягче: – Не топчитесь на месте, замерзнете. Уже недалеко.

Не знаю, как я еще умудрялась передвигать ноги, которые изрядно закоченели. Снегу здесь, между сосен и скал, было местами по колено, а кое-где и по пояс. Сид, к слову, тоже не порхал по насту, а проваливался, отряхиваясь и тихонько ругаясь по-гэльски. Сразу видно, не эльф ни разу. Не легконогий потому что. Больше на ворона смахивает, когда этак вприпрыжку да по лесу…

– Пришли, – внезапно объявил Диху, и я, моргнув и протерев глаза, вдруг увидела: действительно пришли. Вот же мысок – знакомый, кстати, совсем не изменился за триста лет. Я тут, помнится, купалась даже – неудачно, напоролась ногой на какую-то арматуру в воде, потом швы пришлось накладывать…

Пока вспоминала, сид умудрился моментально собрать какие-то ветки – сами, что ли, нападали к ногам сына Луга, вдруг возжелавшего кучу хвороста? – сгреб их вместе, прищелкнул пальцами, и ночной лес озарил яркий и рыжий цветок костра. И сразу стало не то что тепло – даже жарко; завозился, утирая нос, Прошка, затих пронизывающий ветер с моря, и я почувствовала, что действительно успела порядком закоченеть. Зато теперь оттаиваю.

– Садимся и ждем. – Сид сбросил на снег заплечный мешок и жестом предложил нам сделать то же самое.

– А долго ждать-то?

Диху пожал плечами, уселся и нахохлился. Точно ворон!

– Как пойдет, – буркнул сид. – Этот огонь они не пропустят.

– А кто – они? – шепотом спросил Прошка.

– Кто надо! Закрой рот, отрок, и займи свою голову какими-нибудь мыслями. Желательно богоугодными.

После такой сидовой отповеди спрашивать насчет обещанной помывки стало как-то совсем неуместно. Вот я и не стала. Постаралась устроиться поудобнее, так, чтоб и к костру поближе и чтоб одежду не подпалить. И уставилась на огонь, завороженная пляской его языков.

Воспоминания подкрались незаметно, но вполне закономерно. А как же? Ночь, снег, костер, тишина. Только ветер посвистывает в соснах да Прохорус носом шмыгает.


И вдруг вспомнилось, как всегда, некстати: март, далекий и невозможный март года, который еще только наступит через четыре сотни лет. Костер на берегу – точно такой же костер. Ночь, и те же звезды, и сосны – другие, но словно такие же. И ветер подпевает самому прекрасному, самому лучшему парню на свете, и огонь отражается в его глазах, а над спящим Монрепо разносится: «Прочь, прочь, прочь от родного фиорда уносит драккар»…

Любила ведь, любила и себя не помнила, не видела, не замечала ничего, кроме… Глаза. Руки. Голос. Голос у него был волшебный. Такой, что подпевать я решалась только шепотом, почти беззвучно, одними губами…

Как, когда, куда пропал тот восемнадцатилетний мальчик, в которого я, тоже юная, тоже невинная, влюбилась тогда так страшно? Кто подменил моего Даньку, того светлого и искреннего, поющего о ярлах и конунгах, с которым не страшно было ни в мартовском лесу, ни на ночной проселочной дороге, ни по колено в болоте, ни в горах? За которым я все перевалы в Хибинах прошла легко и радостно? Как и когда на место моего Даньки просочился, прополз алчный лентяй и засранец, вор и подонок, и просто обычная сволочь? Кто и когда его подменил?

Или он всегда таким был, просто я не замечала?

Или нам просто-напросто не стоило сходиться? Не нужно было разрушать нашу общую сказку? Но песня осталась. И лес, и ночь, и скалы, и сосны. И я сама не заметила, как пою, тихо-тихо, чтобы никто, даже чуткий Диху не услышал…


Но сид, конечно, услышал. И ожег меня разъяренным шипением:

– Думай, что поешь!

Я осеклась и испуганно вжала голову в плечи. А ведь и правда… Не время и не место для таких песен. Мало ли кто может услышать и явиться?

– Умерь свой гнев, туата, – прошелестел вдруг голос откуда-то из темноты, оттуда, из-за границы света, очерченной нашим костром. – Пусть дева-скальд закончит. Мне по нраву такая виса, отчего же не по нраву тебе?

Голос был замогильный. И знаете, это никакая не метафора.


Кеннет

Кеннета распирала бесовская, чисто маклеодовская гордыня. Еще бы! Ведь его внушительная коллекция шрамов пополнилась следами от тролльих когтей. Когда-нибудь, даст Бог, он похвастается ими родне, а может, и будущим сыновьям покажет, чтобы ведали: их отец в свое время знал толк в ратных забавах.

– Ты много сражался, мой господин, – тихонько молвила Ленэ, словно читая его мысли. – Должно быть, жизнь в Альбе нелегка и опасна. Экий ты весь исполосованный.

Да уж, если сравнивать шкуру горца и альфара на предмет целостности, то Маклеод выглядел каким-то… сильно заштопанным во всех мыслимых местах.

– Да оно как-то само получилось, – смутился хайландер, решив, что женщина его похвалила, и хотел было в красках поведать о том, как живется в горной Альбе, но тут на шум явилась сида. Она какое-то время молча разглядывала бойцов. Точнее, окатила Кеннета прохладным взором, точно ведром холодной воды, немедленно пригасив пламя фамильной гордыни, а по альфару только взглядом скользнула.

«Сейчас распекать начнет, а потом в наказание отберет дар видеть троллей», – внутренне сжался горец. Он ведь нарушил запрет, а Кайлих не упустит случая показать свою власть. Но сида сумела его удивить, как никто.

– Что-что, а Доблесть в тебе точно есть, потомок Маклеодов, – ухмыльнулась Неблагая. – Моя кровь! Моя!

И одобрительно шлепнула по уцелевшему в битве плечу с неженской силой. Кеннет едва сдержался, чтобы не закричать от боли, даже губу прикусил.

– Чуть полегче, моя добрая госпожа, – взмолилась вместо него альфарова жена. – Раны только-только перестали кровоточить.

– Ты не сердишься, тетушка Шейла? – удивился Кеннет.

– С чего бы? Я еще раз убедилась, что мой потомок отважен и храбр. Это не может не радовать.

Сида бесцеремонно развалилась в хозяйском резном кресле, продолжая любоваться доказательствами того, что Дар Доблести ее погибшей дочери живет в теле смертного. Буквально ласкала взглядом, будто видела перед собой вовсе не Кеннета, а свою прелестную малышку Этне, играющую у очага игрушечным копьецом на радость воинственной матери.

– Перевяжи его получше, Ленэ, чтобы в предстоящей драке твои швы не разошлись, – попросила сида. – Ты, дитя, ведь не думаешь, что тролли просто уберутся с дороги, точно единожды побитые собаки? Нет? Ну и правильно. Потому что наш добрый хозяин не обольщается. Верно, Лунный Ярл?

Альфар поморщился, но согласно кивнул.

– Тролли злопамятны, они обязательно захотят отомстить обидчикам, то бишь нам.

– Они нападут? – встревожился Кеннет.

– А как же. Нынешней же ночью, – посулила Неблагая и, предвкушая драку, потерла ладони. – А мы их встретим, как положено.

На краткий миг золотые узоры Силы проступили на гладкой, как у младенца, коже Кайлих, поманили нелюдской запретной красотой и растаяли без следа. Неведомо, что ощутила сида, а в Кеннете тот чудесный отсвет пробудил новые силы и прямо-таки охотничий азарт. Да с таким союзником, как тетушка Шейла, он готов был хоть с самим сатаной сразиться!

– Сделаем их как миленьких!

Это было то самое бодрящее, почти жгучее чувство, которое всегда заставляло настоящего горца с диким воплем в одной лишь рубашке бросаться в самую гущу битвы. Войны между кланами – дело обычное, знакомое Кеннету с ранней юности, ему не привыкать. Так то ведь с людьми биться, с такими же, как он сам, христианами, пусть они даже и все поголовно ублюдки, эти гадские Кемпбеллы. А тут нелюдь поганая. Сам Бог велел их резать без счету и пощады!

То, что усекать троллей придется в компании нелюдей, Кеннета ничуть не смущало. Кайлих ему вообще-то прямая родственница, а родство – дело тонкое, кому как повезет. Альфкель же…

Маклеод серьезно призадумался, как обосновать присутствие в их маленькой армии еще одного нелюдя. И быстро нашелся: «О! Альфкель же на христианке женат, следовательно, он практически зять. Ленэ же мне сестра во Христе? Сестра. Значит, он – зять, тоже родич, хоть и не по крови. Вот!»

Такое логичное объяснение его полностью удовлетворило, и горец с упоением принялся чистить свой меч. Его Иен Маклеод привез с Айлейда в тот год, когда Кеннет родился, и подарил на пятнадцатую в жизни сына Пасху со словами: «Всяко лучше пера с чернилами». Причудливый узор на рукояти стал таким же родным, как линии судьбы на ладонях. И что правда, то правда – кровью Кеннет с той поры перемазывался гораздо чаще, чем чернилами. Горец тщательно протер тряпицей «клевер» – четыре сваренных вместе кольца, которыми заканчивались наклоненные вниз дужки гарды, загадывая на удачу. И, поймав заинтересованный взгляд альфара, не смог удержаться, чтобы не похвалиться своим главным сокровищем.

Альфкель отказываться не стал: примерился к весу оружия и сразу же определил точку равновесия у основания рукояти – на месте соединения с клинком. Пробы ради порубил воздух серией замахов из-за плеча по восьмерке.

– Хорошо сбалансировано, – похвалил он. – В пешем строю да один на один – самое то.

И вернул меч, как почудилось Маклеоду, с явной неохотой. И не только ему одному.

– Тоскуешь по кузне? – спросила Кайлих.

Альфар в ответ рожу скривил, словно зуб у него вдруг разболелся, и повернулся к незваным гостям спиной.

И даже у Кеннета хватило ума не кидаться на изгнанника с расспросами о волшебных подгорных кузницах, о которых в сказках сказывают. Небось его собственное оружие – меч красоты немыслимой – ковалось именно там из какого-нибудь особого лунного света и древнего волшебства.

Нет, горец не завидовал альфару. К чему смертному такая красота? Только ближнего искушать. Простой добрый клеймор, папашей даренный, всяко удобнее, решил он и почти нежно погладил причудливый узор гравировки на полотне своего клинка. Людские мастера тоже не пальцем деланы, они свое дело знают.

– А вот и гости дорогие пожаловали, – прошипела сквозь зубы Кайлих.

Человечья личина слезла с Неблагой точно хрупкая оболочка куколки, когда из нее на свет божий появляется бабочка. Волосы сами собой заплелись в косы, огненными сполохами потекла под кожей сидская Сила и проступила наружу индигово-синей ажурной броней, глаза загорелись по-волчьи. Ух! И копье, в которое снова превратился тетушкин посох, вдруг засверкало, точно звездный луч, разгоняя полумрак горницы.

Кеннету преображение сиды уже не в новинку было, а Ленэ от страха негромко взвизгнула и шмыгнула в уголок за печку, точно мышь. Очень вовремя. Сейчас самое веселье начнется.

Кайлих сдвинула грозно брови, прислушиваясь к подозрительному шороху за стенами дома. Альфкель нетерпеливо перекинул свой меч из одной руки в другую и обратно. А Кеннет перекрестился и поплевал на ладони, прежде чем схватиться за рукоять. Так-то оно вернее будет.

– А снаружи они нас не подпалят? – в последний момент спросил горец, когда первый из троллей просунул башку в дымоход.

– Нет, – заверил его Альфкель, одним махом усекая незваного ночного гостя на целую голову. – Они боятся огня.

В городе, построенном целиком из дерева, пожары – дело обычное и самое страшное. Сухое человечье жилище выгорает дотла, глазом не успеешь моргнуть.

Горец не боялся. Совсем. Страх привычно ускользнул куда-то в потаенные складки души, точно ленточка-закладка между страницами толстой древней книги. Если это и есть та самая Доблесть, то за щедрый сидский Дар Кеннет Маклеод готов расплатиться с тетушкой Шейлой сполна, сколько бы та ни запросила. Оно того стоит.

Казалось, что тролли лезли изо всех щелей, точно ошпаренные кипятком тараканы. И чтобы потухли наконец-то их маленькие, горящие красным глазки, приходилось изрядно поработать мечом. Кеннет врагов рубил, колол и протыкал насквозь, а тролли все не кончались и не кончались, и тянуло их к смертному, точно мух на дерьмо. Думали, поди, что он слабак в сравнении с сидой и альфаром. А вот и нет! Дональды с Кемпбеллами, те и покрепче, и поумнее всякой нечисти будут, а с ними Маклеод всегда как-то справлялся, и тут сдюжит. Жаль только, не хватает времени и сил полюбоваться на тетушку Шейлу, которая в пылу боевого азарта на свое копье по три штуки насаживает. Ну хорошо, пусть не по три тролля за раз, а одного, зато красиво как. Ух! Один резкий выпад, и вертлявая тварь безжизненно повисает на остриях, даже не дергаясь, как это с рыбой бывает, когда бьешь ее острогой в горном ручье.

Меч в руке Альфкеля так и сверкал, так и разил. А вот у Кеннета с изяществом движений как-то не сложилось, зато силой Господь не обделил. Множество вражин он просто затоптал, кому-то шею свернул, но большинство порубил на куски. Пол весь в доме синей кровью залил так, что она в сапогах теперь хлюпала вовсю.

И как всегда, в такие моменты мысли в голову приходили престранные. Ну, вот скажем, как потом соседям объяснять, откуда взялись следы побоища? Или куда потом трупы девать? Закапывать придется или они поутру сами в прах обратятся? Интересно же!

– Хе-х!

Проломив очередную троллью черепушку, горец вдруг обнаружил себя в гордом одиночестве в окружении мертвецов.

– Ну, ты силен, племянничек, – задумчиво молвила Кайлих, обойдя героя по кругу, словно любуясь открывшейся ее картиной. – Ежели бы все уроженцы Альбы оказались столь упорны и отважны, никогда бы не бывать на свете Великой Британии.

– Чего-чего? – очумело затряс головой Кеннет.

– Ничего, – буркнул альфар. – Тебе почудилось, смертный.

– А где… эти… куда?

Многажды прикушенный язык в пересохшем рту распух и едва ворочался, но сида поняла его.

– Устрашились твоей доблести, дитя, и сбежали прочь.

В голосе Неблагой звучала сытая удовлетворенность упившейся кровью хищницы. Видать, потешила свое жестокое сердце могучая сида. Так потешила, что готова была поделиться славой победительницы с каким-то смертным.

– Но в покое нас теперь точно не оставят, – посулил перемазанный своей и чужой кровью с головы до ног Альфкель.

– Не прибедняйся, Лунный Ярл. – Ухмылка у Кайлих вышла лютая. – Такую грозу в мире тварном и такую бурю в мире горнем Велунд обязательно заметит. Я твои шутки еще позабыть не успела, не думай.

Кеннет прислушался к раскатам грома, к бешеному вою ветра и грохоту волн. Это над полночным Бергеном бушевала неслыханной мощи непогода. Какие там соседи! Горожане от мала до велика сидели по домам и молились Господу, насмерть перепуганные буйством стихий.

– Давно пора, – проворчал изгнанник. – Расплодились твари!

И пока Кеннет отдыхал, улегшись спиной на лавку, его суровая родственница выбирала себе трофеи – тролльи головы поуродливее да пострашнее. То бишь достойный подарочек конунгу альфарскому готовила, старалась, точь-в-точь как матушка капусту в огороде выбирает. А найдя подходящую, приподнимала голову за лохмы и рубила шею коротким острым мечом. Хряп! И радовалась, точно младенец погремушке:

– Ой ты! Гляди-ка, клыкастенький!

Куражилась Неблагая, припоминая, вестимо, дикие древние битвы, когда дети Богини Дану на равных бились с великанами и побеждали.

Кеннет устало закрыл глаза и тут же провалился в сон. А уж кто его раздел, помыл и потом закутал в одеяло, то уже не важно.


Проснулся горец только вечером, когда от давешнего разгрома и следа не осталось. Ни синих брызг крови по стенам, ни трупного смрада, ни порубленных тролличьих туш. Кайлих с Альфкелем, к слову, тоже куда-то запропастились. Одна только Ленэ безмятежно пряла шерсть, тихонько напевая себе под нос.

– Прости, добрая госпожа, а где… – начал было Кеннет, да вовремя осекся.

Забылось уже, что женщина знает его язык.

– Они скоро вернутся, не волнуйся, благородный сын Маклеода. Как стемнеет, так и придут, – белозубо улыбнулась Ленэ.

Говорила она со странным акцентом, но вполне сносно. А чтобы отважный гость не утруждал себя расспросами, сама все объяснила:

– Альфкель как-то угостил меня тремя водами – сладкой, соленой и горькой, и теперь я знаю два людских языка и один нелюдской. Так жить удобнее, согласись.

Кеннет поплотнее закутался в плед, почесал затылок и согласился. Выпросить, что ли, у тетушки Шейлы еще и такой подарок? А то ведь одной латыни да бриттского маловато будет. Тем паче что зубрить падежи не нужно, хлебнул водицы чародейской – и готово.

– Я постирала твою одежду, господин, – сказала женщина, заметив, что гость переминается с ноги на ногу. – Она скоро высохнет.

– Прости, что твой дом пострадал от нападения, госпожа, – честно повинился горец. – Это все моя вина. Не сдержался.

Отчего-то перед альфаровой женой он робел.

– Ах, не бери в голову, – отмахнулась Ленэ. – Ты на самом деле очень помог Альфкелю, и не только. Невольно подсказал, как вызвать его сородичей на встречу. Теперь-то альфары точно устроят большую охоту на троллей. И всем будет польза: тебе, твоей могущественной родственнице, Альфкелю и всему городу.

И поняв, что в твердую горскую башку такие мысли еще не забредали, снова рассмеялась, словно колокольчик в руке алтарника зазвенел.

– Альфары таковы, что редко помогают людям по доброте душевной, только ради собственной выгоды или же под властью внезапного порыва. О последнем же впоследствии всегда сожалеют. Так что не принимай на свой счет ни вины, ни долга перед моим Альфкелем. У него свое на уме.

– Хочешь сказать, что в любом ином случае он бы прошел мимо и на подмогу мне не подоспел?

– Почем мне знать, мой добрый господин? Я редко ведаю, что замыслил Альфкель. Вернее сказать, никому это не ведомо.

Ленэ говорила мягким, почти ласковым голосом, словно с ребенком, но мыслительные процессы Кеннета, подстегнутые ее словами, обострились настолько, что до горца дои совпадают, и ни мгновением дольше.

– Ладненько, будем знать.

– Вот и хорошо. У меня как раз рыбный пирог остыл. Отведаешь ли?

– А то!


Уж и день миновал, и другой, и третий, а жизнь в доме альфара-изгнанника текла своим, установленным ранее чередом. В конце концов Кеннету не усиделось на лавке, и он решил к обедне сходить. Как следует, то бишь от всей души, помолился Пресвятой Деве, исповедался и после с чистым, насколько это возможно в его положении, сердцем принял Святое Причастие. Правда, каялся в грехах Маклеод, очень осторожно выбирая слова, упомянув, что отнял немало вражеских жизней, но не уточняя, что это были за враги. Хотя вряд ли священник бы возражал против усекновения множества троллей. Поп, собственно, подробностями и не интересовался. Назначил епитимью – две дюжины раз прочитать «Pater noster».

– Иди с Богом и больше не греши, – сказал святой отец тоном, не скрывающим уверенности, что дикий горец из Альбы еще до вечери успеет нагрешить преизрядно.

И как в воду глядел. Едва Кеннет из церкви вышел, как потянуло его в кабак со страшной и неумолимой силой. Матушка эту его особенность знала отлично и сравнивала всегда с повадкой свиней, которых только-только отмыли от грязи, искать самую глубокую лужу. Папаша же полагал, что полученная от Святых Даров благодать влечет к себе чертей, как мед пчел, и те сразу же начинают доброго христианина злокозненно подбивать на всякие непотребства.

Кеннета Маклеода, похоже, атаковал целый рой чертей. И те давай напоминать горцу вкус пива да подсовывать на его глаза гулящих девок разных мастей. И погода как на грех исправилась и сделалась почти весенней: солнышко светило, по небу облачка неслись. Опять же, троллей вообще не видать. То ли хоронились от Кеннетовых глаз, то ли совсем попрятались. Пару раз померещилась ему тень на крыше, но и только. И как вот тут устоять перед искушением, если ноги сами свернули в проулок и привели к двери дома, из окна над входом в который торчал шест с привязанным к нему пучком соломы[13]. Таверну, как и большинство торговых лавок в Бергене, держали немцы, но Кеннета это вовсе не смущало, тем паче что пару слов по-немецки он все же знал.

Внутри было темновато, парочка коптящих масляных ламп положение не спасали, но не родился еще на свете такой человек, который пронесет полную кружку мимо рта. Опять же веселье, невзирая на ранний час, уже началось, раз кое-кто уже валяется в грязной соломе, храпит и слюни пускает. А чего такого? Может, у человека радость? Кеннет принюхался к вкусному запаху. Крепкое пиво варили на открытом огне и тут же его пили, заедая, чем Господь послал – жареной рыбой, ячменной кашей, пареной брюквой и хлебом. Но в основном пили, посему завсегдатаи, средь которых всегда найдется пара забияк, уже глаза залили достаточно, чтобы не пялиться на чужеземца. Девки же, напротив, оживились и бросились наперебой знакомиться. Так что, когда Кеннет заказывал свою первую кружку, у него уже имелась приятная компания. За первой кружкой последовала вторая, а потом и третья. А ну-ка, удержись тут после стольких дней абсолютной трезвости. Опять же, когда рядом никаких троллей, а также сидов и альфар, можно расслабиться и дать девкам убедиться, что под килтом никаких штанов нет и быть не может, а есть только то, чем горца одарил сам Господь. А потом еще и песню можно спеть хулительную – про Кемпбеллов, без риска нарваться на драку. Вот чего-чего, а драться Кеннету совсем не хотелось. Пока не хотелось. Пару раз за его стол пытались подсесть любители выпить на дармовщиу, но Маклеод привычки такой не имел – поить за свой счет всякого, кто дружелюбно колотит по плечу и называет «братишка». Еще папаша его отроком учил: «Бухай тока со своими людьми или же с бабами. Кошелек будет целее. Кружкой пива верности не купишь, а бабы… бабы еще и денег не возьмут, если как следует постараешься». Иен много чего умного говорил, только Кеннет плохо слушал.

«Эге! Да меня на грусть потянуло, – сразу догадался горец. – Пора закругляться!»

Он подхватил самую смазливую, как ему почудилось, деваху, и вдвоем они, поддерживая друг дружку, с горем пополам выбрались на свет божий. Правда, солнце уже село, и в наступившей темноте на улицах Бергена сразу же появились жаждущие избить и обобрать пьяного. Но только не на того нарвались. Кеннет Маклеод грусть-печаль завсегда привык разгонять при помощи кулаков. Ну и, как водится, раз вмазал, два треснул – и понеслось. Только успевай поворачиваться, чтобы всем желающим зуботычин досталось поровну.

Гром грянул неожиданно и так мощно, что земля затряслась. Вослед ему завыл дико ветер и хлынули с темных небес ледяные потоки, моментально охлаждая воинственный пыл. Кеннетова спутница еще раньше сбежала, спасая мордаху от синяков, а его обидчиков прогнал дождь. Вот и остался горец один посреди бергенской улицы завороженно таращиться в грозовое небо. А там творилось что-то словами человеческими неописуемое: прямо по воздуху несли закованных в доспехи всадников черные кони, и с оглушающим грохотом высекали они из-под копыт ветвистые молнии. Полыхали зарницами знамена, ревели охотничьи рога, свистели копья, визжали тролли, и из всех смертных видел все это один лишь Кеннет. И сдвинуться с места не мог, такая это была нечеловеческая красота. Он не чувствовал ни мокрой одежды, ни холодного ветра, пробирающего до костей, его трясло от восторга и ужаса. Такая силища неимоверная! Альфары вышли охотиться на троллей, как и предсказывала Ленэ, а значит, Альфкель встретится с соплеменниками. И все сложилось, как хотела Кайлих.

Один из всадников заприметил с высоты одинокую человеческую фигурку, спустился ниже и, чтобы разглядеть получше, объехал кругом. То ли припугнуть хотел, то ли проверить, видит его смертный или нет. А тот во все глаза глядел и на морозный тонкий узор по звездному серебру доспехов, и на копье, синее от тролльей крови, и на мешок, к седлу притороченный, полный вражьих голов.

– Щедрой награды тебе от конунга, охотник, – прошептал онемевшими губами Кеннет.

– Пусть боги услышат твои слова, смертный, – послышалось в ответ.

Рука в перчатке небрежно откинула капюшон плаща, высвободив, как из плена, длинные, цвета червонного золота, косы. Дернулись в усмешке тонкие бледные губы, но глаза остались холодны, как январский лед – такие же прозрачные, почти неживые.

Ничего больше не сказала дева-альфар, дала своему вороному шенкелей и умчалась прочь.


Диху

Сложно удивить сида, практически невозможно. Но неупокоенному пришельцу из-за границы света это удалось. Диху недоверчиво покачал головой.

– Дева-скальд? Не много ли чести, а, ярл Кетиль Носатый?

Темная фигура качнулась среди теней, сверкнули пронзительно-синим глаза… то, что заменяло неупокоенному глаза, конечно. Глаза-то давным-давно иссохли.

– В самый раз, туата. Я тот, что звался прежде Кетилем Носатым, а теперь – Кетиль Безносый, скажу так: не доводилось мне слышать висы лучше.

Боярский отпрыск и эмбарр зашевелились одновременно и, как обычно бывает со смертными, совсем некстати.

– Это кто? – прошептал Прошка. – Умруны? Бесы?

– Зомби? – пискнула «дева-скальд».

– Люди, – коротко ответил Диху, но сразу же уточнил, печально глянув на пришельца: – Просто люди, которые когда-то давно не угодили своим богам.

– Ты изрядно упрощаешь по своему обыкновению, туата, – прошелестел мертвец. В глухом, но гулком, словно эхо, рожденное под сводами гробницы, голосе не было эмоций. Никаких. Нет легких, нет дыхания – нет и смешков и фырканья, и даже возмущенный рык не способен сорваться с жестких губ, сухих, как пересохшие кожаные ремни. Только слова.

Но и их было довольно, чтобы глаза эмбарр наполнились слезами. Мягкое и жалостливое человеческое сердце готово проливать их без счета по существам чужим и опасным. Вот и пойми эту Кайтлин! Сейчас она ничем не походила на потомка Дану.

– Не оскорбляй нас жалостью, дева-скальд. – Неупокоенный тоже почуял тепло непролитых слез и нелепого сочувствия. – Мы прокляты так давно, что утратили счет времени. Да мы и не замечаем его теперь. Мы – лишенные огня изгнанники, трусы, омерзительные даже Хель[14]. Но не обманывайся мирным звучанием моих речей. Не будь рядом твоего могучего родича, мы выпили бы тебя досуха, тебя и мальчишку, чтобы хоть на миг ощутить тепло.

Кайтлин, с которой окончательно слезла маскировочная личина Килху, поежилась и неосознанно придвинулась ближе к Диху. Прошка икнул и вовсе вцепился в полу одеяния сида. Неутолимую жажду мертвеца оба смертных ощутили совершенно отчетливо. Кетиль Носатый, то есть Безносый, и не скрывал намерений.

– Лишенные огня… – прошептала девушка. – Что это значит? Я знала, но забыла.

– То и значит, – нетерпеливо буркнул Диху. – Их прокляли, да так качественно, что любой огонь, разожженный человеческой рукой, гаснет в их присутствии. Без огня они замерзли насмерть. Но их боги не приняли трусов – так ведь, ярл? Вот с тех пор Кетиль и его люди скитаются между миром мертвых и живых, и нигде им не найти ни покоя, ни пристанища.

– И только огонь таких, как ты, туата, способен ненадолго нас согреть, – подтвердил мертвец. – Да только, кроме тебя, нет охотников поделиться. На дар ждут ответа. Чего ты хочешь в уплату, огненный дух?

– Для тебя сущая безделица эта моя просьба, – пожал плечами сид. – Я желаю добраться вместе с обоими моими спутниками, девой Кайтлин, дочерью моей крови, и отроком Прохором сыном Ивана из рода Корецких, в город Ставангер, что в Хаврс-фьорде. Сделать это нужно до исхода этой ночи, мои спутники должны остаться живы, целы и невредимы. Вот моя цена, ярл Кетиль Носатый.

– Безносый, – педантично поправил мертвец и с легким разочарованием клацнул зубами. – Надо же, ничего не упустил. Тяжело с вами, нелюдями… Что ж, я согласен, если согласен ты. Но…

– Но? – Диху оскалился, показывая, что у него-то зубы не в пример острее, чем у какого-то дохлого викинга. – Ставишь условия мне, нежить?

– Лишь одно. Пусть дева-скальд снова споет свою вису.

Кайтлин икнула и робко уточнила:

– Прямо сейчас?

– Не обязательно. – Ярл Кетиль скрипнул иссохшей плотью, пожимая плечами. – Мои хирдманы неутомимы на веслах, но складная виса поможет моей «Черной Свинье» резвее скакать по пенной дороге. Спрошу тебя, дева, только ли эту вису ты знаешь?

– Э-э… – Эмбарр, умница, сперва глянула на Диху и, только дождавшись разрешения, ответила: – Песню сложила не я, на самом деле. У нас ее часто поют… пели… то есть будут петь. Но я знаю еще! Только они не всегда пристойные.

– А нам теперь разница невелика, дева, хулительная виса или хвалебная. Живой голос живого человека – вот величайшая ценность. Ну, идем. До исхода ночи, ты сказал, туата. Тогда поторопись и поторопи своих спутников.

– Слышу, слышу, – проворчал сид, зачерпывая обещанный огонь прямо из костра. – Твоя «Свинья» разве что не хрюкает от нетерпения. Вот уж кто ничуть не тяготится вечными скитаниями!

– Драккары для того и строят, туата. Даже нелюдь вроде тебя способен это понять.

– Веди уж, нежить, – фыркнул Диху.

Не то чтобы он опасался вероломства со стороны ярла и его неупокоенной дружины. Викинги, став нежитью, лишились большей части своей извечной самоуверенности и очень хорошо теперь знали, на кого стоит нападать, а кто им не по зубам. Но смертные есть смертные, их проклятие – любопытство и беспечность. Это сейчас, оглушенные потусторонней жутью, Кайтлин и Прошка покорные и притихшие. Но стоит первому страху чуть-чуть отпустить их души, и любопытство возьмет верх над разумом. Попасться в ловушку хитрого, как все проклятые, древнего ярла проще простого. Одна пожалеет, другой – ляпнет что-нибудь не подумав. На всякий случай Диху запечатал уста мальчишке, и обоих своих подопечных ухватил одной рукой. Левой. В правой, высоко поднятой, сиял, рассеивая ледяную тьму, огонь Диху – огонь не только очага и горна, но и самой жизни.


Кеннет

Как, где и когда Альфкель встретился с кем-то из своих сородичей, Кеннет так и не узнал. К альфару с вопросами лучше было не подходить, Ленэ упорно отмалчивалась, а Кайлих вместо ответа сразу же прикинулась тетушкой Шейлой, то бишь надела личину ехидной ушлой тетки, вроде Кеннетовой матушки. Даже голос изменила, лукавства ради.

– Как-то вот без тебя сумели обойтись, дитя. Удивительно даже, – хихикнула она. – Без смертных ведь ничего в подлунном мире не происходит. Как только Лунный Ярл посмел с кем-то якшаться без твоего, Маклеод, разрешения, ума не приложу? Или ты думаешь, что к Альфкелю явилась та самая златокосая охотница? – И подмигнула этак насмешливо.

Откуда только дозналась про ту ночную встречу? Везде у нее глаза и уши.

Однако же Кеннета намек не смутил, как на то рассчитывала Неблагая. Альфарская дева, само собой, поразила его воображение, но не настолько, чтобы грезить о новой встрече.

– Спасибочки, тетушка Шейла, но я из всех Добрых Соседей только твою компанию предпочитаю, – искусно уклонился от словесного поединка горец.

Женские языки бывают ядовитее змеиных зубов, а уж сида Неблагого Двора по части язвительности любого за пояс заткнет.

– Прекрасней тебя все равно никого нет, – решил подольститься он. – И могущественней тоже.

Кайлих заливисто расхохоталась и пальцем пригрозила. Мол, знаю я вас, смертных!

– Скоро мы с тобой, родич, отправимся в гости к конунгу альфар. Это самое важное. Для тебя и для меня.

– Это куда же?

– В горы, дитя, в горы, – мечтательно молвила Неблагая и рукой махнула куда-то в сторону окна.

Кеннет сам не заметил, как заулыбался. Ему до чертиков надоел Берген. Толкотня, суета, рыба, дождь, снова рыба, штормовой ветер и опять рыба. Город жил с рыбной ловли и торговли рыбой, это понятно, но Маклеоду эта чертова треска уже в горло не лезла, при всей его любви хорошо пожрать. А горы, обступившие Берген с трех сторон, напоминали про родную и так давно покинутую Альбу. Кеннету даже снилось порой, как он пьет из горного чистого ручья, а вода ледяная такая, что зубы начинают ныть. И ему страшно было даже вообразить, что чувствует изгнанник-альфар, вынужденный жить в человечьем муравейнике, когда потерянный дом так близко, стоит лишь поворотиться к морю спиной. Из маленького окошка в доме Альфкеля гор, конечно, не видать, но они там, прямо за окраиной беспокойного Бергена, суровые и прекрасные, зовущие и недоступные. Там-то еще снег лежит, но весна, она уже пришла и очень скоро порадует странников долгожданным теплом. Главное, еды в дорогу взять побольше, пусть даже и рыбы.

– Бывай, добрая хозяйка, даст Бог, еще свидимся, – сказал Кеннет на прощанье альфаровой женке, низко кланяясь и прижимая к груди ее подарок – вязаную безрукавку.

– Храни тебя Господь.

И не обязательно иметь в жилах сидскую кровь, чтобы знать: они с Ленэ Пятой видятся в последний раз. И никогда уже не вернется в Берген сын Маклеодов. Ни Бог не даст, ни судьба, ни Кайлих. Откуда он это знал? А ниоткуда!

Потому остановился на вершине первого на их пути холма и обернулся, чтобы запомнить этот удивительный город навсегда. Корабли со всего мира шли и шли к его причалам по серебряно блестевшему морю, ветер дул с запада, от самых берегов Альбы, будто благословляя, и Маклеод смело подставил ему лицо.


Кайлих

Ветер дул с запада, сильный и порывистый, но именно он принес в Норге долгожданную весну. Поднял невидимой рукой повыше небесный свод, разогнал зябкую сырость, а главное, на какое-то время выдул с улиц Бергена неистребимый человечий запах. Кайлих на миг почудилось, будто она снова ступила на этот берег в те времена, когда никакого города здесь и в помине не было. Волны, что привольно плескались о подножия гор, еще не взрезало весло человеческой лодки, лес, из которого люди понастроили большие темные ящики для жилья, стоял неприступной стеной, а западный ветер точно так же пел в зеленых кронах. Хорошие были времена. Жаль, что кончились они во всех мирах совершенно одинаково.

Есть такие особые места, где все всегда случается одинаково. Как если бы божественная игла пронзила все складки бытия насквозь, намертво сшивая их между собой. Почему и отчего так бывает, сида не ведала, да и никто не знал, но только во всех мирах обязательно однажды на берег залива Воген придут люди и построят Берген. Или на семи холмах у реки Тибр всегда будет Вечный город. Или Поселение-у-Брода непременно станет Дублином. Эта предопределенность одновременно и поражала Кайлих, и неизменно страшила, потому что подвергала сомнению всю затею сиды. Но ведь одновременно есть и другие места. В одном мире три убогие рыбацкие лачуги превратятся в конечном итоге в светоч наук и искусств, а в другом – тот же самый островок среди неторопливой равнинной реки так и останется навечно приютом для цапель и лягушек. Изменчивость и непостоянство Судьбы – вот на какую дерзкую лошадку поставила дочь Ллира.

Западный ветер принес Кайлих новую надежду. Все так удачно складывалось. Ниточка к ниточке, основа к утку, узор к узору, как у мастерицы-ткачихи, которая прежде, чем выучилась, случалось, до крови стирала пальцы. Ни у кого все сразу не получается. Сколько злых горячих слез пролито, сколько миров пройдено, сколько потерь и разочарований пришлось пережить, прежде чем сыскался третий Дар. И как только это случилось, так сразу дело пошло на лад: и этот последний эмбарр, на первый взгляд дикий и необузданный, точно дикий зверь, оказался исполнен Доблести, и должник сдержал слово, и дорога вдруг стала прямой и понятной, и даже Диху… Западный ветер предательски нежно обнял сиду, сладострастно огладив бедра, точь-в-точь как тот неверный и подлый, тот вор и обманщик. Кайлих задохнулась от негодования. Да как смеет он напоминать о себе? И где? На пороге Альвхейма!

Они шли несколько дней, уходя подальше от людского жилья в горы. Привычный к странствиям по горам, Маклеод вовсе не роптал. Откуда же ему знать, что путь в Чертоги может открыться в любой скале, в любом месте, да хоть посреди Бергенского рынка, но только если того пожелает Велунд. А тот не торопился – то ли в наказание за приятельство с Альфкелем-изгнанником, то ли просто так, от зловредности и скуки.

Земля Норге прекрасна, но сурова и неприветлива к чужакам, ее синие очи – озера – холодны и спокойны, ее скальная плоть тверда, ее душа – воды ее фьордов – глубока и непостижима. И хотя любовь дочери Ллира навечно отдана зеленому Эрину, но здесь, в Норге, сида чувствовала себя прекрасно. И кабы не поганое предчувствие от скорой встречи с Велундом, наслаждалась бы тишиной и безмятежностью, как в те дни, когда жива была Этне, когда они были неразлучны.

– Так! Ну, хватит водить меня вокруг да около! – взъярилась Кайлих, почуяв, что думы ее снова повернули не туда, куда следует. Не иначе, Велунд колдует на каменном зеркале, запутывая им с Кеннетом не только дорогу, но и мысли. Вряд ли, чтобы досадить, а скорее хочет показать, кто здесь главный.

– Ты, ты – безраздельный хозяин этой земли, – проворчала сида. – Но я с места не двинусь, пока ты не перестанешь морочить мне голову, так и знай! – прошипела она, низко склонившись над водой. В круглом, как тарелка, озере отражались горы, небо и облака, а еще оттуда на сиду глядел конунг альфар.

– И что, услышит? – подивился Кеннет.

– Еще как! – посулила Кайлих.

И не успел горец сжевать кусок хлеба с сыром, как Велунд прислал своего вестника – большую чайку. Птица опустилась рядом на камень и злобно проорала что-то на своем языке, широко разевая клюв.

– Совсем же другое дело, – обрадовалась сида. – Ну-ка, показывай дорогу!

Кеннет еле-еле бегом поспевал за резвой родственницей и едва носом не влетел в скалу, на уступе которой дерзко верещала чайка.

– И чего теперь? – недоуменно спросил он.

Вместо ответа камень вдруг заструился, точно горячий воздух в летний полдень, пошел радужными разводами, замерцал.

– Дай руку, дитя, – твердо приказала Кайлих. – Нам – туда.

Кеннет выдохнул, зажмурился покрепче и почти без страха шагнул вслед за сидой в дрожащую плоть скалы.


Катя

Какой же он был… маленький, этот драккар! Нет, разумеется, я имела вполне конкретное представление и о размерах кораблей древних викингов, и об их водоизмещении… или грузоподъемности? Короче, плавучести. И даже видеть доводилось. В том же Выборге стоят на набережной целых два драккара, не настоящие, конечно, реконструкция, но все-таки… Кстати, и построенный нашими реконструкторами корабль мне в свое время посчастливилось видеть. Говорят, ребята на нем чуть ли не своим ходом до самой Норвегии добрались.

Но видеть со стороны – это одно. А самой ступить на борт самого настоящего, невообразимо древнего корабля – это, поверьте, совсем иное. Особенно учитывая специфику, так сказать, плавсредства и его примечательной команды.

Насчет экипажа Диху предупредил нас с Прошкой сразу: ни к чему, а особенно ни к кому не прикасаться, вопросов не задавать, с разговорами не лезть. Викинги, даже живые, были те еще отморозки, а уж мертвые… То есть не-мертвые. Неупокоенные. Зомбовикинги. Жуть! Да и корабль сам тоже. Одного только украшения на штевне хватит, чтобы заиметь перманентную икоту. В почерневшей то ли от времени, то ли от пропитки деревянной фигуре сходство со свиньей, конечно, угадывалось. Отдаленное. Только вот не бывает у нормальных домашних свинок таких клыков. И рогов тоже.

Короче, драккар как драккар. Весла, парус полосатый – все как положено. Если зажмуриться и уши заткнуть, то почти не страшно. Но зато если прислушаться… Вот тут-то и накатила очередная волна жути. Потому что привычных звуков не было. Зато были иные…

Вода, взрезаемая штевнем со свиной мордой, не журчала, а словно чавкала. Или это «Черная Свинья» сама издавала такие потусторонние звуки – то ли визг, то ли хрюканье, то ли хруст, пожирая время и пространство. Я откуда-то знала, копчиком, наверное, чуяла, что плывем мы вовсе не по тому же морю, что и все прочие живые корабли.

Ветер. Он имел запах. Но веяло не свежестью и солью, точнее, не только. Это был запах мертвенного холода, пропитавший все, словно в морозильной камере. На мясокомбинатах так пахнет, когда вымороженные свиные туши выгружают из вечных минус двадцать восемь по Цельсию в тепло летнего дня. Может, это зомбовикинги оттаивают, пригревшись рядом с сидом?

«Свинья» скрипела и стонала, ветер скулил, как кладбищенский пес ненастной полночью, холодная и влажная ладошка бедного Прошки, зажатая в моей руке, мелко дрожала, как заячий хвостик. Парнишку трясло, да и я сейчас, прямо скажу, не была образцом хладнокровия. Страшно было до позорных спазмов в животе, еще и потому, что мерно сгибающиеся за веслами гребцы тоже поскрипывали. Вместо вздохов, разговоров и ругани только этот сухой скрип. И глаза. Во мраке, который разгонял только сияющий в ладони Диху огонь, глаза дружины Кетиля Безносого горели неугасимым синим пламенем.

Без приказов и понуканий они вдруг подняли парус, немедленно вздувшийся тугим брюхом под напором потустороннего ветра. Конечно, попутного. Иного и быть не могло для этого корабля и этой команды. А я, устав до рези в глазах всматриваться в темноту, вздрогнула от морозного скрипа шагов за спиной. И голоса – ну да, как из холодильника. Наверное, так звучала бы речь той самой свиной полутуши, подай она вдруг голос из морозилки.

– Условием была виса, дева-скальд. Пой.

Я отчаянно глянула на Диху. Сид едва заметно поморщился, но кивнул. И моргнул зеленым глазом, тоже, кстати, светящимся. Не по-кошачьи даже, а как светофор в ночи.

Ну что ж, если родич и господин изволил, блин, дозволить…

– Неужели настолько понравилась песня? – пробормотала я.

Неупокоенный ярл внезапно ответил, словно это был самый обычный вопрос. Или… или не мог не ответить. В этом потустороннем фольклоре может ведь всякое быть. Какие-нибудь правила и условия, мне по незнанию неведомые, а для Кетиля Безносого – непреодолимые.

– Дело не в песне. Не только в песне. Мы пьем твою память, когда ты поешь. Она сладкая, почти как кровь. Теплая, почти как огонь туата. Хмельная, почти как жизнь. Пой.

То есть они, эти синеглазые беспокойные покойники, кормились моими чувствами и воспоминаниями, словно клопы кровью? Я разозлилась так, что почти перестала бояться, и уже приоткрыла рот, чтобы тявкнуть что-то резкое и глупое, как вдруг заметила, что зомбовикинг аж прижмурился в предвкушении, как кот над миской парного мяса. Чувства, эмоции. Гнев – тоже чувство, сильное и наверняка… питательное. Этим неупокоенным совершенно все равно, смеюсь я или плачу, пою или ору на них матом, брызгая слюной. Они не понимают разницы. Главное – тепло, живое тепло живого человека. Жалость сменила гнев и окончательно победила страх.

– Конечно. – Я вздохнула. – Есть много хороших песен.

И чувствовала я себя лавровым листом в супе. Лишь одно утешало: продолжая кулинарную аналогию, бульоном была Сила Диху, а мозговой косточкой – сам гордый сид.


Спустя несколько часов (то есть по моим внутренним часам прошло какое-то время, на самом же деле не уверена, что время как категория на борту «Черной Свиньи» вообще имело значение) я успела охрипнуть и потерять свой невеликий голос. А рассвета все не было. И путь наш казался бесконечным и бессмысленным, и уже не важно становилось, есть ли вообще впереди хоть что-то… Какая земля, какая цель? Здесь, над чуть мерцающей призрачным светом водой, под тяжелым и темным, словно из мутного стекла, небом, воспоминания о суше, о жизни, о мире людей с горячей кровью и живыми голосами блекли очень быстро, выцветали, словно паруса проклятого драккара…

Пощечина привела меня в чувство. Я очумело потрясла головой и, сморгнув слезы, сумела разглядеть перекошенное лицо Диху. Сид оскалился по-звериному и прошипел:

– Не смей! Дыши, дурное отродье!

Я моргала и щурилась, пытаясь понять: что он хочет от меня? Почему кричит? Зачем бьет по щекам? И почему… почему я почти не чувствую боли и едва слышу сида?

Диху нахмурился и вдруг рывком притянул меня к себе, встряхнул еще раз, словно куклу, прижал. Сид был горячий, словно печка. Я вяло завозилась, сквозь странное отупение заметив, что светящиеся татуировки потомка Дану ожили, зашевелились, будто змеи, и поползли, действительно поползли с его руки на меня. А потом вспыхнули, или это мы с сидом загорелись, как будто оказались в середине костра. Рядом шевельнулся еще кто-то. Прижатая к груди сида, я могла только скосить глаза, но Прошку узнала. Мальчишку Диху держал второй рукой, и горела, и светилась не только я, но и боярский сын. Тепло сменилось жаром, почти нестерпимым, но прежде, чем я взвыла от боли, Диху отпустил нас.

– Осталось недолго, – сказал сид, как будто ничего не произошло. – Терпите. Скоро Ставангер.

– Скоро, – подтвердил неслышно подкравшийся ярл Кетиль. – Мы входим в Хаврс-фьорд, но в сам город нам пути нет. Я высажу тебя и твоих спутников между землей и морем, туата.

– Им не дано ступать на твердую землю иначе, чем во время отлива, – проворчал сид. – Или пока их не позовут.

– Но кто может позвать сгинувших и проклятых? – Будь у неупокоенного ярла возможность, он бы сейчас точно фыркнул. – Нас давным-давно забыли. И нет конца нашему пути. Разве что…

Призрачный шепот стал почти неслышен. Мертвец смотрел на Диху с какой-то дикой жаждой, пугающей и жалобной одновременно. Сид брезгливо скривил губы, но, чуть помедлив, словно нехотя кивнул.

– Я ничего не обещал тебе, Кетиль Безносый. Назови хоть одну причину, чтобы я сделал то, чего ты так жаждешь.

– Ты ведь можешь!

– Навлечь на себя гнев асов и ванов, поспорить с твоими богами на их собственной земле?

– Это уже не их земля. Богам давно нет дела до нас, а нам – до них. А ты можешь, туата.

– Ты прав. Могу.

Кажется, здесь только я ничего не понимала. О чем просит Кетиль? На что способен Диху? В чем суть-то?

Прошка потянул мене за рукав и оттащил от сида и ярла.

– Гляди! – одними губами прошептал мальчишка. – Царица Небесная, заступница, неужто добрались?

Сквозь серое сумеречное марево проглянуло что-то такое этакое… Вроде темно-серого на просто сером.

– Горы это, – оповестил Прошка по-прежнему шепотом. – Урманские горы, значит, и земля урманская недалече уже.

– Прошенька, – тихонько спросила я. – А ты-то понимаешь, о чем они вообще?

– Тихий с умруном? Что ж непонятного, Катюха? Наш-то может зараз всех мертвяков пожечь, а им, беднягам, только того и надобно.

– А…

– Вот только сподобится али плюнет на это дело? – Мальчик зябко поежился, нахохлившись, как мокрый воробей. – Кто ж его, Тихого, разберет, что на уме у него…


Посвящать нас с Прохором в свои мысли и планы Диху, конечно, не собирался. Да и не успел бы. Берег показался внезапно, буквально выпрыгнув на нас из тумана. Киль драккара с шипением прочертил глубокую борозду по серому песку. От мягкого, но все-таки изрядного толчка я с трудом удержала равновесие.

– Прибыли, – буркнул сид, тут же оказавшись рядом. – С борта, живо!

– А… – Я оглянулась на хозяев драккара.

В тишине они стояли изломанным строем, мерцали синим огнем глаза, туман стелился и струился, оплетая иссохшие тела, ластясь к истлевшим одеждам и проржавевшим мечам. Молчали. Молчал и предводитель, глядя, словно сквозь сида, туда, на берег, ступить на который ему было не дано.

– Шевелись! – прошипел Диху, подтолкнув меня в спину так, что я чуть не кубарем повалилась с борта «Черной Свиньи».

Прошка спрыгнул сам. Следом – сид, этакой черной птицей в развевающихся одеждах.

Едва наши ноги коснулись песка, как драккар с отчетливо различимым стоном пополз обратно, туда, в туман, в море, где нет места живым, прочь от земли, где нет места не-мертвым.

Я стиснула зубы и невольно сморщилась, чтобы не зареветь. Жалко их было нестерпимо. Что же должны были сотворить эти люди, наказанные так страшно? И сколько еще им скитаться вот так? До самого Рагнарека, что ли? А если день Последней Битвы так и не наступит, что тогда?

– Прощай, ярл Кетиль Носатый из Хаврс-фьорда! – Сильный и резкий голос Диху внезапно взрезал туман, словно клинок. – Твой путь окончится здесь. Я так хочу.

Я так и не поняла, что именно он сделал. Казалось, что и вовсе ничего – просто поднял руку, раскрыв ладонь в сторону уходящего в туман корабля. Но сквозь серую пелену, смыкающуюся за хищным силуэтом «Черной Свиньи», мне померещился яркий и неуместный, возмутительно живой лепесток огня. Нет, не померещился. Один удар сердца, другой… Почему-то здесь и сейчас я не могла отсчитывать время секундами и минутами – только так, только дыханием и ударами сердца. Да, пламя взметнулось и мгновенно охватило проклятый драккар. Бездымное, но яростное, такое, что жар ощущался даже на расстоянии.

Рядом судорожно вздохнул Прошка, до боли стиснув мою ладонь.

– Почему? – справившись кое-как с чувствами, спросила я.

Диху с безразличным видом пожал плечами:

– Я же сказал. Таково мое желание.

– Но…

Да, я хотела, отчаянно хотела спросить: откуда в жестокосердом сыне Дану вдруг зародилось такое желание? Не жалость же его подвигла! Но злой зеленый взгляд отрезвил лучше давешней пощечины.

Конечно, не жалость. Откуда бы ей взяться, а? Это у сида-то, у скотины бездушной – моего дедушки в степени n+1? Совершенно невозможно.

– И куда они теперь? – вдруг деловито осведомился Прохор. – В ад, поди, али все же в чистилище, ежели по латинской вере?

– Понятия не имею. – Сид вернулся к своему всегдашнему брезгливо-сварливому тону. – Откуда мне знать, дитя? Да и не мое это дело, право.

– А мне показалось, что они теперь… счастливы, – пробормотала я.

– Почему это? – Мальчик, видимо, наверстывая долгое вынужденное молчание, не унимался: – Почему, Катюня?

Диху снова остро глянул на меня и едва заметно кивнул. Конечно же с его-то слухом он наверняка тоже различил за рокотом прибоя и свистом ветра далекое: «Там окончится путь, путь по бурному морю…»


Глава 11 «Use the force, luke!» | Кошка колдуна | Глава 13 «Вместе весело шагать…»