home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Гавана, 1960

Чуть ли не все жители городка Сан-Франсиско-де-Паула собрались в аэропорту встретить Эрнеста. Здесь его очень любили, относились к нему как к своему сюзерену. Он был справедлив, добр и бескорыстен, занимался благотворительностью и с наслаждением проводил вечера в местном баре, ведя там длинные неспешные разговоры с людьми, которых знал многие годы.

Эрнест сообщил мне, что Мэри приняла брошь без особого восторга, но была с ним мила и проявила гостеприимство и сердечность по отношению к Антонио и Кармен. Кроме того, поскольку за время отсутствия Эрнеста скопилась огромная почта и требовалось срочно ответить почти на сотню писем, Мэри разрешила вызвать Онор, ставшую теперь постоянным секретарем Эрнеста. Прежде у него никогда не было секретаря.

Я говорил с Эрнестом перед его отъездом в Кетчум.

— На финке все нормально, — сказал он, — Антонио и Карен прекрасно провели время. Я старался, как мог, чтобы им было хорошо, но…

— Но что? Ты же сказал, что все хорошо?

— На финке. Но мне не очень нравится Кастро. Скорее, совсем не нравится. Не знаю, что будет в январе, когда я вернусь сюда работать, — больше всего мне хочется поработать на финке. Молю Бога, чтобы США не сократили квоты на сахар. Это было бы большим ударом для кубинцев и лучшим подарком для России. Если бы ты приехал, то очень бы удивился: здесь все сильно изменилось. В плохую и хорошую стороны. Признаться, много хорошего. После Батисты почти все изменения хороши. Но быстро растут антиамериканские настроения. Везде. И везде это чувствуется. Если дело пойдет таким образом и дальше, они меня точно вышвырнут отсюда.

— Не думаю. И в любом случае у тебя есть Кетчум.

— И что, я должен жить там двенадцать месяцев в году? Как ты себе представляешь — лето без яхты?

— Но ты можешь проводить лето в Ки-Уэсте.

— Нет, это дом детей. И кроме того, в Ки-Уэсте слишком много призраков. Нет, к черту все. Я повешу на шею объявление: «После двадцати пяти лет жизни в этом месте все распродается за гроши». — После паузы я услышал: — Нет, какого черта — за гроши они ничего не получат.

По словам Эрнеста, поездка с Антонио и Кармен в Кетчум оказалась не очень приятной. Не очень приятным было и время, которое они вместе провели в Кетчуме. Никто из 746 жителей городка не говорил по-испански, и никто, кроме Лорда, ни разу в жизни не был на корриде. Эрнест всячески старался развлечь гостей, но, несмотря на это, Антонио с женой уехали в Испанию раньше, чем планировалось.

А потом в Кетчуме произошел несчастный случай, надолго выбивший Хемингуэев из колеи. Во время охоты на уток Мэри упала и раздробила левый локоть. Вернон Лорд сложил все кости вместе, как кусочки мозаики, сделал повязку. По его мнению, рука довольно долго будет в гипсе, после чего потребуется еще более длительное лечение. Эрнест собрался, как он всегда делал в ответственные моменты жизни. Он отдавал все силы, чтобы помочь Мэри — заботился о ней, вел хозяйство в доме. Когда в начале декабря я приехал к ним, Эрнест был так занят, что смог только один раз выбраться на охоту.


В январе Эрнест вернулся на Кубу и продолжил работу над воспоминаниями о поединке между Антонио и Домингином для «Лайфа». Он назвал эти заметки «Опасное лето». С января по июнь мы довольно часто говорили по телефону, обсуждая пьесу, которую я делал для телевидения, и испанское лето, о котором писал он. В феврале он сообщил мне, что в его рукописи уже семнадцать тысяч слов.

Однажды он позвонил по поводу одной публикации в «Эсквайре». Эрнест волновался — в «Лайфе» могут подумать, что он отдает на сторону то, что по праву принадлежит журналу, а ведь ему уже заплатили аванс в десять тысяч долларов. Эрнест просил меня позвонить Эду Томсону, редактору «Лайфа», и объяснить, что автор статьи в «Эсквайре» был просто одним из тех, кто, придя на обед, крадет кошелек, но не с деньгами, а с идеями.

В марте Эрнест сообщил, что «Опасное лето» оказывается гораздо длиннее, чем ожидалось. Там будет более тридцати тысяч слов, и он просил меня позвонить в «Лайф» и сказать, что он все закончит к 17 апреля. Эрнест рассказал мне также, что Гэри Купер говорил с ним о «За рекой…» — актер готовит контракт для экранизации романа.

Когда Эрнест мне позвонил следующий раз, его голос звучал устало и грустно. Он не смог закончить «Опасное лето», в котором уже было шестьдесят три тысячи пятьсот шестьдесят два слова, к сроку, и конца работе не было видно.

— Сегодня послал письмо Эду Томсону, — сказал Эрнест, — пытался объяснить, почему получается так длинно. Я стараюсь написать настоящую книгу, которая будет ценна сама по себе и достойна публикации, хотя в то лето не произошло никаких трагедий и никто не умер. Ты же помнишь — когда я согласился писать эту вещь для них, все думали, что один из матадоров может быть убит, и «Лайф» хотел, чтобы именно такая история появилась у них в журнале. Вместо этого мы стали свидетелями постепенного разрушения одного человека другим, очевидцами событий, ставших причинами и следствиями этого процесса. Я должен рассказать о личностях двух великих матадоров, об их искусстве, о главных различиях, а затем показать, что произошло с этими людьми. И сделать это в четырех тысячах слов невозможно.

Если бы я мог писать короче, я бы, конечно, так и сделал, но мне важно показать этих людей живыми и изобразить необычные обстоятельства того испанского лета, создать нечто цельное и заслуживающее внимания читателей. Конечно, гонорар «Лайфа» соответствует чему-то большему, чем простое описание mano a mano. То, что я написал, стоит больше тридцати тысяч долларов, но я решил плюнуть на это, поскольку не могу писать хуже, чем умею.

— Но теперь, когда рукопись стала больше, может, имеет смысл запросить и больший гонорар?

— Да, как раз сейчас я дал им новый срок и величину нового гонорара. Я сообщил Томсону, что мог бы все закончить к апрелю, как обещал, но это было бы нечестно по отношению к журналу, к литературе, к тому, что составляет мое счастье. Я объяснил, что мне нужен еще месяц усиленной работы над рукописью, затем перепечатка, редактирование, а потом снова перепечатка окончательного варианта. Поэтому я предложил им вернуть аванс, но, если они хотят получить текст к маю, нужно заключить новый контракт. Я предоставлю им текст на сорок тысяч слов, а они мне платят на десять тысяч долларов больше той суммы, которую хотели заплатить за пять тысяч слов. Это минимальная цена за слово, которую я получал со времен Гражданской войны в Испании. Но я согласен — пусть они набросят на меня этот хомут, если только пожелают, конечно.

— Они обязательно согласятся. Для них это очень выгодная сделка.

— Написал молодому Скрибнеру с просьбой вычеркнуть парижскую книгу из осенних планов, поскольку я так сейчас занят с «Опасным летом».

— Кажется, ты устал.

— До смерти. Пытаюсь как-то жить помедленнее, но не могу. Как ты думаешь, я не мало прошу у «Лайфа»? Они будут платить в три приема.

— Я бы потребовал в три раза больше первоначальной суммы.

— И самое большее — сорок тысяч слов.

— Как думаешь, когда рукопись будет готова?

— Если получится, к концу мая. Не хотел тебя волновать, но, знаешь, еще в феврале я стал хуже видеть. Врачи сказали, что это keratitis sicca. Сохнет роговица. Слезные железы уже высохли. Единственная книга, которую могу читать, — «Том Сойер», там большие буквы.

— Но как они тебя лечат?

— Принимаю лекарства, но врачи все равно говорят, что через год я могу вообще ослепнуть.

— Что?! Не могу поверить!

— Так что дела мои не блестящи.

— Но это кубинские врачи. Когда ты приедешь в Штаты, я покажу тебя лучшим специалистам в Америке.

— Итак, я приговорен к одной порции виски, двум бокалам вина и «Тому Сойеру», замечательной книге, но когда ее читаешь в девятый раз, она, честно говоря, немного теряет свою прелесть.

Четвертого мая рано утром меня разбуди телефонный звонок. Звонил Хемингуэй. Только что по радио он услышал, что в Бостонской клинике Куперу сделали операцию на простате и думают, что у него рак. Я успокоил Эрнеста, сказав, что, по моим сведениям, у Купера опухоль не злокачественная, и уже этим летом он собирается сниматься в Неаполе. Эрнест был очень взволнован, он задал мне множество вопросов о друге, ответов на большинство из них я не знал. Купер был одним из самых его лучших друзей, и, несмотря на то что виделись они не часто, их связывали очень близкие и нежные отношения.

Работа над «Опасным летом» его явно утомляла. В рукописи уже было девяноста две тысячи четыреста пятьдесят три слова, и он полагал, что всего будет 111 000. Его беспокоило, как все это сократить до нужных «Лайфу» сорок тысяч. Я советовал не думать об этом, пока он не закончит работу, на что Эрнест ответил, что ему уже снятся кошмары о том, как он вычеркивает ненужные семьдесят тысяч слов.

Я хорошо помню мою реакцию на этот звонок. В первый раз с тех пор как мы познакомились, я ощутил в Эрнесте неуверенность в своих силах. Он всегда чувствовал себя мастером в том, что и как он писал, он всегда сам определял, когда и где будут печататься его произведения. Но в то утро мне показалось, что он теряет контроль над ситуацией. Возможно, на него повлияло известие о Купере или это было из-за потери зрения. И в то же время я верил, что, когда «Опасное лето» будет закончено, все снова обязательно придет в норму.

Эрнест закончил работу над рукописью 28 мая. В ней было сто восемь тысяч семьсот сорок шесть слов. Он сказал, что ему надо ехать в Испанию, чтобы написать конец и проверить кое-что, о чем ему никто не рискнет написать в письме. Самое главное, что он хотел узнать, — это подробности о практике подрезания рогов, которая, как он подозревал, использовалась для быков Домингина, а возможно, применялась и сейчас. Ему хотелось прояснить для себя и еще какие-то детали, необходимые для книги.

Но в первую очередь нужно было сократить рукопись на семьдесят тысяч слов. В период между 1 июня и 25 июля он звонил мне двенадцать раз, жалуясь на свою абсолютную неспособность выкинуть хотя бы одно слово из рукописи. «Лайф» предлагал свою помощь, но он им не доверял. Самому Эрнесту после двадцати одного дня непрерывной каждодневной работы удалось вычеркнуть всего двести семьдесят восемь слов. Когда он мне позвонил 25 июля, в его голосе звучала безмерная усталость и отчаяние.

— Я по двенадцать раз читаю одну и ту же страницу и не вижу ни одного слова, которое можно было бы вычеркнуть. И не могу аннулировать контракт с «Лайфом», поскольку они уже дали рекламу «Опасного лета». Но я больше ничего не в силах сделать, и мои глаза уже не видят ничего. По утрам я еще что-то вижу, но уже к семи часам не могу разобрать ни единой буквы. И вот сегодня мне пришла в голову мысль — понимаю, это чертовски гнусно с моей стороны, — но, Хотч, может, ты приедешь и сделаешь эту работу для меня? У тебя острый глаз и хорошие мозги, ты потратишь на это не больше нескольких дней, и мы наконец отдадим все в «Лайф», а потом поплывем на «Пилар», отдохнем и порыбачим, и все будет как в старые добрые времена…

Я вылетел в Гавану утром 27 июля. Эрнест встречал меня в аэропорту. Мы сели в машину, и Хуан повез нас на финку. Было очень жарко и влажно. Когда мы ехали по улицам Гаваны, я заметил множество антиамериканских лозунгов. Четвертого июля прошла многолюдная демонстрация. Люди скандировали: «Янки, убирайтесь домой», и, чтобы предотвратить волнения, Кастро в самом центре города устроил автомобильное ралли.

Как обычно, Эрнест сидел рядом с Хуаном. Он смотрел вперед, не отводя глаз от лозунгов.

— Теперь ты видишь сам. Да, похоже, это мое последнее лето здесь.

Жители Сан-Франсиско-де-Паулу приветствовали его, и в ответ он махал людям рукой и улыбался. Дома, в столовой, мы спокойно и мило пообедали с Мэри, и Эрнест расточал комплименты жене, хваля приготовленные ею фруктовый суп и бонито. Но сам он ел очень мало, а в бокал вина долил воды. Часто глаза его закрывались, и он тер их пальцами. Похоже, бороду Эрнест не подравнивал уже несколько месяцев. Он здорово полысел, и прикрывал образовавшуюся лысину, зачесывая волосы вперед, что делало его похожим на римского императора.

После обеда Эрнест вручил мне рукопись «Опасного лета» — 688 страниц. Я пошел на верх башни и принялся ее изучать. Было страшно жарко, и мне приходилось все время вытирать пот со лба, чтобы он не залил глаза (на финке тогда не было кондиционеров). Я читал и делал заметки всю оставшуюся часть дня. Ночью, казалось, стало еще жарче, спать все равно было невозможно, поэтому я продолжал работать.

Назавтра после полудня я представил Эрнесту список из восьми кусков, которые можно было бы сократить в первой сотне страниц. Он с этим списком пошел в свою спальню, а я — снова в башню, читать рукопись дальше. Непереносимый зной заставлял всех двигаться в замедленном ритме. Раньше я никогда не приезжал на Кубу летом, и теперь первый раз вкушал прелести настоящего кубинского лета.

На следующее утро мы с Эрнестом обсуждали сокращения, сидя в его спальне. Перед ним на столике лежали семь разноцветных таблеток, которые он запивал водой из сифона, и лист бумаги, на котором было записано, почему все мои предложения должны быть отвергнуты.

Это был весьма странный и довольно бессмысленный документ. Например, Эрнест перечислил четыре причины, по которым определенные страницы должны быть сохранены, а закончил этот пассаж таким утверждением: «Но все равно ничего не изменится». Кроме того, все написанное отличалось отсутствием какой-либо логики, фразы были плохо построены, многое повторялось. Я никак не мог понять — зачем он все это написал, дал мне читать и теперь смотрит, как я буду реагировать. Прежде мы часто обсуждали с ним его новые произведения — «За рекой, в тени деревьев», «Старик и море», воспоминания о Париже, рассказы, — но сейчас я впервые видел его в таком состоянии, впервые его заметки были столь смутны и непонятны.

Я взял его записи без единого слова. Последующие три дня я работал над рукописью, показывая Эрнесту свои предложения и не обращая внимания на его возражения. Я объяснял ему, почему, как мне кажется, нужно сократить тот или иной кусок, но не давил на него. Я понимал, что Эрнест страшно измучен желанием сохранить все до единого слова, с одной стороны, а с другой — необходимостью сократить повесть до нужного журналу объема.

— То, что я написал, похоже на Пруста, а убрав детали, мы все нарушим, — говорил он.

Поздно вечером мы плавали в большом бассейне. Вода была как парное молоко. Я смотрел, как Эрнест медленно заходил в воду. Он сильно похудел. Грудная клетка и плечи потеряли былую мощь, руки стали мягкими и бесформенными, словно какой-то неумелый мясник срезал его огромные бицепсы.

Однажды ночью, когда из-за жары спать было совсем невозможно, я нашел в своей комнате старые номера журнала, который выходил в Париже в двадцатые годы. Листая их, я наткнулся на «На Биг-Ривер» и «Непобежденного». Несомненно, это были первые публикации рассказов. Я нашел также статью Эрнеста Уолша, редактора журнала, в которой он провозглашал: «Хемингуэй завоевал своего читателя. Он заслужит больших наград, но, слава Богу, никогда не будет удовлетворен тем, что делает. Он — среди избранных. Он принадлежит людям. Потребуются годы, прежде чем истощатся его силы. Но он до этого не доживет».

На четвертый день Эрнест наконец-то одобрил сокращение трех страниц, и после этого медленно и неохотно ослабил сопротивление. Через девять дней тяжелого труда нам удалось сократить рукопись на пятьдесят четыре тысячи девятьсот шестнадцать слов. На следующий день Эрнест объявил, что больше не может работать:

— Я разбираю буквы на странице только первые десять — двенадцать минут, потом глаза устают, и я снова могу читать только через час, а то и два.

Мы решили, что я забираю рукопись, в которой теперь было уже пятьдесят три тысячи восемьсот тридцать слов, везу ее в Нью-Йорк и отдаю в «Лайф», где редактор, если нужно, может еще подсократить текст.

— Скажу тебе честно, Хотч, хоть я и стараюсь все делать как можно лучше, мне кажется, что я живу в кафкианском кошмаре. Я пытаюсь быть со всеми как прежде, но у меня плохо получается. Чувствую себя избитым и физически, и морально.

— Что тебя больше всего тревожит? Ситуация с Кастро?

— Отчасти это. Меня-то он не тронет. Я для них — хорошая реклама. Думаю, они не будут мне мешать жить здесь по-прежнему. Но я все-таки американец и не могу оставаться здесь, когда издеваются над другими американцами и над моей страной. Думаю, для меня все здесь закончилось в ту ночь, когда они убили Черного Пса. Парни Батисты в поисках оружия заявились на финку среди ночи, а бедный старый полуслепой Черный Пес, как всегда, охранял дом. И вот один из солдат забил собаку до смерти прикладом винтовки. Бедный старина Черный Пес. Мне его ужасно не хватает. По утрам, когда я работаю, он уже не лежит за моим столом на шкуре куду. А в полдень, когда я плаваю в бассейне, он не охотится на ящериц, и вечерами, когда я сижу в своем кресле, не трется спиной о мою ногу. Я скучаю по нему, как по старому верному другу. А теперь мне предстоит потерять еще и финку — нет смысла себя обманывать. Я знаю, мне нужно уезжать отсюда. Но как можно смириться с такой потерей? Финка — это все, что у меня есть. Мои картины, книги, место, где я работаю, мои воспоминания…

— Но наверное, картины не обязательно оставлять?

— Я решил взять с собой Миро и два полотна Хуана Гриса.

— Могу вывезти их в своем чемодане, если мы вытащим картины из рамок и свернем в рулон.

— Ну, нет, я не позволю тебе так рисковать.

— А что ты думаешь о предложении Музея современного искусства выставить их? Ты говорил мне, что Альфред Барр несколько раз просил тебя дать Миро на выставку.

— Думаю, стоит попробовать. Я ему напишу.

— Прошлым вечером я читал новые главы парижской книги — это просто замечательно, Папа. Как будто я сам жил в Париже в те годы, и теперь, приехав в Париж, я словно вернусь в свое прошлое.

— Как ты думаешь, зажарит меня Конгресс на сковороде за то, что я хорошо пишу о бедном Эзре?

— О нет, это все прошло. Я даже сомневаюсь, что нынешний Конгресс знает, кто такой Эзра Паунд.

Эрнест был весь в сомнениях: что публиковать в первую очередь — «Опасное лето» или книгу о Париже. Он вообще был не уверен в том, что «Опасное лето» должно выйти отдельной книгой. После долгих мучительных дискуссий я предложил продолжить наш разговор, когда он приедет в Нью-Йорк. Я просил его предупредить меня о своем приезде заранее, чтобы организовать для него консультацию у известного окулиста, к которому было трудно попасть на прием.

— Не переживай, если я не попаду к нему, — сказал Эрнест, — вряд ли с моей роговицей кто-нибудь сможет что-то сделать.

На следующий день мы собирались поплавать на яхте месте с Мэри и Онор, но Грегорио сказал, что море не годится для прогулки и будет таким еще дня четыре. Тогда мы с Эрнестом поехали в Гавану и выпили по дайкири в «Флоридате», а потом Эрнест пошел в банк забрать хранившуюся там рукопись своего нового романа «Морская охота». Мэри считала, что из этого короткого романа может получиться хороший фильм, и Эрнесту хотелось знать мое мнение по этому поводу. В самом верху первой страницы над заголовком Эрнест написал «Море (Главная книга, часть 3)». Так он давал понять, что рукопись представляет собой морскую часть того, что он называл «большой книгой», или «блокбастером». Он планировал, что эта большая книга будет состоять из трех частей: «земля», «море» и «воздух».

Вечером я прочел рукопись. Мэри была абсолютна права — это был увлекательный приключенческий роман, действие происходило на Багамах во время Второй мировой войны. Сюжет романа — история погони за сбежавшей командой утонувшей нацистской подлодки. По сути, это были романизированные приключения самого Эрнеста (Томаса Хадсона в книге) на «Пилар» в 1943 году. Роман до сих пор не опубликован, но, несомненно, заслуживает этого.

Когда я высказал Эрнесту свое мнение, он решил перечитать рукопись. После того как Онор прочитала ему роман вслух, он задумчиво произнес:

— Я бы изменил кое-что. Может, после парижской книги, если еще буду видеть.


Я пытался отговорить Эрнеста ехать в аэропорт провожать меня. Он плохо чувствовал себя из-за жары и болячек, но он настаивал.

— В эти дни по дорогам трудно ездить, — сказал он, — а я хочу быть уверенным, что у тебя все в порядке.

Нам удалось достать билет на самолет только благодаря тому, что один из кубинских друзей Эрнеста работал в аэропорту. Кастро сократил количество рейсов в США до двух в день, а желающих улететь было множество.

В машине Эрнест повернулся ко мне и сказал:

— Хотч, я не мог спать всю ночь. Я не собирался ничего говорить, поскольку дело есть дело и ты уже столько раз спасал меня, но есть нечто, без чего я просто умру.

— Что ж, если я чем-то могу помочь…

— Эта ситуация с «Лайфом». Знаю, все решено, и по закону, но Боже мой! Как я мог тогда подписать такое! Я получу за эту вещь, которая будет печататься в трех номерах, меньше, чем получил за «Старика и море», напечатанного в одном. Ты же видел, сначала думали, что это будет одно, а потом выяснилось, что получается совсем другое, и я сам загнал себя в угол. Но у меня впереди тяжелый год — налоги огромные, и я просто не представляю, как, из каких денег я смогу их заплатить. Не хочу занимать у «Скрибнере». Теперь, когда старого Чарли уже нет, мне как-то неловко брать у них деньги. Но понимаешь, похоже, эти сорок тысяч — все, что мне удастся заработать в тысяча девятьсот шестидесятом году. А мне нужно снова ехать в Испанию, чтобы еще чуть-чуть поработать над «Опасным летом» и послать им кое-какие последние изменения в текст, а это еще сожрет кучу денег.

Он так просил, что я, несмотря на все мои слова о контракте, установленных им самим сроках и так далее, в конце концов произнес следующее:

— Ну что же, пожалуй, я поговорю с Эдом Томсоном, когда вернусь в Нью-Йорк.

— Пообещай ему, что он первый получит парижскую книгу. Вместе с симпатичными парижскими картинками. Для журнала это будет находка.

— Ну ладно, Папа, сколько ты еще от них хочешь получить?

— Если бы они дали семьдесят пять тысяч, я бы мог сорок потратить на налоги, а на остальные тридцать пять жить.

Я знал, что годовой доход Эрнеста от издания его книг составлял около ста тысяч долларов, кроме того, у него были крупные суммы в ценных бумагах, большую часть которых он приобрел еще лет двадцать — тридцать назад. Конечно, налоги были несопоставимы с его доходами, но я уважал стремление Эрнеста каждый год жить на то, что заработано именно в этом году. Правда, человеку, достигшему такого положения, как Хемингуэй, придерживаться такой позиции довольно трудно. По-видимому, это его стремление шло из далеких времен юности, когда он жил впроголодь, испытывая серьезные лишения.

Аэропорт был переполнен, а около кассы собралась огромная толпа. Пришлось воспользоваться приемами, освоенными в нью-йоркском метро, чтобы пролезть к окошку. Когда же мне это удалось, выяснилось, что утром Кастро выпустил указ, отменяющий все рейсы в США до последующих его распоряжений. Это была ответная акция на новое требование американского правительства — в Америке заправка горючим всех кубинских самолетов должна производиться только за наличные.

Мы выбрались из толпы, и Эрнест повел меня к зданию терминала, где работал его старый приятель, знавший Эрнеста еще в тридцатых годах, — тогда он привозил в Ки-Уэст контрабандный ром. Эрнест тихо поговорил с ним о чем-то, и кубинец, подхватив мой чемодан, велел ждать его через десять минут на летном поле, у другой стороны здания.

Пока мы его ждали, Эрнест дал мне бумаги, на которых он делал пометки для «Опасного лета».

— Я предлагаю еще кое-какие сокращения, — сказал он, — ты можешь почитать в дороге. Ты знаешь, как ехать из Ки-Уэста?

— Конечно.

Друг Эрнеста посадил меня на свою «Сессну», и мы полетели в Ки-Уэст, не проходя гаванскую таможню. Там я нанял шофера, и мы замечательно доехали до Майами, где я уже купил билет на рейс в Нью-Йорк. Сидя в самолете, я вытащил бумаги, которые мне дал Эрнест. Это были записи номеров страниц и указания. Некоторые из них отменяли те сокращения, на которые он согласился раньше, взамен предлагалось убрать другие куски, но в основном в этих заметках просто уточнялись принятые раньше решения. Он писал все это в большей степени для самого себя, суммируя то, что мы договорились сделать.


Эрнест и Мэри прилетели в Нью-Йорк 13 июля. Неделей раньше у меня была встреча с Эдом Томпсоном. Предупредив его, чтобы он был готов к дурным вестям, и посоветовав укрепить свой дух двойной порцией виски «Олд Гранддэд», я рассказал ему о решении Эрнеста. Если бы только был учрежден орден за смелость и выдержку редактора, первым на эту награду я рекомендовал бы Эда Томпсона. Он выпил виски, заказал еще и торжественно произнес:

— У нас только один Эрнест Хемингуэй, и, думаю, стоит прислушаться к его словам. Итак, сколько он хочет?

Я произнес цифру сто тысяч долларов, и мы сошлись на девяноста, а с правами на испанское издание журнала Эрнест получал все сто тысяч.

С тех пор как я уехал из Гаваны, Эрнест звонил мне почти каждый день. Мы обсуждали, какая книга должна быть опубликована первой — «Опасное лето» или воспоминания о Париже. Наконец я предложил, что хорошо бы узнать мнение издателя. И вот я организовал встречу Эрнеста и редакторов в квартире, которую Хемингуэи снимали на Шестьдесят второй улице, а кроме того, договорился, что его примет директор офтальмологического центра в самой большой клинике Нью-Йорка. Этот доктор считался лучшим специалистом в США. На Парк-авеню у него был кабинет, где он занимался частной практикой. Он сказал мне, что заболевание роговой оболочки, которое было у Эрнеста — keratitis sicca, очень серьезно и может повлечь за собой не только слепоту, но и смерть.

Чарльз Скрибнер-младший прибыл вместе со своим сотрудником Л. Гарри Браком. Забрав полную рукопись «Опасного лета», а также два экземпляра рукописи всех парижских воспоминаний, они сказали, что приедут снова утром в понедельник, чтобы решить, что публиковать в первую очередь.

Эрнесту позвонили и от Альфреда Барра. Сотрудники Музея современного искусства готовились ехать на финку, чтобы упаковать и привезти в Нью-Йорк для выставки в музее полотно Миро «Ферма».

Я очень надеялся, что, поскольку дела складывались замечательно — с «Лайфом» удалось все утрясти, картина Миро должна была скоро прибыть в Нью-Йорк, а сроки публикации были несколько отодвинуты, — Эрнест сможет расслабиться и получить удовольствие от города. Но я ошибался.

— Как я могу идти к Тутсу Шору и не пить там ничего, или в «Старый Зейдельбург», или еще куда-нибудь?

Мэри готовила нам еду, и мы практически не выходили из квартиры. Эрнест пил только «Сансерре», да и то очень умеренно.

Эрнест много говорил об «Опасном лете». Он волновался, достаточно ли честен был по отношению к Луису Мигелю, боялся, что тот обидится, тревожился, как воспримут испанцы критику их кумира Манолето и не причинил ли он вред Антонио, рассказав о его аресте. Волнения, волнения, волнения…

Мне удалось отвлечь Эрнеста от «Опасного лета» лишь на короткое время, когда у нас появился продюсер Джерри Уолд из «XX век — Фокс». Он сказал, что студия хотела бы купить семь коротких рассказов, по которым был поставлен телеспектакль «Мир Ника Адамса», добавить еще три и снять большой фильм. Студия предлагала сто тысяч долларов. Это привело Эрнеста в бешенство.

— Черт возьми, раньше они платили такие деньги за одну вещь! За «Снега Килиманджаро» я получил сто тысяч и за «Старик и море» — тоже.

Я заметил, что рассказы, которые они собирались купить, — очень короткие, кроме того, многие уже экранизированы, и студия хочет приобрести права на постановку только одного фильма.

— Если ты уже заявил в Голливуде, сколько стоишь, нельзя отступать ни на йоту, — провозгласил Эрнест. — Они могут получить десять рассказов за девятьсот тысяч долларов.

Утром в понедельник пришли Чарльз Скрибнер и Гарри Брак. Чарльз сказал, что обе книги замечательны. Он считает, что надо издавать первым делом «Опасное лето», используя публикацию в журнале как рекламу. Кроме того, лучше, чтобы публикация повести по времени не сильно отстояла от реальных событий, описанных в ней. Гарри Брак признался, что не дочитал «Опасное лето», но тоже придерживается того же мнения. Эрнест улыбнулся, заметив, что и сам склонялся к этому решению. Увидев его улыбку, я вдруг понял, что с тех пор, как улетел с Кубы, в первый раз вижу Эрнеста улыбающимся.

Когда они уехали, Эрнест сказал:

— Кажется, им понравились рукописи. Может, и не надо пока закрывать лавочку на ремонт. Давай-ка поедем к Тутсу, съедим там что-нибудь и еще глубже осознаем, как хороши блюда, которые готовит Мэри.

Эрнест получил удовольствие от обеда. Он выпил пару бокалов вина, как всегда, обменялся грубоватыми шутками с Тутсом, поболтал с Леонардом Лайонсом и спортивным комментатором Джимми Кэнноном, старым другом Хемингуэя. Когда мы возвращались домой, он останавливался у каждой витрины.

— Как чертовски приятно снова вернуться в этот город, — задумчиво произнес он.

Я радовался, видя, что ему хорошо. К сожалению, это продолжалось недолго.

Только мы вошли в квартиру, как раздался звонок телефона.

Слушая то, что говорил Эрнест, я легко понимал, о чем идет речь. Чарльз Скрибнер, посоветовавшись еще раз с Гарри Браком, который наконец дочитал до конца «Опасное лето», решил, что первой должна выйти книга парижских воспоминаний.

— Но я уже послал кучу телеграмм с просьбой прислать картинки корриды и, черт возьми, много еще разных других материалов! — Выслушав ответ, он продолжил: — Я не сказал, что это плохая мысль, но, Чарльз, не думаю, что это очень конструктивно — утром принимать одно решение, а после полудня — совершенно другое. Но если вы с Гарри так решили, я согласен.

В тот вечер Эрнест отказался ужинать и рано лег в постель, обложившись газетами и журналами, которые купил по дороге домой. Он взял и блокнот с карандашом и, когда я выходил из комнаты, уже что-то писал.

На следующее утро мы пошли к глазному врачу. Прием длился почти два часа. У Эрнеста с собой была большая папка с результатами анализов и записями, сделанными гаванскими специалистами, которые его лечили на Кубе. Сначала ему закапали что-то в глаза, и он некоторое время сидел в приемной комнате, ожидая необходимого эффекта. Врач произвел на Эрнеста сильное впечатление. Он сказал, что тот — настоящий колдун. Еще более его потрясло оборудование. По сравнению со всеми этими аппаратами, сказал он, приборы кубинских врачей кажутся совершенно допотопными.

Когда мы уходили, медсестра вручила Эрнесту рецепты. По дороге обратно он не сказал ни слова о результатах осмотра, и только когда мы почти пришли домой, он произнес:

— Похоже, дела обстоят неплохо, и кубинские эскулапы крупно ошиблись. Мне просто нужны более сильные очки.

С тех пор Эрнест никогда не говорил о проблемах с глазами. И я потом никогда не замечал, что он испытывает трудности при чтении. И, насколько знаю, он так и не использовал полученный рецепт и не заказал более сильные очки.

В тот день после обеда Мэри ходила по магазинам, и, когда зазвонил телефон, трубку взял я. Голос мне показался очень знакомым, он словно звучал из далекого прошлого. Однако сначала я никак не мог узнать, кто это, и только через несколько минут понял, что говорю с Джигги. Мы с ней не виделись много лет. Эрнест взял параллельную трубку, и мы так и беседовали втроем. Джигги с трудом выговаривала слова и часто не заканчивала предложения. Она явно звонила издалека, но не говорила откуда. Джигги хотела знать, сколько мы — Эрнест и я — еще пробудем в Нью-Йорке, она хотела приехать и пообщаться с нами. «Ведь мы так давно не видели друг друга», — сказала она. Эрнест ответил, что ему чертовски жаль, но через пару дней он уезжает в Испанию и не сможет с ней встретиться.

Повесив трубку, Эрнест некоторое время молчал. Я знал, что Джигги уже несколько лет пьет, но для Эрнеста это было настоящим шоком. Наконец он сказал:

— Я — тот сукин сын, который дал ей первый бокал. Помнишь, виски в «Ритце»?

— Папа, если бы ты тогда это не сделал, позже это сделал бы кто-нибудь другой.

— Может быть, но это сделал я, и я не могу выкинуть тот день из головы!

— Ты можешь считать себя повинным в разных грехах, но здесь — не твоя вина. Мы — те, кто мы есть, и не важно, кто помог нам сделать первый шаг.

— Нет, для меня это важно. Черт побери, это очень важно для меня!

Он подошел к окну и долго смотрел, как на улице вдоль луж важно вышагивали голуби.


На следующий день к нам снова пришли Скрибнер и Брак. Они всячески извинялись, что расстроили Эрнеста. После этого они заявили, что наконец пришли к окончательному решению, которое заключается в следующем: их первое решение было верным, и «Опасное лето» будет опубликовано прежде парижских воспоминаний, и как можно скорее.

Эрнест абсолютно спокойно ответил, что подумает над их новой точкой зрения. Потом он, конечно, согласился.

Эрнест собирался лететь в Испанию на следующий день, но на приготовления к отъезду ушло еще три дня. Он написал множество списков: список дел, которые должен был закончить до отъезда; список проблем, которые мы обсуждали, как напоминание для меня, и наверняка он составил отдельный список заданий для Мэри. Раньше я не замечал за ним пристрастия к такого рода бумагам. В его высокоорганизованном мозгу хранилась вся необходимая информация. Думаю, уже тогда он не во всем доверялся своему рассудку и памяти.


В моих планах на ту осень не было поездки за границу. Однако после того, как я выполнил роль повивальной бабки при рождении «Опасного лета», Эрнест стал наседать на меня по поводу контракта с «XX век — Фокс». До сих пор для меня остается загадкой его острое желание увидеть фильм о Нике Адамсе — после того как на протяжении многих лет он считал все фильмы на основе своих произведений весьма неудачными.

Я прибыл в Мадрид вечером 20 октября, предвкушая встречу с командой Эрнеста (теперь в ней остались только Билл, Анни, Онор и Антонио) и надеясь хотя бы на часть тех удовольствий, которые у нас были прошлым летом. Получив комнату в «Суэсии», я сразу пошел в номер Эрнеста. Дверь была открыта. На диване сидели Анни и Онор, они разговаривали, потягивая вино из бокалов. Пили они розадо из бутылки, стоявшей в серебряном ведерке. Билл складывал фотографии в маленький чемоданчик. В атмосфере ощущалась напряженность и тревога.

Билл, увидевший меня первым, пошел мне навстречу, и в этот момент Эрнест появился в дверях спальни. На нем был его старый халат, подпоясанный вечным ремнем с пряжкой «Gott mit uns», под халатом — свитер, на ногах — кожаные шлепанцы, а глаза скрывались под теннисным козырьком. Я направился к Анни, чтобы обнять ее, но Эрнест встал перед ней и довольно сурово проговорил:

— Мы ждали тебя утром.

— Мне пришлось лететь через Барселону.

— Через Барселону? Ты заставил меня поволноваться. Думал, что-то случилось. Ничего не мог добиться от этих чертовых испанских авиационных служб. Понимаю, они все скрывают.

— Мы действительно уже почти надели траур, — сказала Анни. — Эрнест так нервничал, что заставил и меня поверить в самое страшное, и теперь я должна как следует выпить.

— А я уже почти пьяна из-за моей скорби по тебе, — заметила Онор.

— У меня в номере есть немного виски, — сказал Билл и отправился за бутылкой.

— А что прикажете делать мне, когда вы все будете пить? — грустно спросил Эрнест. — Застрелиться?

Никто ничего не сказал. В комнате повисла гнетущая тишина. Тут вернулся Билл и снова принялся складывать фотографии.

— Как дела у Антонио? — спросил я.

Эрнест стоял в проеме двери и, казалось, не собирался отвечать на мой вопрос.

Наконец я услышал:

— Он был великолепен в Ронде. Бои в Тарифе не состоялись из-за урагана, а корриду в Херес-де-ла-Фронтера едва не отменили из-за сильного ветра, но глава города сказал — или коррида, или тюрьма, и Антонио выбрал корриду. Он потрясающе выступил в последнем бою. Затем два дня в Саламанке — быки были так себе, зато Антонио хорош. И, знаешь, мы дважды видели нового мальчика, этого Кармино.

Эрнест подошел ко мне ближе и посмотрел прямо мне в глаза:

— А ты смотрел номера «Лайфа»? Ты видел фотографии? Клянусь, они просто сволочи!

— О чем ты? Насколько я знаю…

— Что ты знаешь?! Знаешь, что «Лайф» надул нас с фотографиями во втором номере? («Лайф» поместил восемь фотографий Антонио и Луиса Мигеля, снятых во время их выступлений, чтобы показать основные приемы, используемые матадорами во время боя.) После того как я потратил недели и отобрал замечательные снимки, на которых оба матадора выглядят великолепно, и эти снимки одобрил парижский представитель журнала Уилл Ленг, после всех споров и обсуждений они напечатали самые плохие снимки, и среди них — одна фотография Мигеля, снятая в прошлом году в Байонне…

— Которая?

— Ну та, которую они назвали pase aydado[24]. Такими шантажируют матадоров. И это после долгих дней проверок и перепроверок…

— Но ты одобрил этот снимок?

— Нет, конечно нет! Теперь надо мной будут смеяться все, кто хоть что-то понимает в корриде! А тебя, когда ты смотрел журнал, эта картинка не убила?

— Говоря по правде, нет. Но я не такой знаток, как ты…

— А что сказала Мэри?

— Она не заметила ничего дурного.

— Значит, вы просто не смотрели фотографии. Никто из вас. И Билл тоже. Какого черта вы не используете свои глаза по назначению? Скажу тебе честно, когда я увидел эту страницу с фотографией, у меня разболелась голова! Мне стало хуже, чем после всех аварий и ранений! Я обещал, что фотографии будет замечательными, что оба матадора будут выглядеть великолепно и предстанут в своей лучшей форме, и вот теперь этот снимок. В результате мы все выглядим полными кретинами! Тут нечего сказать. Антонио и Мигель прекрасно знали, как тщательно я отбирал фотографии и сколько времени потратил на это. Ни у кого не оказалось журнала в Саламанке, поэтому там я его не видел. Если бы только мне показали тогда номер, я бы объяснил Антонио, а тот бы попробовал убедить Мигеля, что я не хотел его обидеть. Никогда не чувствовал себя таким идиотом! Мои мозги хорошо поработали, и я думал, что блестящие результаты скомпенсируют мою безумную усталость. Ну как мне объяснить, что «Лайф» не выполнил своих обещаний? Никто мне не поверит. Я бы застрелился, если бы это могло помочь делу. Но как бы то ни было, надо прояснить ситуацию. Когда я получил от Мэри письмо, где она писала, что видела второй номер и там все замечательно, я перестал волноваться и поверил, что все будет хорошо. И вот теперь такой удар!

— Но почему бы тебе не написать Антонио и Луису Мигелю, объяснить им все и извиниться?

— Думаю, пошлю телеграмму Антонио. Он сейчас в Арле. Но что толку в телеграмме, когда он во Франции будет только один день, да и остановился, наверно, в доме какого-нибудь приятеля, а не в отеле?

— В любом случае можно попробовать. И вполне возможно, что для Антонио и Луиса Мигеля эта фотография не так уж важна.

— И Билл так говорит — несколько фотографий не имеют никакого значения. Но понимаешь, чтобы их отобрать, я проделал огромную работу. И я обещал за всем проследить! У меня просто все болит от этого! Я бы предпочел несколько раз разбиться в Африке, чем один раз увидеть эту страницу в журнале.

Он ушел в спальню. Лица всех присутствующих выражали покорность и смирение, из чего я понял, что Эрнест каждый день мучил их такими разговорами.

Тогда я последовал за ним в спальню и твердо сказал:

— Папа, как бы плохо ни обстояли дела, это еще не повод доводить себя до такого состояния. Все равно ничего нельзя изменить.

Он сидел на краю кровати.

— Я старался внушить себе, что не сделал ничего гнусного, но у меня плохо получается. Если бы мне только удалось убедить всех, что я этого не хотел, что так получилось не потому, что я хотел их оскорбить или унизить. Ты правду говоришь, что никто в Америке не обратил внимания на этот снимок?

— Насколько мне известно, никто.

— Я должен написать Ленни Лайонсу и получить точные данные.

— А почему бы нам не выбросить все это из головы и как в добрые старые времена не завалиться куда-нибудь пообедать?

— Не знаю. Я так давно нигде не был…

— Тогда давай. Увидишь, тебе станет лучше.

— Мы собирались поехать в Ним, но потом раздумали, потому что там должен быть Луис Мигель, а мне не хотелось встречаться с ним после выхода «Лайфа» с той фотографией.

— Тогда выпьем здесь, в баре — насколько я знаю, твоя диета допускает одну порцию виски в день, а потом я закажу для нас столик.

— Нет, Хотч, я слишком измучен, но ты можешь пообедать с Онор, Биллом и Анни. У Онор жизнь здесь довольно скучная. Я ведь действительно никуда не хожу.

Он встал, закрыл плотно дверь, приобнял меня и, отведя в угол комнаты подальше от выхода, тихо прошептал:

— Смотри за ними в оба. Особенно за Биллом. Он пытался снова устроить автомобильную аварию. Тогда, в первый раз, ему не удалось меня убить, и теперь он ждет нового шанса. Я не выхожу из дома и по этой причине тоже. В прошлый раз он чуть не скинул меня с обрыва. Нет никакого смысла обсуждать это с Онор, она все время пытается его выгородить.

— Ну, перестань, Папа. Что ты такое говоришь? Ты, наверное, просто шутишь.

Он сильно сжал мою руку, и его лицо стало совсем серым.

— Я никогда не стал бы так шутить. Не знаю, что он собирается делать, но, если вы надумаете идти в ресторан, возьмите лучше такси. Не садись в его машину. Может, тебя он не собирается убивать. Но честное слово, весь сентябрь я прожил как в аду. Мне нужно уехать отсюда, и как можно скорее. Я просил Билла заказать билеты, но ты, пожалуйста, проверь, выполнил ли он мою просьбу. И не заказывай билеты на мое имя. Не говори никому, что я полечу, до самого вылета самолета.

Мы с Биллом сидели в баре, а Анни и Онор одевались к обеду.

— Боже мой, — тяжело вздохнул Билл, в его голосе звучали горечь и боль, — я так рад, что ты приехал! Сомневался, что смогу выдержать с ним еще одну неделю. Эрнест приехал в жутком состоянии, он был так неспокоен, так измучен. И, не отдохнув ни единого дня, тут же бросился ездить по всей Испании собирать эти фотографии, а потом днями и ночами сочинял подписи под снимками. И все время нервничал, спорил с Уиллом Ленгом, и… Господи, что с ним происходит? Я просто ничего не понимаю, Хотч. С ним что-то не так? Он говорит о своих почках, и говорит о них непрестанно, может, действительно дело в них? Не знаю, но он днями напролет твердит только об этом. Может, врачи ему что-то такое сказали? Он ни разу не улыбнулся, ему все отвратительно. Ты помнишь, когда мы вместе путешествовали, он всегда нам рассказывал что-то интересное — то о пейзаже за окном, то о коровах, а то о прошлом, о войне. Теперь он не произносит ни слова. Ни единого слова. Просто сидит, весь напряженный, и смотрит вперед. Вначале я пытался как-то вовлечь его в беседу, но он едва отвечал на мои вопросы, и я прекратил свои попытки. Он сидит и молчит, и даже без обычной бутылки вина. Ты можешь себе представить Эрнеста без бутылки вина?

Это был грустный обед. Никому из нас кусок не лез в горло. Анни была убеждена — так он ей говорил, — что у Эрнеста смертельное заболевание почек. Я спросил, не жаловался ли он на глаза. Онор заметила, что однажды он что-то такое сказал.

— Но теперь он озабочен почками, как раньше — глазами.

— Мы должны помочь ему вернуться в Штаты, — сказал Билл. — Эрнест просил меня заказать билеты на мое имя — и я это сделал, но потом он передумал. Боюсь, испанцы будут злиться на него из-за Манолето. Представляешь тогда его реакцию? Эта фотография Домингина — ерунда по сравнению с тем, что он написал о Манолето, — мол, тот использовал дешевые трюки и так далее. В Испании полно людей, которых это может взбесить. Манолето — их герой, и негоже какому-то иностранцу плевать на его могилу. Эрнест должен уехать, пока на него еще и это не обрушилось.

(Билл имел в виду утверждения Эрнеста, сформулированные в «Опасном лете», о том, что любителям корриды нравились некоторые трюки, придуманные Манолето, поскольку тот убедил их, что он — великий матадор. Должны пройти годы, писал Эрнест, прежде чем люди поймут, что Манолето действительно был великим матадором, но при этом он частенько в угоду публике использовал дешевые трюки.)

— Просто усталость, — объяснила Анни. — Он так измучен, что не может думать, есть, спать, общаться с людьми. Билл прав. Мы должны отправить его подальше от корриды, Луиса Мигеля и всего остального. Может, он послушает тебя. Мы, кажется, ему больше не интересны. Хотч, теперь твоя очередь, попробуй ты помочь ему.

— Он что-то придумал себе о Билле и машине, — сказала Онор.

— Это точно, — согласился Билл.

— Он постоянно говорит мне об этом, — продолжила Онор.

— Думаю, все из-за той старой аварии, — вздохнул Билл.

— Лучше бы нам вообще не пользоваться машиной, — сказала Онор.

— Что же все-таки происходит с Эрнестом? — спросила Анни. — Иногда он просто пугает меня. Честное слово, мне страшно.


Рано утром Эрнест вошел в мой номер. Мы с ним вместе позавтракали. Он сказал, что его почки не дают ему спать по ночам. Когда он держал чашку чая, его рука мелко дрожала. Он очень хотел узнать о ситуации с фильмом, о проектах Купера. Похоже, этот год будет самым плохим, заметил он, и снова стал жаловаться на безденежье. Я сообщил ему, что студия готова заплатить самое большее 125 тысяч долларов. Это привело его в ярость.

— Но послушай, Папа, я сказал им, что ты отказался.

— Нет!

— Но почему?

— Потому что я хочу получить деньги. Хочу, чтобы ты хорошенько подзаработал, написав сценарий. И я не желаю упускать сто двадцать пять тысяч.

— Но, Папа, у меня есть и другие дела. Честное слово, я совсем не думал об этом сценарии…

— Сколько они предложили тебе?

— Семьдесят пять тысяч долларов.

— Мы не должны их терять. Скажи им, я согласен на пятьсот тысяч. Они обожают торговаться. Это их стиль жизни.

— Они не дадут тебе таких денег.

— Попробуй. Ты можешь ошибаться. Но не позволяй уйти от нас этим ста двадцати пяти тысячам.

Мы обсудили и ситуацию с проектом съемок фильма по роману «За рекой, в тени деревьев», который проталкивал Гэри Купер. Я заказал разговор с Купером — он был в то время в Лондоне, — чтобы выяснить ситуацию. Эрнест попросил меня проверить, заказаны ли для него билеты на самолет, и заказаны ли они на имя Билла. Во время разговора он все время поглаживал правой рукой свою правую почку. Эрнест получил удовольствие от беседы со старым другом. Он как-то ожил, несколько раз рассмеялся, а когда повесил трубку, то даже немного стал похож на себя прежнего.

— Похоже, у Купера дела идут хорошо. И с его простатитом ничего страшного. Как думаешь, он еще не очень стар для роли полковника Кантуэлла?

— Нет, если ему удастся заполучить ту итальянку на роль Ренаты.

— Кого ты имеешь в виду?

— Софи Лорен.

— Кто это?

— Ты не знаешь? Не видел ее и ничего о ней не слышал?

— Я веду очень уединенную жизнь.

— Ну, тогда у тебя еще все впереди.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Эта фраза из «Чемпиона», ты так специально? — Его голос звучал твердо, и я был обескуражен. Я не знал, что эта фраза откуда-то. — Извини, — сказал он, — мне не часто приходится слышать фразы из моих книг. Почему бы нам не пообедать в ресторане? Может, кусочек свежей печени понравится моим почкам.

У меня в чемодане был сборник рассказов Хемингуэя. Я возил книгу с собой, поскольку там были рассказы о Нике Адамсе, которые хотела купить студия. Открыл рассказ «Чемпион», историю о встрече Ника с бывшим боксером, пьянчужкой Эдом, и его приятелем негром по имени Багс.

«— Так вы откуда, говорите?

— Из Чикаго, — сказал Ник.

— Славный город, — сказал негр. — Я не расслышал, как вас зовут?

— Адамс, Ник Адамс.

— Он говорит, что никогда не был сумасшедшим, Багс, — сказал Эд.

— У него еще все впереди, — сказал негр».

Я закрыл книгу и засунул ее в чемодан — как можно глубже.


Был прекрасный осенний день, и мы шли в ресторан пешком, через самый центр Мадрида, по многолюдным и красивым улицам Старого города. Обед начался довольно мило. Нас усадили за наш столик. Мы оба пили тинто, Эрнест ел печень, запивая вином, и при этом не разбавлял его водой. Он говорил с Онор, сидевшей рядом с ним, и с Анни, которая сидела напротив, и, казалось, он снова получает удовольствие от жизни — так, как великолепно умел делать прежде.

Это случилось, когда нам подали салат. Не знаю, что предшествовало инциденту, — я в это время разговаривал с Биллом. Вдруг я увидел, что Эрнест схватил официанта за рукав и стал кричать на него, сначала по-английски, а потом по-испански. Официант был в ужасе. Он пытался удержать огромный деревянный поднос с салатом и при этом высвободить рукав. Я до сих пор не знаю, что такое совершил официант, и думаю, что тот тоже не знает. В какой-то момент Эрнест потребовал, чтобы официант назвал свое имя. Несчастный сказал, что его зовут Поллок, тогда Эрнест захотел узнать, испанец он или поляк, а когда тот сказал, что поляк, Эрнест на него набросился с кулаками.

Ресторан бы полон. Все перестали есть и уставились на Эрнеста. Хозяин заведения, который знал Эрнеста со времен его первого приезда в Мадрид, попытался разрядить обстановку, но Хемингуэй ударил и его, обвинив в том, что он превратился в Шейлока еще в то лето, когда мы с Эрнестом и Рупертом Бельвилем напивались здесь до бесчувствия. Эрнест как-то потребовал, чтобы его срочно отправили в Лондон, где он собирался лечиться. Он попросил хозяина одолжить ему на день сумму, необходимую для покупки билетов. Тот дал деньги, но без особого энтузиазма. И вот теперь, через четыре года, Эрнест излил на испанца всю обиду, тлевшую в его душе столь долгое время. Стычка с официантом внезапно прекратилась, Эрнест резко встал, бросил кучу песет на стол и быстро вышел из зала. И никогда сюда больше не возвращался.


Когда мы вернулись в отель, Эрнест разделся, лег в постель и не вставал четыре дня. Каждый день он собирался вылететь в Нью-Йорк, но все откладывал и откладывал. Утром, на следующий день после скандала в ресторане, он созвал всех нас. Билл, Анни и я разбирали в соседней комнате фотографии. Эрнеста волновало, а вдруг «Иберия» (испанская авиакомпания) приняла новые правила о багаже и он не сможет вывезти фотографии?

Я не поверил собственным ушам. Все годы, что я знал Эрнеста, он всегда путешествовал с огромным багажом, и порой за избыточный вес приходилось платить больше, чем за сами билеты. Однажды он приехал из Гаваны в Нью-Йорк с тридцатью шестью чемоданами. Я напомнил ему тот случай.

— Да, но мы летим не реактивным самолетом, и они могут ввести ограничения по весу для винтовых машин. Если не разрешат вывезти фотографии, я остаюсь.

Эрнест собрал сотни снимков корриды, которые лежали в трех маленьких чемоданчиках. Чем больше мы уверяли его, что с ними не возникнет никаких проблем, тем больше он боялся. Тогда я предложил позвонить в аэропорт.

— Хорошо, — сказал он, — но сначала надо все взвесить. Там захотят знать общий вес.

Билли и я переглянулись. Пока Эрнест клал на свою почку грелку, мы стали паковать вещи. На это у нас ушел час. И вот когда мы все сделали, Билл позвонил в администрацию отеля и попросил, чтобы к нам прислали двух служителей. Они вынесли все вещи в специальное помещение для багажа и взвесили каждый чемодан и каждую сумку. Эрнест дал им хорошие чаевые.

Билл позвонил в авиакомпанию, сообщил номер рейса, на котором Эрнест собирался лететь, и спросил, разрешено ли пассажирам иметь при себе дополнительный багаж. Ответ был утвердительным.

— С кем ты говорил? — спросил Эрнест Билла.

— С представителем «Иберии».

— Я так и думал. Некто без имени, ни черта не понимающий. Я приеду в аэропорт, и они меня обязательно завернут.

Ничто не могло разубедить его, и на следующий день мне пришлось поехать в офис «Иберии» и взять там письменное разрешение на провоз дополнительного багажа. Эрнест взял документ и аккуратно положил его в паспорт.

Эрнест настаивал на том, чтобы лететь в Америку на древнем «Констеллейшн». Перелет на этом самолете из Мадрида в Нью-Йорк длился четырнадцать часов, тогда как на современном реактивном лайнере можно было долететь всего за семь. Я всячески пытался отговорить Эрнеста, но он заявил, что на «Констеллейшн» чувствует себя в большей безопасности, поскольку никто не будет искать его на таком самолете, а кроме того, когда он уходит в запой, то предпочитает медленное снижение — он уже предчувствовал беду.

Совершенно неожиданно накануне отъезда вечером к Эрнесту пришел Антонио. Когда он появился в номере, Эрнест читал, сидя в кровати. Антонио тоже сел на краешек постели. Они оба были явно рады друг другу. Антонио показался мне слегка бледным и уставшим, а Эрнест, в свете лампы, выглядел сильно постаревшим. Эрнест рассказывал о своих почках, а Антонио — о мучивших его проблемах с печенью. Они посочувствовали друг другу. А потом Антонио поблагодарил Эрнеста за «Опасное лето».

— Ты видел фотографии? — спросил Эрнест.

— Да, они просто замечательные.

— А Луис Мигель — он их тоже видел?

— Да, когда мы были в Ниме.

— И они ему понравились? И та, во втором номере?

— Да, он считает, все снимки очень удачные. И я с ним согласен.

После ухода Антонио Эрнест вошел в гостиную. Там сидели мы с Биллом — оставили Антонио и Хемингуэя в спальне, чтобы дать им возможность спокойно поговорить. Эрнест, сгорбившись, тяжело опустился на диван.

— Антонио подумывает уйти на пенсию, спрашивает моего совета.

— И он сказал почему? — спросил Билл.

— Ему стало трудно держать себя в форме. У него болит печень и нет уже прежних сил. Антонио еще сказал, что иногда испытывает страх перед быком. И это ему очень не нравится.

— И что ты ему посоветовал?

— Что он должен решать сам. Никто не может давать советы насчет такого деликатного дела, как твой собственный организм. Но я все-таки сказал ему — если ты чемпион, надо уходить непобежденным и не ждать того дня, когда для всех станет очевидным, что тебе уже пора уйти.


Вылет самолета был назначен на одиннадцать часов вечера, но по каким-то причинам рейс задержали до полуночи. Эрнест до последнего момента сидел в машине с Анни и Онор, а мы с Биллом сдавали вещи и получали посадочный талон. Эрнест захотел взять с собой в салон чемоданы с фотографиями, что вызвало некоторые сложности, но в конце концов все было улажено.

Когда мы подошли к машине, Эрнест сказал мне:

— Чертовски не хочется лететь в Нью-Йорк, особенно после того, как мой адвокат мне так напакостил.

— Что же он такое сделал?

— Перед отъездом я попросил его оплатить мои счета «Аберкромби», но вчера в почте, которую мне переслали из Кетчума, я обнаружил эти счета. Я был их клиентом сорок лет, и все эти годы у меня никогда не было задолженности. Теперь мне стыдно у них показаться. Я бы зашел в «Аберкромби» посмотреть ружья и купить ботинки и шерстяные носки, но сейчас, после его гнусного поступка, я просто не могу этого сделать.

Я пытался его успокоить, говорил, что часто бывает так, что ты уже заплатил, а в счетах это еще не отразилось, а кроме того, он так долго был верным клиентом этой фирмы, что один неоплаченный счет не отразится на его репутации. Но убедить Эрнеста было невозможно. Тогда я попросил показать мне этот счет.

— Папа, ну посмотри на дату — первое сентября! А сейчас октябрь. Это просто старый счет. Я думаю, все в порядке, все уже давно оплачено.

— Не уверен. Похоже, я все должен делать сам, никому ничего нельзя доверить.

Билл заторопил нас, сказав, что объявили посадку, и мы пошли к самолету.

— Папа, пожалуйста, не думай плохо о своих друзьях. Они по-прежнему тебя любят и готовы ради тебя на все. Сейчас ты устал и расстроен, но, когда приедешь в Кетчум, начнешь дышать чистым горным воздухом, отдохнешь и все снова придет в норму.

— Не знаю, Хотч.

— А я просто в этом уверен. И охотничий сезон начинается.

— Да, но… мне столько нужно сделать. Знаешь, я оставил в номере бутылку виски. Возьми ее, когда вернешься в отель.

Мы уже были у самолета.

— Как только окажусь в Лондоне, сразу пошлю тебе телеграмму о Купере, — сказал я.

— И о пятистах тысячах долларов.

— До свиданья, Папа. Счастливого пути.

— Ты правда думаешь, что со счетами «Аберкромби» все в порядке? Я ужасно хочу купить новое ружье.

Я снова заверил его, что с этим проблем не будет.

Когда мы вернулись в отель, я зашел в его номер за бутылкой виски. Она действительно стояла на столе. Там же лежали списки дел, которые нужно было закончить до отъезда, и лист бумаги с текстом, написанным по диагонали. Этот текст потом появился в «Опасном лете»:

«Ничто не может сравниться с тем удовольствием, которое мы испытали, когда в первый раз ехали в Мадрид мимо серых вершин над Малагой, забираясь все выше и выше в страну гор. В тот год мы много раз проделывали этот путь. Утром берешь в руки газеты, и прочитанное там портит настроение настолько, что желание писать самому пропадает напрочь. Возможно, правда состоит в том, что я никогда не смогу стать матадором. Однажды я осознал это очень глубоко, и нет нужды напоминать мне об этом».


Часть 4 | Папа Хемингуэй | Глава 14 Рочестер, 1960