home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Кетчум, 1958

Осенью 1958 года Эрнест решил вернуться в Америку, в те места на Дальнем Западе, где не был более десяти лет. Хемингуэи собирались обосноваться в штате Айдахо, в небольшом местечке Кетчум, в миле от лыжного курорта Сан-Вэлли. Это была тихая деревушка всего с семьюстами сорока шестью жителями.

Раньше Эрнест любил там кататься на лыжах, но потом ему пришлось отказаться от этого удовольствия — его алюминиевая коленная чашечка не выдерживала таких нагрузок. Хемингуэи сняли у семейства Гейсов небольшой меблированный домик. Эрнест собирался побродить по красивым и хорошо знакомым местам и как следует поохотиться. В лесах вокруг Кетчума водилось множество голубей, куропаток, фазанов, диких гусей и уток, зайцев, оленей, медведей, и Эрнест не сомневался, что скучать ему не придется. Кроме того, в Кетчуме ждали старые верные друзья, с которыми он познакомился более тридцати лет назад.

В ноябре того года я делал для телевидения инсценировку романа «По ком звонит колокол», и Эрнест предложил мне приехать в Кетчум посмотреть на его новое жилище и обсудить некоторые рабочие вопросы. Кроме того, он сказал, что у него родилась идея нового проекта, и ему не хочется обсуждать это по телефону.

Пожалуй, добраться до Гонконга было бы легче, чем до Кетчума. Сначала самолетом до Чикаго, потом надо было ждать «Портленд Роуз», единственный приличный поезд, который раз в сутки отправлялся в направлении Кетчума. Сан-Вэлли был построен на деньги железнодорожной компании «Миссури пасифик рейлроуд», но при этом получилось так, что курорт оказался в девяноста милях от ближайшей железнодорожной станции Шошоун. И от Шошоуна надо было ехать эти девяносто миль либо в лимузине, который подавался к поезду только в лыжный сезон, то есть с декабря по март, либо на такси, что стоило тридцать шесть долларов, причем машина была только одна, и ее хозяин в охотничий сезон предпочитал держать в руках ружье, а не руль своей машины.

К счастью, когда я приехал в Шошоун, таксист, только что вернувшийся с охоты на индеек, появился на вокзале. Надо сказать, во время этой поездки было довольно холодно. Кетчум оказался очаровательным городком, у самого подножья гор, он был весь во власти снега и выглядел чрезвычайно живописно. Я поселился в отеле «Эдельвейс», где Эрнест забронировал мне номер. Отель был всего в нескольких минут ходьбы от домика, где жили Хемингуэи, — симпатичного шале с бревенчатым фасадом; к домику примыкал гараж со специальным чуланом — там тесными рядами висели тушки гусей и фазанов.

Эрнест увидел меня еще на дороге и вышел навстречу. Он выглядел великолепно. На нем были кожаные сапоги до колен, брюки, какие носят на американском Диком Западе, и безрукавка из козлиной шкуры, надетая поверх рубашки. В доме в большом камине горели березовые бревна, в углу — свалены ружья, патронташи и мешки для добычи, охотничья одежда висела по стенам, на полу — медвежья шкура, горы журналов и книг, на деревянной подставке — бутылки вина, на диване удобно устроились два котенка, и по всему домику разносился аромат тушеного мяса. Прошло всего три дня, как Хемингуэи приехали в Кетчум, но казалось, они здесь уже прожили многие годы.

Трудно было поверить, что такое возможно. Эрнест снова подтянут, ушла слабость, на его лицо вернулась улыбка, в глазах — ясность и бодрость, в голосе те же интонации, тот же тембр, он помолодел лет на десять! В его голове непрерывно возникало множество новых планов. Он потащил меня в гараж показывать свои пернатые трофеи; рассказывал об охоте, которую он для нас организовал; восхищался Мэри, которая и потрясающе метко стреляла, и потрясающе вкусно готовила добычу. Он хотел скорее познакомить меня со своими друзьями; повел меня в спальню, чтобы я почитал «прекрасную главу», которую он написал этим утром. И это была действительно прекрасная глава, поэтическое воспоминание о тех днях, когда они с Хэдли жили в Париже. Во время последнего посещения Парижа Эрнест с удивлением обнаружил, что его старый чемодан с бумагами до сих пор хранился в отеле «Ритц». Там были заметки, которые он делал в Париже в двадцатые годы. Эрнест спросил меня, что я думаю о книге подобных очерков. Это было бы просто замечательно, воскликнул я, на что Эрнест заметил, что Мэри тоже так думает.

В последующие дни Эрнест работал каждое утро, а после полудня все оставшееся время дня проводил на охоте. Я умел стрелять по мишеням, но не мог попасть в летящую птицу, и Эрнест, как всегда, получал огромное удовольствие, обучая меня охотничьим приемам и передавая свои секреты меткой стрельбы.

Иногда мы охотились вдвоем, но, как правило, с нами были Мэри или его друзья — фермер Бад Парди, Чак Аткинсон, владелец кетчумского рынка, молодой врач из Сан-Вэлли, специалист по переломам, которого я буду называть Вернон Лорд, и старый Тейлор Уильямс, в прошлом самый лучший охотник на Западе. Если мы собирались поохотиться на территории огромного ранчо Бада Парди, он заранее поднимался в небо на своем самолете и отмечал пруды, где водились утки. И тогда все точно знали, что, когда мы вернемся домой, из наших охотничьих сумок обязательно будут свисать головы подстреленных птиц.

Как-то мы отправлялись в Пикабо поохотиться на фазанов. Эрнест внимательно изучил местность и расставил нас, используя молчаливые жесты, как если бы мы были десантом, заброшенным во вражеский тыл. Он как-то нашел высохшее кукурузное поле и тщательно отметил его границы. И вот теперь он нас разместил по углам поля и велел отойти на некоторое расстояние. Этот маневр заставил прятавшихся в кустах фазанов собраться в центре поля, и, когда наши бравые бойцы незаметно от несчастных птиц снова сошлись, фазаны взлетели в небо. Мы все подстрели по две птицы, а Эрнест успел перезарядить ружье и убить еще пару фазанов, крутившихся в небе.

Эрнест всегда строго соблюдал определенные правила: ружья в машине не должны быть заряжены; когда перелезаешь через ограду, ружье должно быть сзади; если увидел птицу — не указывай на нее, иначе удача отвернется.

Однажды Эрнест увидел большую белую сову. Она сидела высоко на дереве, и он подстрелил ее, попав в крыло. Эрнест подобрал птицу и внимательно осмотрел.

— С совами надо быть очень осторожным, — заметил он. — Однажды я нес сову неправильно, она вцепилась мне в живот когтями и долго не отпускала. Очень серьезное существо.

В гараже Эрнест устроил для совы специальное место. Он усадил ее в коробку, которую выстлал охотничьей одеждой. Потом укрепил в коробке палку, на которой сова могла сидеть. С этого момента вся жизнь в доме сосредоточилась вокруг птицы. Сначала всех волновало, как она ест. По ночам Эрнест ловил для нее мышей, чтобы сова имела на завтрак исключительно свежий продукт. В полдень он приносил ей головы кроликов и уток, уверяя всех, что сове нужен пух и мех. Потом Эрнест стал беспокоиться по поводу ее испражнений.

— Еда — это очень важно, но опорожнение желудка — не менее существенно, — глубокомысленно замечал он. И лишь когда появились явные доказательства того, что организм совы функционирует в полную силу, а возникшие сомнения, достаточно ли она пьет, улетучились, Эрнест расслабился. Мэри хотела как-то назвать сову, кажется, Хаммерштайном, но все звали птицу просто — «Сова».

Я спросил Эрнеста, зачем он подстрелил тогда сову.

— Хотел с ней позаниматься. Может, мне удастся ей внушить, что она — сокол, — ответил Эрнест.

Сова, в силу присущей ей мудрости, стала арбитром во всех домашних делах. Так, однажды между Эрнестом и Мэри разгорелась ссора. Мэри собралась готовить печень лося, а Эрнест сомневался в ее свежести. Все понюхали печень, но никто так и не смог сказать ничего наверняка. Тогда Эрнест вытащил свой швейцарский нож, отрезал кусочек и предложил его сове. Сова даже не притронулась к предложенному ей блюду.

— Сова лучше нас разбирается, что свежее, а что испорченное, — сказал Эрнест, и печень отдали кошкам.

Сова и Эрнест очень подружились. Птица по его команде усаживалась у него на руке и только однажды, спустя некоторое время, как-то разозлилась и попыталась клюнуть его в палец. Когда бы мы ни возвращались в дом, первым делом Эрнест шел взглянуть на свою сову. И конечно, когда ее крыло стало заживать, всю дичь, висевшую в гараже, пришлось убрать, чтобы сова могла двигаться.


Казалось, Эрнест придерживался диеты, предписанной врачами. Он выпивал бокал вина за завтраком, второй — за обедом и держался своих двух вечерних порций виски. На завтрак он предпочитал бокал красного вина и сандвич с ореховым маслом и луком. Первый раз за все то время, что мы были с ним знакомы, я видел, что он охотно принимает приглашения на обеды — ведь его звали в гости старые друзья, позволявшие ему пить то, что он хотел, и чьей простой кетчумской кухне он абсолютно доверял. Он всегда брал с собой вино из своих запасов, как правило, там были относительно недорогие сорта.

— Я завязал с дорогими винами в тысяча девятьсот сорок седьмом году и никогда больше их не пил, — объяснил он. — Я уже давно не курю, поскольку дым сигареты — самый большой враг для обоняния, а как можно пить вино и не чувствовать его аромат?

Вечерами, когда он оставался дома, Мэри, оказавшаяся удивительно изобретательным кулинаром, изощрялась в приготовлении различных блюд из гусей или куропаток. После еды Эрнест немного читал, если ему этого хотелось, или же сидел перед камином и рассказывал о прошлых днях на Диком Западе.

— Однажды ко мне пришел этот парень с Востока и попросил помочь пристрелить гризли. «Это единственное желание моей жены, днем и ночью она непрерывно пристает ко мне. Мы только что поженились, и мне так хочется сделать ей приятное». Убить гризли, должен вам сказать, дело нелегкое. Он самый умный и сильный из всех медведей. Я не охотился на гризли восемь лет. Ну и вот, охотимся как-то мы вместе с этими молодоженами на лося, как вдруг слышим шум в кустах, и перед нами появляются три медведя. Огромные, как Гаргантюа, сукины дети. Приказываю женщине спрятаться за моей спиной, поскольку у нас уже нет времени уйти. Ее муж был на некотором расстоянии от них и уже спрятался. Обычно гризли падает, если в него попасть, но снова поднимается и остается на ногах пока жив. Именно потому они так опасны. Тот медведь, который был ко мне ближе, весом фунтов восемьсот, посмотрел на нас и бросился прямо на меня. Я повалил его выстрелом в шею, а когда он снова стал подниматься, довершил дело выстрелом в плечо. И он упал уже навсегда. Второй медведь пошел на нас, когда я перезаряжал ружье, и я выпустил в него две пули почти вслепую. Он тут же сдох. Оставался третий гризли, который видел, что случилось с его собратьями, и не испытывал никакого желания разделить их судьбу. Он повернулся и побежал, и мне пришлось всадить в него четыре пули, прежде чем все было кончено. Молодая женщина вышла из-за моей спины и сказала: «У меня от жажды горло пересохло. Пожалуйста, прикрой меня, когда я пойду к ручью». Это все, что она мне тогда сказала. И они еще сомневаются, что Марго Макомбер была взята из реальной жизни!

В воскресенье после полудня мы с Эрнестом смотрели футбол по телевизору и стреляли по мишеням во дворе. А вечерами по пятницам Эрнест принимал своих приятелей, которые собирались смотреть бои. Эрнест был букмекером, собирал ставки и выплачивал выигрыши, все подробно записывая в специальную тетрадочку. Он прекрасно разбирался в боксе и во время боев со знанием дела комментировал удары. Во время боя между Джином Фулмером и Слайдером Уэббом Эрнест, болея за Уэбба, в какой-то момент воскликнул:

— Вот! Наконец он выдал свою одноударную комбинацию!

Эрнест следил, чтобы бокалы его друзей не пустовали, а после боксерских переживаний всех ждала отличная еда и душевный разговор — возникала та же сердечная атмосфера, которая всегда была в его кубинском доме.

Но среди всех радостей жизни был один неприятный момент, который сильно угнетал Эрнеста. Мысль об этом мучила его и в день моего приезда, и позже. Недалеко от Кетчума в городке Хейли была католическая церковь, а ее настоятелем служил отец О’Коннор, очень милый и обаятельный человек. Он навестил Эрнеста почти сразу после его появления в Кетчуме, и в результате этого визита Эрнест сделал пожертвование церкви на ремонт крыши. Эрнест считал, не без оснований, что таким образом выполнил все годовые обязательства перед церковью, но спустя месяц отец О’Коннор снова появился в доме Хемингуэев с просьбой, которую Эрнест расценил как выходящую за рамки. О’Коннор просил Эрнеста приехать в церковь и встретиться с сорока старшеклассниками, которые каждую неделю приходили в приход. Эрнест просто остолбенел. Он страшно разозлился и попытался отказаться, но священник в конце концов все-таки уговорил его прийти в церковь и не читать какую-то речь, а просто ответить на вопросы ребят.

Эрнест думал об этом мероприятии каждый день.

— Почему человек, давший деньги на починку крыши, должен еще и выступать перед публикой с речью?

— Тебе совсем не надо произносить речь, дорогой, — говорила Мэри, — ты будешь просто отвечать на вопросы.

— Вот когда ты так стоишь перед людьми и что-то говоришь — это и есть речь.

Эрнест, насколько я знал, только один раз выступал перед публикой — это было в 1937 году, когда, вернувшись из Испании, он участвовал во Втором Американском конгрессе писателей, проходившем в Нью-Йорке в Карнеги-холле. Конечно, периодически он общался с репортерами и журналистами, но в таких случаях он мог говорить свободно, особенно не задумываясь о гладкости речи, да и во всех отношениях это было совсем по-другому. Но в данной ситуации планировалось нечто довольно официальное, все должно было происходить в церкви, под наблюдением священника. Каждый Божий день Эрнест безумно страдал, думая, как это все произойдет. Он волновался из-за своего горла, боялся, что ему может отказать голос, что не сможет найти общий язык с подростками, что они лучше знают его книги, чем он сам — ведь «я не перечитывал собрание моих сочинений с тех пор, как оно было составлено, — и не собираюсь этого делать».

Когда же этот день все-таки наступил, разразилась настоящая снежная буря, и мы с трудом двигались по занесенной снегом дороге. Пока я медленно вел машину, Эрнест тихо сидел, глядя вперед и храня скорбное молчание. Наконец мы прибыли в Хейли, и, проезжая «Снаг бар», любимое питейное заведение Эрнеста, я спросил его, не хочет ли он выпить по стаканчику. Однако он отказался, сказав, что предпочитает выступать всухую.

Нас ждали школьники — юношей примерно столько же, сколько девушек, — средний возраст которых оказался около шестнадцати лет. Они сидели на скамьях в напряженных позах и выглядели так же испуганно и скованно, как и сам Эрнест. Отец О’Коннор предложил Эрнесту присесть и попросил всех чувствовать себя свободно, и уже через несколько минут Эрнест и ребята расслабились, и им явно стало хорошо друг с другом. Мэри попросила меня делать записи во время встречи, поскольку она в тот день была простужена и не смогла поехать с нами. На следующий день Эрнест просмотрел мои заметки и сделал несколько поправок и дополнений. Вот как проходил тот вечер с ребятами из Хейли.

Вопрос: Мистер Хемингуэй, как вы начали писать?

Ответ: Мне всегда хотелось этим заниматься. Я писал заметки в школьной газете, и моя первая работа была связана с сочинительством. После школы я уехал в Канзас и начал работать в газете «Стар». Это была ежедневная рутинная работа газетчика. Кто кого пристрелил? Где и что рухнуло? Когда? Как? Но никогда — почему? Правда, никогда.

В: По поводу вашего романа «По ком звонит колокол». Я знаю, вы были в Испании, а что вы там делали?

О: Поехал писать о Гражданской войне для Объединения североамериканских газет. Я доставил в Испанию несколько санитарных машин и отдал их республиканцам.

В: Почему вы были на стороне республиканцев?

О: Я видел, как все начиналось. Я был там, когда король Альфонсо бежал из Испании, видел, как создавалась конституция. В Испании рождалась последняя республика Европы, и я поверил в нее. Я был убежден, что республиканцы обязательно победят в войне и построят нормальное демократическое государство. В войне участвовали разные люди, из разных стран, но, хорошо зная испанцев, я был уверен, что, когда война закончится, они избавятся от всех иностранцев. Они не терпят, когда ими правят чужие.

В: Какое образование вы получили?

О: Я окончил среднюю школу в Оук-Парке, штат Иллинойс. А потом вместо колледжа пошел на войну. Когда же вернулся домой, было уже слишком поздно учиться. В те годы еще не было солдатского билля о правах[21].

В: Когда вы приступаете к сочинению книг, например таких, как «Старик и море», как вы придумываете сюжет?

О: Я просто знаю, как ведет себя человек в той или иной ситуации. Знаю, что может случиться на лодке, в море, как приходится сражаться с рыбой, беру человека, с которым знаком двадцать лет, и представляю, как бы он повел себя в таких обстоятельствах.

В: Как вы выработали свой стиль? Руководствовались ли вы коммерческими соображениями, желанием угодить публике?

О: Попытаюсь ответить настолько полно, насколько могу. Мне всегда очень трудно писалось, я делал это довольно неуклюже, и именно эту неуклюжесть определяют как присущий мне стиль. В моих текстах легко увидеть ошибки и неловкости, а ученые специалисты называют это стилем.

В: Сколько времени вам требуется, чтобы написать книгу?

О: Зависит от книги и от того, как идет работа. На хорошую книгу может уйти года полтора.

В: Сколько часов в день вы работаете?

О: Я встаю в шесть и работаю до двенадцати.

В: До двенадцати ночи?

О: До двенадцати дня.

В: У вас были неудачи?

О: Если не работаешь как следует, каждый день будет, неудачным. Когда ты только начинаешь писать, у тебя не бывает неудач. То, что ты пишешь, кажется замечательным, и все идет прекрасно. Ты уверен, что писать — очень легко, тебе это нравится, но при этом ты в основном думаешь о себе, а не о читателе. А ему написанное тобой не всегда нравится так же, как тебе. Потом, научившись писать для читателя, понимаешь, что сочинение книг не такое уж легкое дело. И действительно, когда думаешь о своих книгах, прежде всего вспоминаешь, как трудно было их писать.

В: Когда вы были молоды и только начинали свой путь в литературе, вы боялись критиков?

О: Нечего было бояться. В самом начале я не зарабатывал деньги своими сочинениями и поэтому просто старался писать по возможности лучше. Я верил в то, что писал, — а если критикам это не нравилось, то и Бог с ними. Позже они научились понимать мои книги. Однако я действительно совершенно не волновался из-за критики, меня это все мало трогало. Когда только начинаешь писать, ничего не замечаешь, и в этом спасение — и благословение — молодого писателя.

В: Думаете ли вы о возможной неудаче?

О: Если думать о возможности неудачи, она непременно вас постигнет. Конечно, я знаю, что может произойти в случае неудачи, и планирую отходные пути — было бы глупо этого не делать, — но ни в коем случае нельзя говорить, что затеянное вами дело закончится неудачей. Это не значит, что я никогда в своей жизни ничего не боялся, но ведь если мы дадим нашим страхам взять над нами власть, то не отважимся на атаку.

В: Намечаете ли вы план будущего романа, делаете ли предварительные заметки?

О: Нет, я просто начинаю писать. Литература возникает на основе того, что вы знаете. Если вы придумали удачно, хорошо, то написанное вами становится большей правдой, чем ваши воспоминания. Большая ложь правдоподобнее истины. Писатели — не став они писателями — могли бы стать хорошими врунами.

В: Сколько книг вы написали?

О: Думаю, тринадцать. Немного, но у меня на каждую книгу уходило много времени, и я люблю получать удовольствие от жизни в свободное от работы время — закончив одну книгу и еще не приступив к другой. Кроме того, в моей жизни было слишком много войн, когда я не мог писать.

В: В своих романах вы пишете о себе?

О: А кого писатель знает лучше, чем самого себя?

В: Сколько времени вы писали роман «Прощай оружие»?

О: Я приступил к роману зимой в Париже, потом работал над ним на Кубе, в Ки-Уэсте, во Флориде, куда мы приехали весной, а затем продолжил в Пигготе, в Арканзасе, где жили родители моей жены, и в Канзасе, где родился один из моих сыновей. Закончил я книгу осенью, в Вайоминге, в Биг-Хорне. На первый вариант ушло восемь месяцев, потом на переписывание — еще пять, таким образом, всего — тринадцать месяцев.

В: Разочаровываетесь ли вы когда-нибудь в том, что пишете? Случается ли вам бросать начатое?

О: Да, порой я разочаровывался в том, что делал, но никогда не бросал работу на полпути. Отступать ведь некуда. Ты можешь убежать, но спрятаться — никогда.

В: Ставили ли вы своих героев в безысходные положения?

О: Этого надо избегать, иначе рискуешь остаться без работы.

В: Все эти ваши многочисленные рассказы об Африке — вы действительно так любите ее?

О: Одни страны любишь, а другие — просто трудно вынести. Я очень люблю Африку. В Айдахо есть места, ужасно похожие на Африку или Испанию. Вот почему сюда приехало так много басков.

В: Вы много читаете?

О: Да, все время. После того как я заканчиваю писать, не хочу думать о новой книге, поэтому читаю.

В: Вы изучаете людей, которых встречаете в жизни, для работы над вашими романами?

О: Я не делаю это специально. Просто живу так, как получается. Что-то делаю, потому что мне это нравится, а что-то — поскольку должен. Занимаясь всем этим, я встречаю людей, которые потом становятся героями моих книг.

В: Мы в школе все время пишем эссе и сочинения. Кажется, писать не так уж сложно. А вы как думаете?

О: Конечно. Вам только нужно хорошо слышать — иметь абсолютный слух, отдаться полностью работе, подобно тому, как священник посвящает всего себя Богу: не думать ни о чем, кроме работы, и у вас все получится. Писать очень легко. Многие пытаются это делать. Нет никакого закона, запрещающего писать, сочинительство делает людей счастливыми и свободными. Но по принуждению писать нельзя.

В: Как вам удалось выучить столько языков?

О: Я жил в разных странах. Сильно помогла латынь, которую я учил в школе, особенно при изучении итальянского. Во время Первой мировой войны я довольно долго прожил в Италии. Я быстро ухватил язык и, думаю, вполне неплохо на нем говорил. Когда меня ранили, я часами упражнял свою ногу на специальном приборе. Тогда я подружился с итальянским майором, который тоже проходил лечение на этой машине. Я сказал ему, что, по-моему, итальянский — очень легкий язык. Он похвалил меня за то, как хорошо я говорю. Я же ответил, что вряд ли заслуживаю похвалы, поскольку мне это не составило никакого труда. «Тогда попробуй выучи грамматику», — сказал он. И я, занявшись грамматикой итальянского языка, на несколько месяцев потерял способность говорить по-итальянски. Мне кажется, что очень помогает чтение газет — утром вы читаете англоязычную газету, а после обеда — газету на одном из иностранных языков. В них рассказывается об одних и тех же событиях, и это очень помогает.

В: Закончив работу над книгой, вы затем ее перечитываете?

О: Конечно. Сегодня я, например, перечитал и переписал четыре главы. Вы пишете слова с жаром в крови, как в споре, и затем, успокоившись, с холодным сердцем правите свой текст.

В: Сколько часов подряд вы обычно работаете?

О: Не более шести. Потом устаю, и падает качество. Когда работаю над книгой, стараюсь писать каждый день, кроме воскресенья. В воскресенье я отдыхаю. По всем приметам, работать по воскресеньям нельзя. Иногда я вынужден это делать, но мне всегда в такие дни не везет.


Гэри Купер и Эрнест подружились еще в начале тридцатых годов, с самой своей первой встречи в Айдахо. Они уважали и ценили друг в друге знание природы и охотничью сноровку. И никогда не лгали друг другу. Купер был сильным, сдержанным и очень самостоятельно мыслящим человеком. В своих отношениях они не играли роли писателя и актера. Они вместе хохотали над грубыми шутками, делились секретами побед над женщинами и получали удовольствие, абсолютно игнорируя свой возраст.

На охоте Гэри, более быстрый и точный в движениях, не так метко стрелял по уткам, как Эрнест. Мы охотились каждый день, невзирая на погоду, но однажды, когда свирепый буран вынудил нас остаться дома, перед нами вдруг возник Гэри с огромным копченым гусем в руках. Эрнест тут же достал бутылку шабли, охлаждавшуюся на морозе, и мы уселись за стол перед горящим камином. Так и провели весь день, потягивая шабли и отрезая кусок за куском удивительно нежного мяса.

— Как хороша эта земля мормонов! — воскликнул Гэри. — Умеют они жить.

— По сути, я настоящий мормон, — сказал Эрнест. — Ведь у меня было четыре жены, — продолжал он, сделав глоток вина. — Честно говоря, если бы можно было начать жизнь сначала, я бы точно стал мормоном.

Слегка стесняясь, Гэри признался Эрнесту, что наконец, по прошествии многих лет, чтобы сделать приятное жене Роки и дочери Марии, принял католичество. Однако, сказал он, ему это все не очень нравится, и он сомневается в правильности сделанного шага. Эрнест же заметил, что сам он плохой католик и советов никаких дать не может, но думает, что в конечном итоге все будет хорошо.

А потом стали говорить о работе. Гэри спросил, есть ли что-нибудь в планах Эрнеста, что подошло бы и ему.

— В мои годы охотишься за главными ролями, как хищник за добычей.

Эрнест обратился ко мне, и я предложил «За рекой в тени деревьев».

— Отличная идея, — обрадовался Эрнест. И, повернувшись к Куперу, заметил: — Тебе надо просто сыграть Роберта Джордана, постаревшего на десять лет.

Купер еще не прочел книгу, но обещал, что, как только приедет в Голливуд, тут же ее достанет.


В марте 1959 года я закончил работу над сценарием трехчасового телеспектакля «По ком звонит колокол», в котором должны были сниматься такие актеры, как Джейсон Робардс, Мария Шелл, Морин Степлтон и Эли Уоллах. И вот я снова в Кетчуме. Предполагалось, что мы поедем на машине в Ки-Уэст. Я думал, что доберусь с Хемингуэем до Нового Орлеана, где сяду на самолет и полечу в Голливуд.

Пока меня не было, Эрнест приобрел в Кетчуме собственное жилище — купил современный кирпичный дом у склона горы, на берегу реки Вуд. В ее кристально чистой воде даже водилась форель. Из любого окна открывался вид, от красоты которого просто захватывало дыхание.

Перед нашим отъездом Эрнест выпустил на волю сову, выглядевшую при этом довольно грустной. Мы отнесли птицу в лес и посадили на то самое дерево, где Эрнест ее нашел. Однако, вернувшись к машине, обнаружили, что сова снова с нами.

— Наверно, мы были с ней слишком нежны и она ослабла, — волновался Эрнест. — Теперь она будет сидеть и ждать, что кто-нибудь принесет ей утреннюю мышку, и так и умрет от голода.

— Но ты не можешь взять ее обратно, — сказал я, чувствуя, что у него в мыслях. — Это — сова, и я не думаю, что кто-либо из твоих друзей или знакомых захочет предоставить ей отдельную комнату в своем доме.

— Ну хорошо, что же я должен делать? Привязать ее к дереву?

Эрнест опять попытался уговорить сову остаться на дереве, но птица снова прилетела к машине. Так мы втроем и вернулись домой, и уже позже, без Эрнеста, я с Дьюком Мак-Мулленом отвез ее в лес, и на этот раз она все-таки осталась на своем дереве.


Дорога, которую Эрнест выбрал, вела на юг, через Неваду и Техас к границе с Мексикой. Мы должны были ехать вдоль Рио-Гранде от Эль-Пасо к Мексиканскому заливу. Кетчумская машина Хемингуэев была слишком стара для такого путешествия, поэтому нам пришлось взять на прокат «шевроле-импалу». Мэри наготовила разной дичи, и мы хорошенько упаковали все припасы в пакеты. В багажник Эрнест уложил — на всякий случай — пару бутылок «Сансерре». А с собой в кабину мы взяли запас бутылок в специальной кожаной сумке, наполненной льдом.

Через Неваду и Юту мы проехали довольно легко, без приключений. Можно было ехать на автомате — в марте здесь очень мало машин, и мы мчались со скоростью восемьдесят миль в час. А по сторонам, справа и слева, возвышались бесконечные горы и простиралась серая пустыня. Эрнест наслаждался каждой минутой пути. Он вспоминал первые автомобильные поездки, игорные дома в городках, которые мы проезжали, охоту в отдаленных районах и походы в горы. Каждый раз, когда мы проезжали какой-нибудь город, он вспоминал, как там хорошо жилось в донеоновые времена.

Завтракали мы прямо в машине. Мэри вытаскивала своих куропаток или чирков, появлялось холодное «Сансерре», а потом я нажимал на газ, и машина пускалась в галоп. У Эрнеста наступало время сиесты, и он откидывался на сиденье, давая отдых спине и груди.

Больше всего Эрнест любил путешествовать на машине, это был его любимый вид туризма: машина мобильна, в окна видишь то, мимо чего проезжаешь, а кроме того, автомобиль спасает от контактов с другими туристами. В кабине любой из наших машин — «ланчии», «паккарда» или «шевроле», была настоящая куча-мала из зонтов и плащей, жилетов и пиджаков, ботинок и туфель, различных продуктов, карт, биноклей, бутылок с виски, бутылок с вином, флаконов с лекарствами, камер, кепок, журналов, газет, книг, папок (с рукописями, над которыми Эрнест работал), контейнеров со льдом, стаканов, лимонов, ножей и запасных носок.

Первую ночь мы провели в небольшом городке Элко, штат Невада, в отеле «Стокман». Это был маленький, но шумный центр игорного бизнеса. Здесь мы встретились с двумя приятелями Эрнеста. Он с ними не виделся с тех бурных дней в Кетчуме, заполненных игрой и азартом. Теперь они, Фрости и Пурвис, работали в казино отеля «Стокман».

На следующий день мы прибыли в Лас-Вегас. Эрнест раньше здесь не бывал. Джек Энтраттер, владелец отеля «Сэндс», пригласил нас остановиться у него. Но когда мы подъехали к отелю и Эрнест увидел у главного входа нескончаемую череду роскошных, закутанных в дорогие меха дам, он тут же решил отказаться от приглашения и ехать дальше. Так бы и случилось, но в этот момент у входа появился сам Энтраттер и, встретив нас, провел Эрнеста в его апартаменты, которые распролагались в другом доме и довольно далеко от центрального здания.

Мы провели в Лас-Вегасе два дня. Эрнест наслаждался жизнью, играя в рулетку, посещая концерты, попивая коктейли и обсуждая проблемы азартных игр с Энтраттером и его парнями в баре отеля, где он также успел поговорить и о последних соревнованиях по боксу с парой спортивных менеджеров, о сражении на Булдже — с официантом, одетым в военную форму, и о литературе — с хорошенькой хористкой, получившей степень магистра в Техасском университете и прочитавшей все его книги.

Дорога по Техасу от Игл-Пас в Ларедо и Корпус-Кристи оказалась удивительно живописна — вся земля была покрыта ковром из весенних цветов. В Корпус-Кристи мы остановились в очаровательном современном отеле «Сан энд Сэнд», на самом берегу залива. Портье тут же попросил у Эрнеста автограф для сына, сказав, что тот просто обожает книги Хемингуэя. Эрнест с удовольствием согласился, достал книгу и приготовился написать пару слов для юноши.

— Как зовут вашего сына? — спросил он.

— Ник Адамс, — ответил портье.

На следующее утро (наступал четвертый день нашего путешествия) мы выехали из Корпус-Кристи очень рано, поскольку хотели посмотреть на болотных птиц, которыми славится эта земля. Эрнест поразительно быстро узнавал и с удовольствием показывал нам цаплю и королевского водяного петушка, синевато-серых песчаных и коричневых журавлей, шилоклювок и лысух. Потом мы проезжали поля, покрытые чудесными цветами, и тогда пришел черед Мэри продемонстрировать свои познания и познакомить нас со всей этой россыпью полевых драгоценностей, с этим потрясающим разнообразием красок и форм. Когда же мы поздним вечером добрались до «Шато Шарль» в Луизиане, души наши были просто переполнены восторгом от встречи с красотами природы.

Вечером, перед приездом в Новый Орлеан, Эрнест заговорил о планах на будущее, в частности на следующее лето. Один из его старых американских друзей, Билл Дэвис, уже давно жил в Испании, Эрнест не виделся с ним около двадцати лет. И вот Дэвис пригласил Хемингуэев погостить в его доме в Малаге. Эрнест думал над этим вариантом, полагая, что можно приурочить эту поездку в Испанию к туру с Антонио и там же написать продолжение «Смерти после полудня». Он пообещал мне, что если решится на путешествие в Испанию, то обязательно пригласит и меня.

— Получилось бы прекрасное лето, — сказал он.

— Поедем в Памплону. Я там был лишь пару дней в пятьдесят третьем году, но, по сути, со времен «И восходит солнце» ее не видел. Мы посетим все ферии, где будут mano a mano[22] выступать Антонио и Луис Мигель. Это лето может оказаться самым важным в истории испанской корриды.

Когда он на минутку вышел из-за обеденного стола, Мэри радостно отметила:

— Я, пожалуй, могу сказать, что он снова стал старым Папой, ведь правда?

— Ты хочешь сказать, молодым Папой.

— Недаром он всегда говорил мне: «Фирма не подведет».

— И ты верила?

— Да, — сказала она мягко, — только иногда чуть-чуть сомневалась.


Глава 10 Сарагоса, 1956 | Папа Хемингуэй | Глава 12 Испания, 1959