home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

Испания, 1959

Бывает так, что вкус старого, хранящегося в бочках, вина зависит от времени года. По собственному признанию Хемингуэя, лето 1959 года стало одним из лучших периодов в его жизни. Та аура острого наслаждения жизнью, которую я ощутил вокруг Эрнеста во время нашей первой встречи на Кубе одиннадцать лет назад, с тех пор постепенно исчезала, но сейчас я видел, что он переживает своего рода чудесное возрождение.

Эрнест и Мэри отплыли в Испанию на корабле «Конститьюшн» в мае, и уже в июне я стал получать сообщения из Малаги, Мадрида, Севильи и Аранхуэса, из которых узнавал, что ворота в мир чудес для нас открыты. Дело было в том, что Эрнест уже успел разработать четкий план тура с Антонио. В Сарагосе мы должны были быть 27-го, в Аликанте — 28-го, в Барселоне — 29-го, в Бургосе — 30-го и так далее. Эрнест писал, что в Сарагосе состоится первый бой после Большого Ранения (30 мая бык тяжело ранил Антонио в левую ягодицу); я должен встретиться с ним и Биллом Дэвисом в мадридском отеле «Суэсия» 26 июня; отель — вполне современное заведение с кондиционером и «обеспечивает отличную защиту».

В своем последнем послании Эрнест утверждал, что, похоже, это лето станет самым замечательным в его жизни, и я должен сделать все, чтобы так и получилось. А единственное желание Антонио — кроме желания стать лучшим матадором всех времен и народов — быть членом нашей команды. Эрнест также писал, что мы будем передвигаться в «форде» цвета лососины (цвет, официально называемый коралловым), который он взял в аренду в Гибралтаре.

Такое пристальное внимание к самым незначительным мелочам при планировании развлечений всегда было очень характерно для Эрнеста. Маршрут наш отражал некоторое безумие, присущее жизни матадора, и никаких других причин его странной географии не было. Матадор выступает в Бургосе, на севере, затем едет ночь в Малагу на самый юг, чтобы появиться на тамошней корриде на следующий день, затем спешит в Барселону, снова на север, на вечерний бой, и так с мая по октябрь, совершая дикие зигзаги по испанской земле. И никто не смеет задавать вопросов, ничего нельзя оспаривать, ведь коррида — это памятник традициям столь же древним, сколь и устоявшимся.

Ну что ж, может, ехать в розовом «форде» и неплохо, чего не скажешь о мадридском такси. Я отказался от трех машин, прежде чем все-таки рискнул сесть в такси — я заметил в автомобиле стеклоочистители и запасную шину. Но и тогда все оказалось не так-то просто. Во-первых, шофер почему-то повез меня не в Аликанте, а в Валенсию, отчего мы потеряли час времени. А во-вторых, сразу после Валдеморо машина задымилась, и нам, окутанным облаком дыма, пришлось в конце концов остановиться недалеко от Осаньи, причем в самое полуденное пекло. От Мадрида до Аликанте четыреста шестьдесят километров, мы в результате проехали шестьсот двадцать.

Если в Испании с машиной что-то стряслось на дороге, забудьте, что можно попросить кого-нибудь о помощи. По местным правилам, шофер вылезает из кабины и, взяв в руки приличествующие случаю инструменты, приступает к разборке двигателя. Когда ему это удается, он осторожно раскладывает у дороги все детали и принимается их нежно протирать. Потом начинается процесс сборки, при этом шофер молит Бога, чтобы случилось чудо и машина завелась.

Пока шофер, не торопясь, пересчитывал гайки и болты разобранного двигателя, я сидел на заднем сиденье, проглядывал письма Эрнеста и все глубже осознавал, что значит для него этим летом коррида и то, что с ней связано. Два самых выдающихся матадора Испании — один женат на сестре другого, — их острое, нескрываемое соперничество… Все это неизбежно должно было привести к серии бескомпромиссных поединков mano a mano, один на один. Настоящие mano a mano — очень редкая вещь, иногда такое случается раз в жизни поколения. По иронии судьбы, последнее mano a mano такого же порядка было, когда еще совсем молодой Луис Мигель Домингин, тогда только восходящая звезда на небосклоне испанской корриды, впервые потряс публику своим ярким умением побеждать. В то время о нем говорили, что он может стать в Испании первым номером, El Numero Uno, отобрав это звание у Манолето. И вот в той давней дуэли ветеран Манолето, потерявший свою былую силу, был побежден молодым дерзким Домингином. В одном из боев старого Манолето тяжело ранил бык, и он скончался от ран.

И теперь тот же Домингин, унаследовавший трон Манолето и правивший королевством корриды до 1953 года, снова возвращается на арену, чтобы принять вызов молодого матадора, столь талантливого, что ему, похоже, суждено стать лучшим матадором всех времен. Различие между обычными боями и боями mano a mano состоит в следующем: в простых поединках соревнуются три матадора, каждый должен победить двух быков, а в боях mano a mano два матадора разыгрывают между собой шестерых братьев-быков, и тот, кто отрежет больше ушей и хвостов, становится победителем, удостаивается звания El Numero Uno и признается чемпионом мира.

Эрнест объяснил мне в своих письмах, что каждый бой — это только соревнование, но, когда в него вступают два великих матадора, их соперничество может привести к смертельному исходу. Закон mano a mano таков: если один из них совершает на арене не трюк, а нечто действительно красивое и очень опасное, требующее огромной концентрации внимания, сил, выдержки, смелости и настоящего мастерства, то другой вынужден повторить это или же превзойти своего соперника. И тогда, если ему откажут нервы или же он сделает хотя бы одно неверное движение, все может закончиться серьезной травмой или даже смертью.

В этом действительно редчайшем случае настоящего mano a mano для Эрнеста был еще один волнующий аспект — дело в том, что он дружил и с Луисом Мигелем, и с Антонио, он восхищался ими обоими и как настоящими мужчинами, и как матадорами. Но, по мнению Эрнеста, сейчас Антонио как матадор был лучше. У него, по словам Хемингуэя, были преимущества во всех трех категориях — во владении плащом, мулетой и в финальном ударе шпагой, тогда как Домингин был слабоват во владении плащом и без всякой необходимости развлекал публику дешевыми трюками, которым научился у Манолето. Правда, в основе этих соображений было скорее чувство, чем трезвый анализ, — Эрнест ощущал, что выступления Доминго были холодными и оставляли его безучастным, в то время как бои Антонио иногда потрясали до глубины души.

Итак, Эрнест был сильно увлечен молодым черноволосым парнем, наполовину цыганом, из Андалусии, отец которого, тоже матадор, тридцать лет назад был большим другом Хемингуэя. И благодаря этой близости к Антонио, а также вере, что это лето, целиком отданное корриде, принесет ему радость и ощущение полноты бытия, Эрнест как бы переносился в то счастливое время, когда вместе с леди Бретт, Биллом, Майком и Робертом Коном ходил на бои, пил крепкое испанское вино из кожаных фляг и отплясывал риау-риау на улицах Памплоны.

Наконец мой шофер закончил собирать двигатель. Теперь он достал из багажника самую большую коллекцию грязных тряпок, какую я только видел в своей жизни, поднес их к ведру с водой для скота, которое оказалось недалеко от машины, намочил и бережно обернул ими мотор. Так мы и ехали всю оставшуюся часть пути, при этом каждые полчаса машина останавливалась, тряпки снова смачивались и укладывались на свои места. Когда машина, дымясь, въехала в Аликанте, до начала боя оставалось всего двадцать минут. На путешествие ушло десять часов!

Эрнест ждал меня у входа в отель «Карлтон». Мы быстро затащили мои вещи в холл и побежали на корриду. По дороге он познакомил меня с Биллом Дэвисом, милым человеком средних лет с удивительно веселым лицом, заставлявшим вспомнить членов Пиквикского клуба. Раньше он жил в Сан-Франциско, но последние десять лет провел в Испании, занимаясь ее архитектурой, историей, живописью, музыкой, кулинарией, аристократией, спортом, винами, правительством, топографией, традициями, законами, местными обычаями, литературой и философией. Он был замечательным слушателем, говорил редко, но умно и никогда не демонстрировал свои знания, пока его не спросят. Хемингуэя он просто боготворил. Малейшие пожелания Эрнеста становились для него приказами.

— Никогда не имел адъютанта, — говорил мне Эрнест, — с Биллом я могу стать совершенно другим человеком. Бог знает, может, уже пора избавиться от старого.

В тот день в Аликанте Антонио был великолепен и заслужил горячий восторг публики. Когда коррида закончилась, Эрнест повел нас к Антонио в отель поздравить матадора с блестящей победой и договориться об обеде в «Ла Пепико», ресторане, расположенном прямо на пляже в Валенсии, в ста восьмидесяти двух километрах от Аликанте. Оттуда мы планировали ехать всю ночь на север, в Барселону, до которой было пятьсот тридцать четыре километра.

Итак, планы на лето были полностью определены. За рулем — надежный Билл, в ногах у Эрнеста — набитая льдом сумка с несколькими бутылками легкого росадо из Лас-Кампаньяс, на другом сиденье — одежда, там же лежал пухлый чемодан и стояла корзина с едой: сыром, хлебом и прочим. Перед боем — короткая встреча с Антонио в отеле и долгая и радостная — после корриды; после одиннадцати или в полночь — обед вместе со всей командой Антонио, а затем — снова в путь, в город, где состоится следующее выступление матадора.

По дороге в Валенсию Эрнест рассказал мне о корриде в Сарагосе, которую я пропустил. Мигель показал тогда все, на что способен. В том бою он сражался с быком, которого купил за сорок тысяч песет, поскольку его предыдущий бык был изувечен. Мигель был действительно очень хорош.

— Луис Мигель публично заявил, что будет первым, поэтому он должен подкреплять эти слова каждым своим появлением на арене. Но теперь на его пути возник серьезный барьер — деньги. Он богатеет. Просвет между пахом матадора и рогами быка становится шире по мере роста благосостояния мастера. Но что касается Луиса Мигеля, должен сказать, что он действительно любит корриду и иногда даже забывает о своем богатстве. Зато Антонио ни на минуту не забывает, что Мигель богат, и это еще больше накаляет страсти. Мигель потребовал больше денег за эти mano a manos, и он получит их. Антонио же, прекрасно понимая все, страшно злится — ведь пока он никому не может доказать, что Луис Мигель не заслуживает такого вознаграждения. Нет на свете человека более гордого, чем Антонио, и это самое главное в их поединке. Мигель не считает его равным себе соперником, что является страшным оскорблением для Антонио. Но говорю тебе точно — еще до конца лета Антонио поднимет Мигеля на рога своей гордости и уничтожит его. Да, это трагедия, и как в каждой трагедии, финал здесь предрешен.

Барселона, затем Бургос, Мадрид и снова Бургос, а потом Витория — и так все эти дни, с 29 июня по 6 июля. По дороге Эрнест радовался пейзажам, звукам, блюдам и запахам: сочная спаржа в молодом белом вине; напевы Памплоны, заглушающие шум шин; сельский хлеб с хорошим куском сыра «манчего»; добрый глоток росадо из сумки со льдом; аисты на крышах; ястребы, летающие низко над зарослями ежевики в поисках куропаток и зайцев; оливковые деревья, бросающие рваные тени на красную землю; могучие дубы; жара и возбужденная публика в кафе; скачущие через изгородь бандерильеро; бледные, с пересохшими губами матадоры, наблюдающие за Антонио в ожидании своего выхода на арену. И вот, наконец, Памплона, ферия Сан-Фермин, семь суток, слившиеся в нескончаемый 168-часовой день.

Мы прибыли в Памплону за день до начала ферии (Анна Дэвис и Мэри Хемингуэй приехали из Малаги и присоединились к нашей компании), поскольку, как сказал Эрнест, мы должны «собрать свои ряды и все разведать до начала Извержения». Старый друг Эрнеста, Хуанито Кинтана — бывший импресарио памплонской арены, а до Гражданской войны владелец местного отеля, — обычно заказывал ему билеты на корриду. И в этот раз Эрнест попросил его обеспечить нас билетами. Однако, когда мы встретились с Кинтаной в кафе «Чако», он страшно нервничал и пытался что-то объяснить, но факт оставался фактом — вместо номеров в отеле и билетов на корриду он мог предложить нам только обещания. Фериа Сан-Фермин — настоящее столпотворение, сюда съезжается масса народу, а в Памплоне меньше отелей, чем в других городах, где проходят ферии, да и арена здесь меньше, и, соответственно, на ее трибунах меньше мест. Надо отметить, что Эрнест проявил понимание и доброту к своему старому другу. Эрнест отдавал себе отчет, каково положение в Памплоне с билетами и местами в отелях. И он сказал Мэри, что не Кинтана нас подвел, а этот неправильно устроенный мир. Затем Эрнест нанял кого-то для поисков билетов, а сами мы сняли комнаты в частном доме.

— Абсолютно не важно, где жить, — ведь здесь, в Памплоне, во время ферии никто не спит и не переодевается, — убеждал он нас. — Главное — достать билеты на корриду.


На следующий день ровно в полдень в ясное небо взвились две ракеты, и город встал на уши. Это происходит на ваших глазах, но вы все равно ничего не успеваете понять. В считанные секунды пустая площадь заполняется веселой толпой. Звуки барабанов и дудок сотрясают воздух, мужчины и юноши в красном и белом поют и пляшут, приседают и вновь встают, обняв друг друга, подпрыгивают в бешеном ритме. И так — все семь дней и ночей, улицы не пустеют ни на минуту.

Все кафе были переполнены, но в «Чако» для Эрнеста всегда держали столик. В толпе было множество туристов, и по их одежде не составляло труда определить, откуда они приехали. Так мужчины из Наварры носили белые брюки, белые рубашки, красные шарфы и береты. Американские туристы, в основном студенты — а их набралось тысяч двадцать пять, — были одеты в узкие брюки и майки. Почти все они приехали в Памплону, прочитав «И восходит солнце», книгу, которая вышла тридцать лет назад. Узнав, что автор тоже здесь, они начали штурм «Чако», пытаясь заполучить автограф Эрнеста на всем, что только можно, — от книг до маек.

Вечерами, когда на арену выходили не самые лучшие быки и матадоры, Эрнест усаживался за свой столик в «Чако», а вокруг собирались те, кто стал его командой на этой ферии. С двоими из них, кетчумским врачом Верноном Лордом и его женой Ли, мы заранее договорились, что они приедут, зато все остальные возникали совершенно случайно. Молоденькая девушка из Глазго Онор Джонс с ярким румянцем на щеках и прической, похожей на черную блестящую тиару, по-видимому, репортер одного из еженедельников (правда, у нас на этот счет были некоторые сомнения); высокий худощавый гитарист Хью Милле, певший песни на сладкозвучные стихи, которые сочинял сам, а при этом ему подпевала приятным мягким голосом его очаровательная жена-француженка Сьюзи; дерзкая блондинка по имени Беверли Бентли (ныне — миссис Норман Мейлер), звезда кино, снявшаяся в фильме «Аромат тайны», а потом много снимавшаяся в Испании; Мервин Харрисон, прошлой зимой бравший интервью у Эрнеста для своей диссертации по литературе, которую он якобы писал. (Интервью закончилось тем, что он выпросил у Хемингуэя деньги на шестимесячный курс французского языка в Сорбонне. И вот сейчас эти шесть месяцев как раз истекли.)

Антонио, который не выступал на ферии в Памплоне, пришел в тот вечер в «Чако» вместе со своим импресарио Пепе Домингином, родным братом Луиса Мигеля. Всю ночь мы все вместе — Эрнест, я, Билл и Антонио с Пепе — участвовали в общем уличном веселье: пели, танцевали и пили вино в кафе. И всюду, где ни появлялся Эрнест, он находил людей, которые его давно знали и любили, а после этих случайных, неожиданных встреч звучали новые песни и опустошались новые бутылки.

Около четырех часов утра мы, обнявшись и громко распевая, шествовали по узенькой улочке. Вдруг видим — белое маленькое «рено», а в нем — хорошенькое женское лицо.

— Они не пройдут! — на всю улицу заорал Антонио.

— Берем девушку, — быстро скомандовал Эрнест.

Антонио запрыгнул на машину, а Пепе открыл дверцу со стороны руля и выволок на улицу невысокого дрожащего от страха француза в шляпе и перчатках. С противоположной стороны из машины вышла ослепительно красивая молодая дама, которая, взглянув сначала на Антонио, на чистом английском, на каком говорят на Среднем Западе, спросила:

— Вы — Антонио Ордоньес?

А потом, как будто ей оказалось недостаточно быть захваченной лучшим в Испании матадором, она посмотрела на Эрнеста и воскликнула:

— А вы — Эрнест Хемингуэй?

Я думаю, она была готова упасть в обморок.

Француз слегка очухался и, заикаясь, сумел донести до нашего сознания, что машина принадлежит даме, что он ее почти не знает — она просто попросила помочь ей найти ее дом. Пока мы спорили, что с ним делать, он незаметно растворился в ночи. Эрнест торжественно сообщил девушке, которая представилась как Тедди Джо Паулсен из Уиллистона, Северная Дакота, что она — наша пленница. Тедди была совершенно счастлива и только спросила, не будем ли мы так любезны и не отвезем ли ее к дому, чтобы взять в плен и ее подругу.

Билл прекрасно знал все улицы Памплоны, как, впрочем, и многих других испанских городов, и уже очень скоро мы смогли разбудить Мэри Шунмейкер, соседку Тедди по комнате.

— Настоящая красавица, — заметил Эрнест, — хороша, даже когда просыпается.

Потом Антонио потащил нас в клуб, где играл громкий оркестр, и все танцевали и пели. Нам было так хорошо, что на следующий день мы чуть не пропустили первых быков, несущихся к арене.

Во время ферии каждый день рано утром быков, которые должны участвовать в корриде, выпускают из загона на окраине города, и они бегут вдоль улиц по направлению к арене. По традиции, любители боев могут присоединиться к сопровождающим животных мужчинам и юношам, бегущим по улице впереди быков. Самые первые стартуют заранее и сильно опережают быков, средняя группа держится к ним поближе, а самые смелые и дерзкие или просто сумасшедшие — эта оценка зависит от вашего собственного восприятия ситуации — стараются бежать рядом с быками, и так близко, как только можно без риска быть заколотым.

Раньше Эрнест нередко бегал вместе с быками, но теперь его ноги были слишком слабы для таких упражнений. Антонио конечно же бежал в группе чокнутых — перед быками. Я был в средней группе и, глядя через плечо, мог хорошо видеть и быков, и тех ненормальных из ближайшей к животным группы. Мы были уже на полпути, когда люди, глазеющие на нас из всех окон, со всех заборов и балконов, вдруг в ужасе закричали. Оглянувшись назад, я увидел, как один из смельчаков поскользнулся и упал. К нему сразу же бросился большой черный бык с огромными рогами. И тут я заметил Антонио. Он бежал к упавшему человеку, держа в руках газету, свернутую в трубку, непрерывно махал ею и кричал быку:

— Торо! Торо!

Бык попытался проткнуть рогами упавшего, но промахнулся. Тут Антонио махнул газетой прямо перед глазами быка, и тогда тот пошел на Антонио. Несчастный, лежавший на земле, вскочил и побежал, в то время как Антонио отвлекал быка газетой. Вдруг газета развернулась и упала на ноги Антонио. Тут бык и достал бы его, но в этот момент Эрнест, устремившийся к ограде, скинул свою куртку и набросил ее на забор. Бык бросился туда, тыча рогами в деревянные столбы. Антонио же рванул к противоположному забору, где полицейский помог ему укрыться.

Застыв на месте, я следил за Антонио, но, когда он уже был в укрытии, понял, что оказался в самом авангарде сумасшедших, бегущих в третьей группе. Послав все к черту, я побежал прочь со всей скоростью, на какую был способен и какую мог вызвать вид разъяренных диких животных.

Бык ранил Антонио в правую икру, но, поскольку рана была получена таким позорным для него образом, Антонио решил не обращать на нее никакого внимания. Весь день и всю ночь он танцевал, а на следующий день снова бежал в группе смельчаков, сопровождая быков на пути к арене, как будто стремился себе и нам что-то доказать. И только потом он послушался Эрнеста и позволил Вернону Лорду сделать укол против столбняка и обработать рваную рану, оказавшуюся довольно глубокой.

Эрнест был абсолютно прав, предупреждая, что во время ферии нам спать не придется. Я был в своей комнате только раз. Там было темно и пахло мочой из единственного на всю квартиру туалета. Больше я туда не заходил. Когда мне хотелось часок поспать, я залезал в нашу машину и устраивался на заднем сиденье. Иногда Эрнест присоединялся ко мне и спал, сидя на переднем. Он знал, что на ферию приезжают множество карманных воров, настоящих мастеров своего дела, и поэтому, когда мы погружались в сон, по совету Эрнеста деньги прятали глубоко в карманах брюк. А перед тем, как идти на корриду, все ценные вещи мы отдавали Эрнесту, и он прятал их в карманах своего знаменитого гонконгского пальто, которому были не страшны никакие воришки.

Тедди Джо и Мэри Дос (вторая) (первой — Уно — конечно, была Мэри Хемингуэй) легко вошли в нашу квадрилью. Когда Эрнест узнал, что они обе — преподавательницы математики, он пришел в полной восторг — ведь так нечасто, заявил он, в женщине сочетаются интеллект и красота. На следующий день наша команда потеряла одного члена — Мервина Харрисона с Гавайев, и произошло это по очень простой причине: он проспал и не попал на послеобеденную корриду, и билет, который доставался с таким трудом и муками, пропал зря. Позже, уже вечером, когда Эрнест спросил, почему в Сорбонне его не научили просыпаться вовремя, Мервин признался, что не посещал университет, поскольку нашел более удобный способ выучить французский.

— Я встретил девушку, которая совсем не говорила по-английски, — объяснил Мервин, — и когда мы начали спать вместе, я вынужден был учить французский. Скажу тебе честно, Папа, постель — лучшее место для изучения иностранного языка!

— Да, но те слова, которые можно узнать таким путем, не всегда легко применить в обычном, каждодневном разговоре, — заметил Эрнест.

Точно не знаю, что произошло потом, но мы больше никогда не видели Мервина. Когда он не появился на следующий день, Эрнест прокомментировал это так:

— Что ж, наш мальчик Мервин стал чужим.

К северу от Памплоны течет река Ирати, окруженная густыми лесами. Места эти описаны в «И восходит солнце». Эрнест очень боялся, что все там пришло в упадок, но его страхи оказались напрасными. Четыре дня мы устраивали пикники в разных местах по берегу реки, поднимаясь в горы все выше и выше. Обычно мы отправлялись в путь после полудня, а возвращались в город как раз к корриде. Ездили на трех машинах, пассажиры каждой отвечали за определенные блюда, и во время пикника мы наслаждались сырами и копченой форелью, черным виноградом из Наварры, коричневыми грушами, баклажанами, сочными мясистыми красными перцами, неочищенными креветками и свежими анчоусами. Вино, которое держали в холодной воде Ирати, дарило прохладу. Каждый день мы плавали в реке, которая неторопливо несла свои воды мимо величавых вершин, со склонами, поросшими буковыми деревьями. Это было настоящее чудо — выбраться из сумасшедшей суеты ферии и через полчаса оказаться в самом сердце этой дикой и величественной природы.

Однажды после обеда мы с Эрнестом сидели на берегу и наслаждались открывающимся перед нами видом — летающими вокруг соколами, горными вершинами и семью женщинами нашей квадрильи, в полудреме лежащими на разогретых камнях на противоположном берегу реки.

— Нимфы на полках магазина природы, — сказал Эрнест. — Черт возьми, как же здесь хорошо и покойно!

И, глядя на сокола, спланировавшего к земле и снова взметнувшегося в небо с добычей, бившейся в его когтях, задумчиво произнес:

— Знаешь, Хотч, — это даже лучше, чем «И восходит солнце».

Эрнест полулежал на стволе бука, старые очки он положил на колени, рукой похлопывал бродячего пса, на лице играла счастливая улыбка. Я смотрел на него и думал: то, что сейчас происходило с нами, сильно отличалось от всего, что он когда-либо делал в своей жизни, — ведь в эти часы и дни он получал наслаждение не от воспоминаний о былом, а от реальной жизни. Этим летом мы не ходили по склонам Эскориала, где жили и действовали герои романа «По ком звонит колокол», не ехали медленно по дорогам, где много лет назад он катался на велосипеде со Скоттом Фитцджеральдом, не бродили по левобережному Парижу, там, где он не раз спешил домой, в свою холодную комнату у Люксембургского сада, старясь обходить стороной рестораны с их завораживающими ароматами изысканных блюд. Это лето, в отличие от прошлых, было летом молодости…

В тот день мы пропустили бои, а когда вернулись в Памплону, Эрнеста ждали две телеграммы. Первая была от Тутса Шора: «Эрни, негодяй, куда мне выслать твои четыре тысячи?»

Эрнест смеялся:

— Понятно, почему Тутс сходит с ума. Я звонил ему из Малаги, как раз перед твоим приездом, и спрашивал его о счете в матче Иохансона и Петерсона. Когда он сказал, что ставки на Петерсона четыре к одному, я попросил его поставить тысячу на шведа, а он при каждом удобном случае отговаривал меня. Я теперь не часто ставлю на боксеров. У меня сейчас такое правило — никогда не ставить на животное, если оно умеет говорить.

Вторая телеграмма была от Дэвида Селзника, который только что закончил работу над римейком «Прощай, оружие». Его жена, Дженнифер Джонс, сыграла в фильме Кэтрин Баркли. Селзник ничего не заплатил Эрнесту, поскольку еще в двадцатые годы роман был продан, и в контракте ничего не говорилось о римейках. В этой телеграмме сообщалось: Селзник официально проинформировал прессу, что, хотя по закону он ничего не должен писателю, он обязуется заплатить мистеру Хемингуэю пятьдесят тысяч долларов из прибыли, если и как только таковая появится.

Эрнест, который никогда не скрывал своей антипатии к режиссеру, тут же продиктовал текст ответной телеграммы: если случится чудо и фильм, в котором 41-летняя миссис Селзник играет 24-летнюю Кэтрин Баркли, заработает пятьдесят тысяч долларов, то он советует мистеру Селзнику разменять в ближайшем банке эти доллары на центы и засовывать их в задницу до тех пор, пока они не полезут из ушей.


Из Памплоны мы поехали в Мадрид, отдохнули там несколько дней и отправились в Малагу, чтобы отпраздновать там день рождения Эрнеста, к которому Мэри Уно готовилась почти два месяца. Двадцать первого июля Эрнесту исполнялось шестьдесят лет, кроме того, в этот же день родилась и Кармен, жена Антонио. Празднество должно было состояться на вилле Билла Дэвиса «Консула», недалеко от Малаги, на южном побережье Испании. Вилла Дэвиса — особняк с колоннами изящной формы, который выглядел как дворец венецианского дожа, — стояла посреди огромного, хорошо ухоженного сада. В усадьбу вели ворота, внутренние и внешние, со специальной охраной. Дом был обставлен мебелью, сделанной испанскими столярами по проектам самого Билла. Полы и балюстрады, лестницы и столы, ванные и портики — все было отделано мрамором, мрамор украшал и прекрасный бассейн. На вилле не было телефона.

Мэри — настоящий мастер по устройству праздников, и в тот раз она приложила все усилия, чтобы юбилей Эрнеста удался на славу. Эрнест не любил свои дни рождения, для него они были скорее паузой в жизни, чем праздником. Мэри это чувствовала и постаралась тогда отпраздновать за все его предыдущие пропущенные дни рождения. Ей это удалось.

Она заказала шампанское из Парижа, китайские блюда — из Лондона, а из Мадрида ей доставили бакалао, сухую треску, основной компонент для приготовления фирменного блюда Мэри. Она сняла тир у передвижной ярмарки, пригласила специалиста по фейерверкам, танцоров фламенко из Малаги, музыкантов из Торреполиноса, а также множество официантов, барменов и поваров.

В доме Дэвиса можно было разместить только двадцать пять человек, поэтому Мэри зарезервировала пару этажей в новом современном отеле — небоскребе «Пэс Эспада», рядом с Торреполиносом. Гости начали съезжаться уже двадцатого. Кроме членов памплонской квадрильи, Эрнест пригласил своих друзей из Памплоны и нескольких — из Мадрида. Среди гостей были индийский магараджа с женой и сыном и генерал Бак Ланхем из Вашингтона; американский посол Дэвид Брюс с женой прилетел из Бонна; Джанфранко Иванчич, брат Адрианы, приехал из Венеции с женой на машине, новой «ланчии» Эрнеста, которую он купил на итальянские гонорары. Приехали и старые парижские приятели Эрнеста, а также важные персоны из Мадрида и тридцать друзей Антонио.

Наши пленницы, Мэри Дос и Тедди Джо, решили прервать путешествие, в течение которого они планировали побывать в 92 городах за 62 дня, а Онор Джонс нарушила верность своему шотландскому еженедельнику.

Праздник начался в полдень 21 июля и закончился в полдень 22 июля. Потом Эрнест говорил, что это был лучший праздник в его жизни. Он танцевал и пил шампанское, провозглашал замечательные смешные тосты за своих гостей, стрелял в сигареты, торчащие изо ртов магараджи и Антонио. А когда оркестр на верхней веранде заиграл мелодию памплонской фиесты, Антонио и Эрнест вовлекли всех в танец, и веселая змейка из гостей пошла по всему саду. И только в самом конце вечера был один грустный момент, когда Дэвид Брюс, один из тех, с кем Эрнест сражался на войне, предложил простой и очень трогательный тост. Эрнест опустил голову и замер. Было видно, что слова старого друга взволновали его до глубины души.

Специалист по фейерверкам из Валенсии устроил роскошное и шумное зрелище. Одна из ракет подожгла верхушку королевской пальмы. Попытки забраться на пальму по лестнице и погасить огонь оказались безуспешными, и пришлось вызвать пожарников из Малаги, которым удалось спасти пальму, дом и праздник. После того, как они сделали свое дело, их тут же напоили, а Антонио, надев пожарную каску и плащ, сел в пожарную машину и принялся разъезжать по парку с включенной сиреной.

После завтрака гости стали готовиться к отъезду, но только около полудня уехал последний из приглашенных. Солнце стояло в зените, и мы с Эрнестом решили перед сном поплавать в бассейне.

— Знаешь, что мне больше всего понравилось? Мои старые друзья не поленились и приехали ко мне, — сказал он, когда мы возвращались в дом. — Сейчас проблема со старыми друзьями состоит в том, что их осталось так мало.


Первые поединки между Антонио и Луисом Мигелем должны были состояться во время четырехдневной ферии в Валенсии. После полудня на третий день ферии друг Антонио Хуан Луис, хозяин поместья под Валенсией, прямо на берегу моря, пригласил Эрнеста и всю команду поплавать в море и пообедать. Море, все в маленьких белых гребешках, выглядело вполне цивилизованно, но когда мы вошли в воду, то почувствовали сильное течение, которое несло нас прямо в морские глубины. Не помню точно, какая из наших девушек закричала, но над пенящимися волнами вдруг раздалось: «Папа…», и этого было достаточно. Хуан Луис первым доплыл до него, Эрнест положил руку на его плечо, и так они двинулись к берегу в сопровождении еще трех человек. Эрнест вылез на берег и несколько минут сидел, глядя на море. Мы ждали, пока он встанет на ноги. Я ничем не мог ему помочь и только вспоминал, как десять лет назад в Варадеро он без всякого напряжения плыл в гораздо более неспокойном море, греб одной рукой, а во второй держал брюки высоко над головой.

Эрнест встал и нетвердым шагом побрел к основной части нашей группы. Вряд ли они поняли, что произошло. Я смотрел на Эрнеста, когда он подходил к ним. В его лице не было ни кровинки, а губы растянулись в гримасе, мало напоминавшей настоящую улыбку.

На следующий день бои быстро закончились. Порыв ветра подхватил мулету Домингина, и бык вонзил рога глубоко в пах Луиса Мигеля, поранил брюшные мышцы и затронул брюшину. До того, как это случилось, все было замечательно. Антонио выдал несколько блестящих выступлений, но теперь соревнование двух матадоров пришлось приостановить. Эрнест очень переживал, что Мигель пострадал из-за ветра, который называл самым опасным врагом матадоров.

А потом, спустя всего несколько дней после несчастного случая с Домингином, во время корриды в Пальма-де-Майорке бык рогами проколол Антонио бедро. Пришлось изменить наши планы и так хорошо разработанный маршрут. Все члены квадрильи разъехались, а Эрнест, я и Билл вернулись в «Консулу». Эрнест по утрам делал заметки для большой статьи, которую обещал написать для «Лайфа», и работал над парижскими воспоминаниями.

В те дни, когда нам обоим не хотелось работать (я тогда занимался инсценировкой четырех рассказов Эрнеста для одного из телевизионных каналов), мы совершали путешествия в Кордову, Гибралтар или в Гранаду, в знаменитую Альгамбру.

Эрнест погрузился в работу. Как обычно бывало в такие периоды, он не стремился к общению и избегал людей. Билл, понимая ситуацию, отменил все визиты. Но однажды в полдень Мэри, вернувшись из Малаги, заявила, что она в городе встретилась с одним известным телекомментатором, который проводил в Испании медовый месяц со своей новой женой. Он очень хочет увидеть Эрнеста, поэтому ей пришлось пригласить его к нам на обед. Эрнесту совсем не хотелось общаться с телевизионщиком, но Мэри уверяла, что тот понимает — встреча не должна иметь к телевидению никакого отношения.

Половину обеда все так и было, но потом комментатор, который был действительно очень заслуженный человек в мире телевидения, начал задавать Эрнесту вопросы о состязании между Антонио и Домингином. Эрнест объяснил, что не любит обсуждать то, о чем собирается писать, поскольку совсем не стремится увидеть свои истории под чужой подписью. Однако наш гость настаивал, говоря, что не имеет никакого представления о корриде и спрашивает, только чтобы понять, что же это такое — бой быков. Он уверял, что никогда не позволит себе обмануть гостеприимство Эрнеста. (Несколько месяцев спустя в одном из американских журналов появилась его статья об этом обеде с Хемингуэем, где он подробно, слово в слово, описал все, что ему рассказывал Эрнест об Антонио и Луисе Мигеле.)

Планировалось, что mano a mano, поединки между двумя выдающимися матадорами, возобновятся в Малаге 14 августа, но было трудно поверить, что они оба смогут выздороветь так скоро. Однако им удалось привести себя в форму, хотя травмы еще не полностью зажили. Рана Антонио продолжала гноиться, но уже 11 августа он вышел из больницы, а 12-го приехал в «Консулу» долечиваться. У Тео, сына Билла, была бейсбольная бита, и Эрнест решил, что мы обязательно должны научить Антонио играть в бейсбол. Я бросал ему теннисный мячик, и он поразительно быстро и точно ловил мои самые сложные подачи, демонстрируя потрясающую реакцию и координацию движений.

И вот как-то вечером Эрнест и Антонио решили, что в благодарность за мои уроки Антонио сделает из меня матадора (он называл меня Эль Пекас — Конопатый).

— А как у Эль Пекаса с реакцией? — спросил Антонио Эрнеста.

Эрнест вместо ответа устроил действо «Бросить — поймать», которое всегда было частью нашего обычного ритуала расслабления. При этом в ход пошли вилки, тарелки, бокалы и так далее. Увиденное убедило Антонио, что моя реакция — на должном уровне, и он торжественно объявил, что я буду запасным матадором — sobre saliente — на корриде в Сьюдад-Реале. Мы выпили за это, а потом и еще раз, когда Эрнест сказал, что он будет моим импресарио.

Эрнест говорил, что бой, который состоялся на следующий день, был одним из лучших виденных им, а может, и самым лучшим, поистине великим боем. Антонио получил в награду шесть ушей, два хвоста и два копыта. Мы стали свидетелями такого артистизма, такого яркого проявления смелости и отваги, что, как заметил Эрнест, было трудно поверить в реальность происходившего.


Я думал, эти разговоры о том, что мне придется выйти на арену Сьюдад-Реаля, — просто шутка, но когда перед началом корриды мы зашли в комнату Антонио, там были приготовлены две шпаги, причем одна предназначалась для меня. Антонио приготовил и два костюма, и моя шпага лежала рядом с черно-белым, который я должен был надеть на себя.

Планировалось, что я выйду на арену как запасной матадор, который убивает быка, если оба соревнующихся матадора получают ранения. Конечно, для меня это будет словно маскарад, но все знали, что испанские власти не любят таких шуток. Мне рассказывали — не знаю, правда это или нет, — что несколько лет назад один приятель тореро Литри, изображавший матадора, был изобличен, и ему пришлось провести целый год в настоящей тюрьме.

— Единственный, кому такая шутка сошла с рук, был Луис Мигель. Он взял своего друга графа Теба, племянника герцога Альбы, на арену, выдав за члена своей квадрильи. Но та коррида была во Франции, — поведал мне Эрнест.

Все получили большое удовольствие, облачая меня в костюм матадора, и особенно — мой импресарио Эрнест. Обычно перед боем в комнате матадора возникала напряженная атмосфера торжественной сосредоточенности, теперь же ощущались легкость и беззаботность. Трудно себе представить, насколько сложен костюм матадора и как он тесен. Ткань прилегает, словно вторая кожа, ни одной морщинки, и, даже если подует ветер, ни одна часть этого удивительного облачения не отлетит. Честно говоря, я думал, что, когда наступит время идти на бой, шутка закончится. Но события развивались иначе.

— Запомните, Пекас, в первом бою вы не должны сразу же затмить всех матадоров, — предупредил меня Эрнест, — это будет выглядеть не по-товарищески.

— Думайте только о том, как великолепны вы будете на арене, как мы уверены в вас и как гордимся вами, — сказал мне Антонио.

Когда пришел час идти на арену, все покинули комнату и оставили нас одних. Антонио подошел к маленькому столику, на котором, как всегда, лежали его иконки. Молясь, он поцеловал каждую из них. Я стоял в углу, чертовски жалея, что у меня нет ничего, чему бы я мог помолиться.

Открылась дверь. Все члены квадрильи Антонио, облаченные в свои костюмы, ждали его в холле. Антонио надел шляпу и захватил свой плащ. Я взял свой и пошел за ним, ощущая некоторую неловкость, поскольку мои брюки были так узки, что трудно было сгибать ногу в колене.

Я смутно помню, как мы пришли на арену, хотя, спускаясь по лестнице, я чуть не упал (попробуйте спуститься по стертым скользким ступеням в новых туфлях). К счастью, Эрнест подробно описал это историческое событие:

«Когда они спустились, лицо у Антонио, как всегда перед боем, было суровым и сосредоточенным, и взгляд его не выдавал ничего посторонним. По веснушчатому лицу Хотча — лицу заядлого бейсболиста — его можно было принять за новильеро, впервые выступающего в качестве матадора. Он обернулся ко мне и мрачно кивнул. Никто бы и не подумал, что он не тореро, и костюм Антонио сидел на нем безукоризненно».

Мы прошли через толпу, собравшуюся в холле, и мимо людей, обступивших автобус квадрильи Антонио. Мой импресарио вместе со мной влез в автобус и уселся сзади.

— Папа, что я все-таки буду делать? Я что, должен буду выйти за барьер? Там большая арена?

— Восемь тысяч зрителей. Самая большая, если не считать мадридской.

Я представил себе, как на глазах у восьми тысяч человек в сопровождении нашей квадрильи и пикадоров на конях пересекаю арену, где сражаются два величайших матадора, и мне на минуту стало дурно.

— Матадору нужно помнить три вещи, — сказал мне Эрнест. — Тогда все будет в порядке. Первое, вид у тебя всегда должен быть трагическим, как будто ты на грани смерти.

— А как я сейчас выгляжу?

— Отлично. Теперь второе. Когда выходишь на арену, ни на что не опирайся, это может плохо кончиться для костюма. И третье. Когда вокруг тебя соберется толпа фотографов, чтобы сделать снимки, выставь вперед правую ногу — это выглядит чертовски сексуально.

Я выдал ему взгляд, который он заслуживал. Он потер мое несгибающееся колено.

— Первый раз работаю импресарио матадора и немного нервничаю, — проговорил он. — А как ты?

Мои нервы были уже на пределе, когда я увидел огромный лозунг на противоположной стороне арены. Под «На арене Ордоньес и Домингин» была написано: «Запасной матадор: Эль Пекас».

Когда мы все собрались у барьера, я посмотрел на большие деревянные ворота, которые вот-вот должны были открыться, увидел тысячи испанцев на трибунах и вдруг ощутил острое желание сбежать. Но к нам уже приближались фотографы, и мне пришлось взять себя в руки и следовать советам Эрнеста. И когда нас снимали, меня пронзила страшная мысль.

— Посмотри на Антонио и Домингина, — прошептал я Эрнесту. — Посмотри на их брюки. А теперь на меня. Я определенно позорю Соединенные Штаты Америки.

— Сколько у тебя носовых платков? — спросил мой импресарио.

— Каких платков?

— Обычно они пользуются двумя, но я слышал, что Чикуэло II даже предпочитает четыре.

— Ты что, думаешь, они засовывают платки в штаны?

— А ты этого не сделал?

— Какого черта, откуда я мог знать о носовых платках? Я во всем полагался на своего импресарио.

— Но ты был на стольких боях! А ты думал, откуда у них такие формы?

— Знаешь, этот вопрос раньше меня как-то не интересовал.

И вот прозвучал гонг, открылись ворота, и на арене появились пикадоры на высоких худых лошадях. Кто-то толкнул меня в нужном направлении, и, когда два пикадора выехали, за ними последовали Антонио и Домингин и отстоящий от них на традиционные три шага Эль Пекас. Публика встретила нас громкими аплодисментами. Я по-прежнему не мог согнуть ноги в коленях и, внимательно наблюдая за Антонио, старался прижимать к туловищу правую руку — так, как это делал он.

Мы остановились напротив президентской ложи, поприветствовали зрителей, поклонились, и я последовал за Антонио за барьер, где нас ждал Эрнест.

— Как все это выглядело? — спросил я его.

— В тебе было скромности и спокойной уверенности как раз столько, сколько нужно.

— Знаешь, я чувствовал себя так, как будто меня преследует бык.

И вот на арену вышел первый бык Луиса Мигеля — черная гора мускулов с рогами. Мигелито, державший шпагу, дал мне плащ.

— Что мне делать теперь? — спросил я Эрнеста.

— Держи плащ наготове, смотри на происходящее с пониманием, но спокойно, без нетерпения.

— Мы знакомы?

— Не близко. Я видел твои выступления, но мы не приятели. Я хочу, чтобы ты получил удовольствие и при этом не попал в испанскую тюрьму, там нет ничего интересного, поверь мне.

Тем временем Мигель прекрасно работал с плащом.

— Изучает быка, — заметил Эрнест.

— Он выглядит замечательно.

— А что с ним может быть не так?

— Мне кажется, у быка ужасно длинные рога.

— Отсюда они всегда кажутся больше.

— А не слишком ли усердствуют пикадоры?

— Да, пожалуй.

— Но зачем?

— Они немного усмиряют быка для Мигеля, потому что нога у него после ранения в Малаге еще не совсем зажила.

— Мне кажется, он немного дрожит.

— А как твои ноги?

— Трясутся, но я держусь.

Домингин получил одно ухо, но выступление Антонио было просто блестящим. Бык его был великолепен, и их сражение смотрелось как танец. «Танец» — именно то слово, которое дает возможность представить себе это зрелище. Оно напоминало балетное представление, устроенное матадором и быком, чутко откликавшимся на каждое движение человека. Казалось, они танцуют па-де-де, которое репетировали все утро. Антонио получил в награду два уха и хвост.

Антонио сделал почетный круг и, проходя мимо нас, сказал Эрнесту:

— Передай Пекасу, что он выглядит великолепно. Ты уже успел рассказать ему, как убивают быка?

— Еще нет.

— Так давай.

— Не смотри на рога, — инструктировал меня Эрнест, — смотри только туда, куда должна войти шпага. Опусти левую руку вниз и, как только шпага вонзится в быка, перекинь ее направо.

— А что я делаю потом?

— Взлетаешь в небеса, и мы все вместе ловим тебя, когда ты возвращаешься на землю.

Выступление Луиса Мигеля было неважным, но Антонио превзошел самого себя, и президент наградил его двумя ушами, хвостом и даже копытом — последним, что может быть отдано матадору в знак признания его мастерства. Правда, если публика захочет, матадор может получить всего быка. Эрнест наклонился ко мне:

— Антонио хочет, чтобы ты сделал круг почета вместе с ним.

Я перепрыгнул через барьер и подошел к Антонио. На нас обрушился поток из шляп, цветов, сигар, сандвичей, конфет, фляжек, ботинок, сигарет, дамских сумочек, солнечных очков, ручек, монет, трубок, поясов и прочего.

— Лови только сумочки и туфли. Остальное оставь моим ребятам, — попросил Антонио.

Когда мы обходили трибуны, толпа шумно приветствовала нас. Заканчивая второй круг, я уже с трудом шел под грузом сумочек и широкого ассортимента дамских туфель.

Вдруг Антонио оказался сидящим на плечах большой группы мужчин, которые намеривались его пронести так по всему городу до самого отеля.

Я огляделся вокруг: вся квадрилья внезапно исчезла, а я остался один посредине арены. Тут я сделал совершенно неожиданное открытие — в костюме матадора при желании тоже можно довольно быстро бегать, и в самый последний момент мне удалось залезть в наш «шевроле».

Когда мы уже были в комнате Антонио и стягивали с себя костюмы, в отеле появились красавицы, требовавшие назад свои сумочки и туфли. Тут же нам доставили из ресторана вино и еду, и вскоре вся комната заполнилась людьми, празднующими победу и успех Антонио. В тот вечер у меня был только один неприятный момент — самая очаровательная дама в нашей компании попросила меня показать ей следы от ран, полученных в боях с быками, а я не смог продемонстрировать ей даже шрам от аппендицита.


Через четыре дня в Бильбао mano a mano закончились — неожиданно и бесповоротно. Антонио одержал безоговорочную победу над Домингином. Это случилось, когда Луис Мигель развернул быка для пикадора. То, что делал Домингин, было самым обычным приемом, каждый матадор выполняет его тысячи раз. Но вдруг Луис Мигель сделал движение навстречу быку, а не от него, и бык, всадив левый рог в пах матадора, с силой швырнул его навстречу лошади. Пикадор вонзил копье в быка, прежде чем Домингин успел упасть, но бык, не замечая копья, снова настиг Домингина и смог боднуть его несколько раз, прежде чем животное согнали с арены.

В тот вечер Эрнест был у Домингина в больнице. Луис Мигель получил очень тяжелую травму. Рога вошли глубоко в тело, была повреждена брюшная полость, многие думали, что рана смертельна. Луиса Мигеля мучили страшные боли. Эрнест поговорил с ним недолго и даже заставил его слегка улыбнуться.

Потом, возвращаясь в отель, Эрнест сказал:

— Он очень смелый человек и блестящий матадор. Черт возьми, почему первыми от нас должны уходить самые хорошие и отважные люди?

Говоря об уходе, он не имел в виду смерть. Домингину она не грозила, он обязательно должен был оправиться после своих ранений и травм, но потом, после выздоровления, ему вряд ли удастся жить как прежде. Помню, однажды Эрнест заметил:

— Для любого человека самая страшная смерть — это потерять смысл жизни, перестать быть тем, кто ты есть. Уход на покой — самое мягкое определение для этого. Выбираешь ты этот путь сам и такова воля небес, но, изменяя своей сущности, тому, что в тебе главное, тому, что делает тебя тобой, ты верной дорогой идешь в небытие.

Стало смеркаться, и на улицах Бильбао зажглись огни. Пошел дождь, и Эрнест запахнул свой плащ. Я смотрел на него, и мне казалось, что я иду по улицам Лозанны вместе с лейтенантом Генри, только что оставившим в госпитале мертвую Кэтрин.


На следующий день мы уже ехали из Бильбао в Сен-Жан-де-Люз, маленький городок на берегу Бискайского залива, в нескольких милях от испанской границы, недалеко от Дакса, где Антонио должен был выступать перед французами. Новая «ланчия», которую Эрнест уже не арендовал — это была его собственная машина, — прекрасно справлялась с отвратительными испанскими дорогами, и Эрнест очень гордился своим приобретением.

Мы остановились за городом, в удобном, утопающем в цветах отеле, где нам подавали потрясающие баскские блюда. С удовольствием уничтожив их, мы отправлялись в город в заведение под названием «Кафе басков» и пили там кофе и крепкие напитки. Мэри и Анни из Бильбао вернулись в Малагу, так что в нашей компании остались теперь только Билл, Эрнест, я и Онор, которая уже некоторое время выполняла обязанности секретаря Эрнеста — делала заметки и фотографии, которые были нужны Эрнесту для обещанной статьи в «Лайф». Эрнест поднял бокал:

— У меня есть dicho, — сказал он. — Квадрилье будет недоставать Эль Пекаса.

— Эль Пекасу будет недоставать квадрильи, — ответил я. — Я буду скучать без нее.

На следующий день после выступления Антонио, довольно неудачного, Билл отвез меня в Биарриц, я сел в скорый поезд и уехал в Париж. Приехав во Францию, тут же получаю телеграмму из Мадрида: «Не обращай внимания на газеты, „ланчия“ немного пострадала, но мы все в порядке». И подпись — «С любовью, Папа». Тут же звоню в «Суэсию», где, как полагаю, они должны быть. Оказывается, как рассказал мне Эрнест, они, выехав из Биаррица, остановились поужинать в придорожном ресторанчике, а затем поехали дальше, в Мадрид. Билл, сидевший за рулем, на минуту заснул, машина на высокой скорости вылетела на правую сторону дороги, сбила несколько бетонных дорожных указателей, почти упала в кювет, но не перевернулась. Никто из сидевших в «ланчии» не получил никаких травм, только небольшие царапины.

— Не могу ни в чем винить Билла, — сказал Эрнест, — он все лето просидел за рулем и делал это великолепно. Нисколько не сержусь на него. Я должен был понимать, что уже было слишком поздно и нам не следовало отправляться в путь.

— Наверное, он очень переживает. — Я знал, как Билл гордится своим умением хорошо водить.

Да, это правда, но я стараюсь ему помочь. Билл придет в себя. Ему страшно жалко машину.


Эрнест вернулся в Нью-Йорк в конце октября. Я ничего не знал о том, как прошла оставшаяся часть того лета. Правда, в сентябре я прочитал в «Нью-Йорк таймс»:


Глава 11 Кетчум, 1958 | Папа Хемингуэй | Хемингуэй просит воров вернуть его кошелек