home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Сарагоса, 1956

Потребовалось несколько месяцев, прежде чем Хемингуэй решился покинуть Кубу. Мы с Мэри постоянно убеждали его, что пора ехать, и в конце концов он все-таки согласился, но не из-за наших просьб, а скорее по медицинским показаниям: у Мэри появились явные признаки анемии, и, когда врач порекомендовал ей более мягкий климат, Эрнест тут же скомандовал всем готовиться к отъезду.

— Ее гемоглобин упал до трех миллионов двухсот тысяч единиц, — сообщил он мне, — что совсем не смешно. У Эйзенхауэра — пять миллионов, а у Черного Пса — пять миллионов двести тысяч.

Я был в Риме, когда Эрнест позвонил мне уже из Парижа. Он собирался ехать в Мадрид на «ланчии», по размерам гораздо больше той, на которой мы путешествовали в прошлый раз, и его интересовало, смогу ли я присоединиться к ним и побывать на ферии[19] в Сарагосе, где выступал молодой матадор Антонио Ордоньес, так поразивший Эрнеста в 1954 году.

Мы встретились в сарагосском «Гран Отеле» около полудня, прямо перед началом ферии. Сарагоса находится на севере Испании, в 323 километрах к северу от Мадрида. Это густонаселенный и ничем не привлекательный промышленный город, в центре которого возвышается, наверное, самый уродливый собор во всем христианском мире — кубическое сооружение, похожее на крепость, которое в темное время суток освещается неоновыми огнями, бегущими по всему зданию, а интерьер собора напоминает станцию чикагского метро. Почерк мастера, создавшего этот шедевр, явно чувствовался и в архитектуре «Гран Отеля», лучшего в городе.

Когда Эрнест вошел в отель, я уже ждал его в вестибюле. Казалось, за то время, что мы не виделись, к нему снова вернулись сила и энергия, хотя в лице Эрнеста ощущалась какая-то напряженность, да и морщины стали глубже. Он улыбался. Пока он шел ко мне, я заметил, что и его уверенная походка тоже вернулась к нему. Мы зашли в бар, и за бокалом вина он рассказал, как они добирались из Парижа в Сарагосу.

— Остановились по дороге в Лагроньо и побывали на двух боях. Антонио был великолепен, Жирон — очень хорош, а мексиканец по имени Хоселито Хуэрта в начале представления проделывал самые поразительные трюки, которые я когда-либо видел. Мексиканец и Жирон посвятили нам быков и уложили их рядышком. На площади Хуэрта отрезал у быка уши, хвост и копыто. Антонио хочет посвятить нам свой лучший бой в Сарагосе, и он это сделает. Мы провели много времени вместе, он такой милый, неиспорченный мальчик. Боже, как же он хорош во время боя! У него есть три качества, без которых нельзя стать великим матадором, — смелость, поразительное мастерство и грация в присутствии смерти.

Как приятно было снова слышать в его голосе азарт и волнение! Ки-уэстская апатия явно ушла в прошлое, и в преддверии ферии он снова был полон энтузиазма и интереса к жизни, которые всегда были неотъемлемой чертой его характера.

— Страшно рад, что ты здесь, — похоже, нас ждет замечательное зрелище. У Антонио будет три боя, у Хуэрто и Жирона — по два. Кроме того, мы увидим двух новых ребят, один — наш друг, Хаиме Остос, а другой, Литри, по мне — абсолютно бездарный, несмотря на Кеннета Тинана, который, побывав всего на четырнадцати боях, написал книгу под названием «Бычья лихорадка».

Эрнест попросил принести еще виски и половинку лайма, которую сам выдавил в стакан.

— Не брал в руки ни одной газеты — ни в Париже, ни здесь. Так хорошо! Когда я прервал рыбалку ради съемок «Старика и моря», то успел еще написать шесть коротких рассказов. Планирую и здесь написать что-нибудь. Охотничий сезон начинается четырнадцатого октября, и, может, мы еще покажем им, что значит пара ружей с американскою Запада. Джордж опять работает в Отейле, и я уже кое-что разведал, так что, если у тебя будет время и желание, мы могли бы снова в конце октябре попытать удачу на скачках.

За это время я почти забыл, насколько основательно, как к серьезной научной работе, Эрнест относится к планированию радостей жизни. Он всегда считал удовольствия обязательной частью бытия, при этом старался не оставлять места никаким случайностям.

Он подвинулся ко мне поближе и стал внушать:

— Послушай, Хотч, мои мозги сейчас работают как никогда, не то что в прошлый раз, когда мы были в Испании. И я кое-что понимаю в быках, да и в других вещах, о которых мы так любим с тобой потолковать.

К нам подошел служащий и сообщил, что Нью-Йорк на линии, — Эрнест заказал звонок в Америку. Он вышел из бара, который к этому времени уже заполнила публика, ожидавшая начала боев. Пока Эрнеста не было, хорошенькая девушка, сидевшая у стойки и запивавшая виноград вином, подошла ко мне и предложила ягоды.

— Они — украденные, и потому кажутся еще вкуснее, — сказала она на отличном американском английском.

Я попробовал виноград и согласился с ней.

— Этот человек, с которым вы разговаривали, — Эрнест Хемингуэй, да?

Высокий худощавый молодой мужчина, который неподалеку потягивал ром со льдом и рассматривал свое отражение в зеркале, повернулся к нам:

— Правда? Хемингуэй? Где?

У него был гнусавый выговор обитателя американского Среднего Запада. Молодой человек представился, сказав, что его зовут Чак. Он объяснил, что путешествует по свету, чтобы найти атмосферу. В это время девушка как-то незаметно исчезла.

— Атмосферу — для чего?

— Чтобы писать.

— А что вы уже написали?

— Ничего. Как я могу это сделать, пока не нашел атмосферу?

— И сколько вы уже ее ищете?

— Три года.

— Вы, наверное, уже увидели все, что есть в этом мире.

— Нет, только Европу.

— Россию и Польшу?

— Нет. Это за железным занавесом. Я видел только Европу, теперь я направляюсь на Дальний Восток.

Эрнест вернулся. Он выглядел довольным.

— Это был Тутс. Слышно было отвратительно, но нам удалось договориться. Четыреста баксов с Доджерсов за сериал.

— На них нет креста, — проговорил Чак.

— Кто этот хренов эксперт?

Я представил Чака и объяснил, что он здесь делает.

— Однажды я решил научиться писать, как вы, — застенчиво произнес Чак. — И подумал, что хорошо бы мне посмотреть те места, о которых вы рассказывали в своих книгах.

— Достойное решение, — сказал Эрнест.

— Могу я потом поговорить с вами и кое-что обсудить?

— Да тут уже целая очередь жаждущих пообщаться со мной, но если ты не против, можешь пообедать с нами.

— Господи! Вы правда приглашаете меня пообедать? Я и представить себе не мог… О, черт, пожалуй, куплю себе новую рубашку. Эту ношу с самого Антверпена. — И он молниеносно скрылся.

— Пожалуй, он и не ел с самого Антверпена, — заметил Эрнест.

Эрнест всегда проявлял особенную теплоту и заботу о молодых людях, собирающихся стать писателями, при этом для него было абсолютно не важно, как они выглядели и как были одеты. Чак был типичной иконой этого храма поклонения новым талантам, воздвигнутого Эрнестом.

Пухленькая хорошенькая девица отделилась от группы дам с мантильями и, подойдя к нам, сказала по-испански, причем слова ее прозвучали чрезвычайно торжественно и серьезно:

— Ваши книги доставили мне такое наслаждение, что я хочу поцеловать вас в губы.

Проделав задуманное, она прошествовала, тоже весьма торжественно, обратно к своим приятельницам.

Тут снова появилась американка с виноградом, теперь в руках у нее была книга. Она попросила у Эрнеста автограф. Пока Эрнест писал что-то в книге, она проворковала:

— Мама говорит, я не достаточно взрослая, чтобы читать «По ком звонит колокол».

— А сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Когда она отошла, Эрнест сказал:

— Знаешь, что она мне подсунула для автографа? «Иметь и не иметь», книгу для подростков, посвященную изменам, содомии, мастурбации, изнасилованиям, массовым убийствам, контрабанде, фригидности, алкоголизму, проституции, импотенции, анархии, нимфомании и абортам.


Приезжая на ферию, вы неизбежно полностью отключаетесь от своей нормальной жизни, на пять-шесть дней погружаясь в мир нескончаемых боев, выпивок, танцев, обедов и вечеринок. Все собравшиеся вокруг Эрнеста участники ферии образуют некое сборище, которое Хемингуэй называл «ферийной бандой».

В Сарагосе эта банда состояла из старого приятеля Эрнеста Руперта Белвиля и его милой английской подружки Полли Пибоди; супружеской пары из Шотландии Рейфа и Бэби Хендерсон; американца — писателя и фотожурналиста — Питера Бакли и магараджи из Куч-Бехара, независимого индийского княжества, с супругой.

Вечером за обедом я сидел недалеко от Чака, одетого в новую рубашку. Я слышал, как он доказывал, что все его трехгодичное путешествие по миру не стоило ни гроша. Когда же он обнаружил, что сидящий слева от меня красивый темноволосый человек — индийский магараджа, он заорал на весь зал:

— Послушайте, я же собираюсь теперь ехать на Дальний Восток! Может, вы знаете кого-нибудь в Индии, с кем мне было бы неплохо встретиться?

Магараджа, воспитанник Итона, не повернув головы и даже не взглянув на Чака, сказал, что конечно же он знает таких людей и даст Чаку письмо одному из министров Индии. Чак был счастлив.

— О, магараджа, это ужасно благородно с вашей стороны! — воскликнул он.

Мэри тут же объявила, что кофе и коньяк будут поданы в баре.

В тот вечер Эрнест сидел в баре допоздна. Я думал, что та ночь будет исключением, но я ошибался. Он напивался каждый вечер — это было виски или красное вино — и потом, когда его все-таки удавалось убедить идти домой, очень плохо себя чувствовал. Его ничего не интересовало — ни молодые пары, ни симпатичные девушки, уютные кафе, матадоры, фейерверки, уличные карнавалы. Все, от чего он когда-то приходил в восторг, теперь оставляло его абсолютно равнодушным. Он предпочитал часами сидеть в баре, с одним или несколькими слушателями, при этом ему было совершенно не важно, кто были эти люди. Он пил и что-то рассказывал, поначалу связно, но потом, по мере того, как алкоголь растворялся в крови, начинал повторяться, и его речь становилась все более невнятной.

Утро всегда было святым временем для Эрнеста, недоступным для посторонних: по утрам он работал и никого к себе не подпускал. Теперь же это были часы тихого восстановления сил, время чая и газет. Когда я зашел к нему в номер, он попытался пошутить:

— Немного утомился прошлым вечером. Пять раундов с дьяволом Ромом закончились моей победой — на пятьдесят пятой минуте, за пять минут до конца, я все-таки хорошенько врезал ему по заднице.

По утрам текила или водка слегка помогали прийти в себя, после этого он мог спуститься к завтраку с бойцами своей банды — эти застолья он обожал. А к началу боев Эрнест уже был в своей обычной форме. Хороша была коррида или не очень, Эрнест все равно получал от боев огромное удовольствие.

— Как-то я сказал Скотту, что мой рай выглядит таким образом: огромная арена, где у меня есть два постоянных места, а за стенами — ручей с форелью, которую я и мои друзья можем ловить.

По правде говоря, бои разочаровывали. На открытии Антонио, Литри и Остос выступили весьма непримечательно, а одного из бандерильеров Литри бык ударил рогом в пах. Другие зрелища были на том же уровне.

В один из дней Остос объявил, что посвящает быка Эрнесту, и тогда Эрнест встал, приподняв шляпу в знак приветствия и благодарности, а все трибуны взорвались овациями. Люди, стоя, с восторгом скандировали его имя. Это было очень волнующее и трогательное зрелище — тысячи испанцев, которые так скупы на проявления чувств, аплодировали американцу. (Думаю, столь горячая реакция публики была вызвана следующими причинами: Эрнест, не испанец, сумел написать о корриде в «Смерти после полудня» так хорошо, как еще не удавалось ни одному испанцу; а кроме того, в романе «По ком звонит колокол», запрещенном Франко и никогда не публиковавшемся при его правлении, писатель с поразительной силой выразил потаенные мысли и чувства испанцев, долгие годы подавляемые официальными властями.) К сожалению, этот эмоциональный взрыв не имел столь же эффектного завершения — Остос, поначалу прекрасно сражавшийся с быком, не смог его прикончить. Он десятки раз колол быка в шею, пока бедное ослабевшее от потери крови животное само не упало к его ногам.

На следующий день и Антонио захотел посвятить быка Эрнесту, однако тут все получилось еще хуже — бой стал настоящим поражением Антонио. Но Эрнест присутствовал при стольких блестящий выступлениях этого мастера, что из-за одного случайного поражения конечно же не мог разочароваться в нем. В последний вечер ферии, во время ужина Эрнест пригласил Антонио и его жену Кармен поехать вместе с ним и Мэри на сафари в Африку. Антонио, красивый, яркий, истинный любитель приключений, сразу принял приглашение. В тот вечер Эрнест с большим воодушевлением обсуждал планы путешествия, пил совсем немного и рано пошел спать.


На следующий день рано утром мы отправились в Мадрид. У нашей «ланчии» появился новый шофер — Марио. В Форносе мы позавтракали с Рафом Хендерсоном, который в своем «мерседесе» вез всех остальных (включая Чака). Всю дорогу Эрнест был в великолепном настроении, говорил, пел, рассказывал разные истории. Слухом Эрнест не обладал, а голос его отличался некоторой хрипловатостью, при этом репертуар был достаточно широким — от «Хелло, Фриско, хелло» (соло) до «Кукарачи» (в два голоса с Мэри).

— Ну что ж, Хотч, — сказал он между двумя вокальными упражнениями, — фериа была хреновая, но в ней есть некий поучительный аспект. В первый же день мы узнали, что, вопреки утверждению прессы, кровь может смешиваться с песком. А кроме того, наблюдая в холле отеля фанатов, обожателей Антонио, Литри и Остоса, мы поняли еще одну очень важную вещь — матадоров преследуют скрытые гомики.

Как-то по дороге мы, остановившись у переезда, смотрели, как мимо нас проносится паровоз. Эрнест почему-то стал тихо смеяться.

— Что тут смешного, дорогой? — спросила Мэри.

— Этот поезд. Мы ездили с Хэдли на таком поезде. В Сарагосу, чтобы встретиться с отцом Антонио, Каэтано. Каким он был матадором! Хэдли в него просто влюбилась, она хотела следовать за ним повсюду, где он выступал. Или не выступал. Как бы то ни было, на последние деньги мы купили билеты на этот поезд (в вагон третьего класса) и поехали в Мадрид. Каэтано отрезал у быка ухо и подарил его Хэдли. Она завернула это ухо в мой носовой платок и носила все время у себя на груди. Поезд был переполнен. Мы кое-как пролезли в наше купе. Вместе с нами там ехали два гвардейца с винтовками за спиной, парнишка с тремя плетеными бутылями вина, которое он собирался отдать перекупщику в Мадриде, два священника, а на верхних полках прятались от кондуктора два безбилетных матадора.

Мальчик, который, как все мальчишки в Испании, мечтал стать матадором, откупорил одну из бутылей и наклонил ее так, что вино полилось прямо в рот матадорам, умиравшим от жары и жажды. Парнишка налил вина и нам с гвардейцами, а потом — и монахам, которые с удовольствием выпили, хотя и поначалу отказались. Перед самым появлением кондуктора в нашем ресторанчике третьего класса оказалось, что я потерял билеты, и мы с Хэдли устроились под местами монахов, развесивших свои одеяния так, чтобы нас не было видно. Когда же мы наконец прибыли в Мадрид, вино было выпито, а мы все — абсолютно пьяны. Но впереди нас ждала трудная задача — пройти станционный контроль, и надо было это сделать так, чтобы нас не заметили, поскольку на выходе требовалось предъявить билет. И тогда мы с Хэдли, матадоры и мальчик решили сыграть роль арестованных, а два гвардейца, взяв свои винтовки наперевес, — нашу охрану. Так мы и прошествовали мимо контролера, один солдат впереди, а второй — сзади нашей маленькой процессии, а священники замыкали шествие, раскрыв Библии и бубня под нос молитвы, как будто провожали нас в последний путь.

Слушая эту историю, я думал о Хэдли и Каэтано. Эрнест говорил, она была в него влюблена и всегда с собой носила драгоценное ухо. Эрнест утверждал, что Каэтано был прототипом Педро Ромеро в «И восходит солнце». Но тогда, значит, страсть леди Бретт навеяна чувствами, которые Хэдли испытывала к изящному и романтичному Каэтано? Однако прототипом Бретт, как всегда отмечал Эрнест, была леди Дафф Твисден. Герои Хемингуэя, как, например, Кэтрин Баркли, имели целый набор прототипов, и я думаю, что та часть личности Бретт, которая обожала Ромеро, имела много общего и с Хэдли, и с Дафф. В «И восходит солнце» бычье ухо «было отрезано при шумном одобрении собравшихся и отдано Педро Ромеро, который, в свою очередь, отдал его Бретт, а та завернула его в мой носовой платок…»

Идентификация хемингуэевских героинь — всегдашняя цель литературоведов. Одна из наиболее забавных историй связана с Ренатой, прекрасной венецианкой, молодой графиней из романа «За рекой в тени деревьев». Эрнест задерживал публикацию романа в Италии, поскольку, как он сам мне однажды сказал, «слишком много героев книги еще живы». Но в 1965 году, через пятнадцать лет после первого появления романа в США, книга была выпущена Мондадори, итальянским издателем Хемингуэя. И сразу же в еженедельнике «Епока», также принадлежавшем Мондадори, появилась статья Адрианы с громким названием «Я — Рената Хемингуэя».

Статью Адрианы предвосхищал редакторский текст, в котором приводились выдержки из романа и доказывалось, что Адриана — действительно Рената из романа.

А в статье Адриана рассказывала о своем знакомстве с Эрнестом и об их последующих встречах. «Вначале он показался мне довольно скучным, — признается она, — ведь он был гораздо старше и опытнее меня. Эрнест говорил медленно, и я не всегда понимала, что он имеет в виду. Но я чувствовала, что ему нравится, когда я рядом, нравится говорить со мной». Адриана вспоминает, как потом развивались их отношения. Она и не подозревала, что Мэри волнуется по этому поводу, пока та сама не сказала ей об этом. Однако после этой беседы Мэри поняла, что чувства Адрианы никогда не перерастут во что-то большее и что Адриана не представляет никакой угрозы, а, наоборот, может оказаться даже полезной.

И, как пишет Адриана, она действительно помогла Эрнесту восстановить его писательский дар.

«Хемингуэй говорил мне, что во время работы над романом „За рекой в тени деревьев“ почувствовал себя плохо и не мог больше писать. Но после нашей встречи он ощутил, как от меня к нему идут потоки энергии. „Ты мне вернула способность писать, и я всегда буду благодарен тебе за это. Я сумел закончить свою книгу, а героиня романа приобрела твой облик. Теперь — для тебя — я приступаю к новой книге, которая станет самой лучшей книгой в моей жизни. Это будет повесть о старике и море“».

Самым любопытным местом для меня в воспоминаниях Адрианы является ее признание, что она, прочитав книгу, заявила Эрнесту, что диалоги кажутся ей не очень интересными, а «что касается Ренаты, то вряд ли такая очаровательная девушка, приверженная семейным традициям, убежит из дома, пойдет на любовное свидание и будет пить одно мартини за другим, словно глотать вишни. Все в ней противоречиво. Мне кажется, она не похожа на живого человека». Эрнест ответил Адриане так: «Вы очень разные, и тебе трудно ее понять, но, уверяю тебя, такие девушки существуют. Более того, Рената — не одна женщина, в ней отразились личности четырех женщин, которых я встречал в своей жизни».

Казалось бы, эти слова опровергали название статьи, да и весь ее пафос. Адриана завершает свои воспоминания выдержкой из письма Эрнеста, которое она получила в 1951 году. В этом письме он уверяет ее, что, если ему удастся написать все, как он задумал, в ближайшие несколько столетий люди будут обязательно говорить о них двоих — ведь они вместе славно потрудились над романом. Возможно, размышляет Эрнест, для нее было бы лучше, если бы они не встретились в Латизане в тот дождливый день, но он признателен судьбе, что увидел ее, когда она еще не совсем вымокла. И если, продолжает Эрнест, он не написал бы этот роман, все равно бы люди заметили, как они были счастливы тогда и как радостно смеялись над какими-то ничего не значащими мелочами. Люди всегда завидуют тем, кто счастлив, писал он. И Эрнест просил ее никогда не забывать, что лучшее оружие против лжи — это правда. И что нет оружия от сплетен — они похожи на густой туман, и лишь свежий ветер может развеять его, а солнце — заставить испариться и исчезнуть.

И все-таки я уверен, что Адриана Иванчич — лишь четвертая часть образа Ренаты, как точно отмечал и сам Эрнест.


Эрнест снова вернулся к обсуждению африканского сафари.

— Антонио и Кармен увидят Африку — это будет замечательно. Как ты думаешь, Антонио не испугается, если узнает, как в прошлый раз я не мог четыре дня избавиться от клеща на члене? Были опробованы все местные средства — и поджигание задницы клеща, и растирание львиным пометом. Ничего не помогало. Я даже пробовал вытащить его щипцами. Наконец, Филип Персиваль, наш Белый Охотник, посоветовал задушить клеща в свечном воске. Мы накапали на него кучку воска, и это сработало. Такое лекарство вы никогда не отыщете в «Медицинском справочнике» Блека.

Когда мы ехали в машине, Эрнест показывал нам, где происходили сражения времен Гражданской войны. Он помнил число батальонов, какое оружие использовали солдаты, особенности стратегии различных военачальников.

Из придорожной канавы вылетела куропатка и оказалась прямо перед нашей машиной. Эрнест, вытянув руку, прицелился и выстрелил. Он часто так упражнялся.

— Ты попал, милый?

Эрнест утвердительно кивнул.

— Самые лучшие уроки охоты на птиц я получил у своего отца. На всю охоту он давал мне только три пули и разрешал стрелять только в летящую птицу. У него везде были шпионы, поэтому я не мог соврать.

Ты знаешь, что профессора в своих ученых трудах описывают мое несчастное детство и утверждают, что оно во многом обусловило темы моих книг. Боже мой, я не помню в детстве ни одного дня, который можно было бы назвать несчастным! Да, я не был хорошим футболистом, однако разве из-за этого можно быть несчастным? Зуппке ставил меня центровым, но я никогда не понимал счет — перепрыгнул через третий класс и так никогда и не узнал ничего о числах. Я просто смотрел на лица друзей по команде и угадывал, у кого окажется мяч. Меня называли тормозом. Я хотел играть в защите, но они знали лучше, куда меня ставить. Там был один парень, который каждый день на протяжении двух лет бил меня после игры в раздевалке, но потом я вырос и, в свою очередь, врезал ему как следует, на этом история и закончилась.

В Чикаго, где можно выжить, только если у тебя крепкие кулаки, один тип вытащил перо…

— Что, милый?

— Вытащил нож и порезал меня. Мы схватили его и скрутили ему руки так, что хрустнули кости. Таков Чикаго. А затем, джентльмены, идет Канзас-Сити. В отличие от того, что пишут профессора в своих исследованиях, моим первым заданием в «Канзас стар» было найти пропавшего репортера в одном из питейных заведений, отправить его протрезветь в турецкие бани и доставить к машинистке. Так что, если профессора действительно хотят знать, чему я научился в «Стар», так вот этому — как приводить в чувство ребят, окосевших от выпивки.

Но высокоуважаемые ученые мужи не хотят принимать это во внимание. Надев свои мантии Йейля, Принстона и Нью-Йоркского университета, они загружают мои сочинения в свой «Искатель символов», представляющий собой нечто среднее между счетчиком Гейгера и китайским бильярдом. Или пускают в дело портативные индикаторы стремления к смерти, которые, помимо прочего, регистрируют комплексы разных видов, сертифицированные и нет. Потом они задают мне серьезные вопросы о символике и стремлении к смерти, а о результатах своих серьезных исследований читают лекции и делают доклады, посвященные проблемам Серьезной Литературы. Но поскольку я отвечаю им, используя бейсбольную терминологию, являющуюся гораздо более точной, чем литературная, им кажется, что я не принимаю их всерьез. Мистер Хемингуэй, прокомментируйте сублимированное стремление к смерти в романе «И восходит солнце». Ответ: Я сублимировал его точно так же, как это сделал Уитни Форд, передавая мяч Теду Уильямсу. Мистер Хемингуэй, вы согласны с теорией, утверждающей, что во всех ваших произведениях живет один и тот же герой? Ответ: А что, Йоги Берра подавал крученые подачи? Мистер Хемингуэй, какова символика покалеченной руки Гарри Моргана, покалеченной кисти полковника Кантуэлла и покалеченных гениталий Джека Барнса? Ответ: Сложите их вместе, добавьте покалеченные ноги Микки Мантля, хорошенько размешайте и, если они не наберут четыреста очков, пошлите их играть в декейтерском «Минотавре».

Марио решил сделать остановку в небольшом городке, чтобы заправиться, а мы зашли что-нибудь выпить в кафе у заправочной станции. В зале было множество мужчин в черных беретах. Некоторые резались в домино, а другие просто глазели на игроков. Пол был ужасно грязный, а на занавеси у входа сидела целая армия мух.

Выйдя из кафе, Эрнест рассказал мне несколько охотничьих историй. Он вспомнил, как, вернувшись на корабле из Европы (тогда он был в весьма плохом состоянии), принял участие в соревновании по стендовой стрельбе и победил, попав в сорок птиц.

— Во время стрельбы я мог видеть только сплошное пятно, но я знал, что глиняная мишень не может двигаться так быстро. Вот почему, как только я попал в Нью-Йорк, сразу же записался на прием к глазному врачу. Тогда-то у меня и появились первые очки. Я вышел от врача, надел их и вдруг увидел все окружающее так ясно, как никогда раньше в жизни. Меня от этого даже стало мутить. Я был всего в квартале от Боба Бенчли, поэтому тут же пошел к нему, и мы надрались, как последние свиньи, но зато тошнота прошла.

— Боже мой, я забыла свою сумочку! — прервала его воспоминания Мэри. — Назад! Марио, ради Бога, поворачивай назад!

Марио развернулся, а Мэри, тяжко вздыхая, стала объяснять, что оставила свою сумочку на столе у входа в кафе. Там лежали паспорта Мэри и Эрнеста и все их деньги — две тысячи долларов чеками и полторы тысячи наличными, а кроме того, ее драгоценности.

— Господи, Папа, прости меня! — сказала Мэри. — Как глупо! Хотч фотографировал нас, и я положила сумочку там… Жуткое место! И эти типы!

— Ну что ж, — как-то слишком спокойно произнес Эрнест, — давайте помолчим и вознесем молитвы всем святым, которых знаем.

За все время обратного пути, на который у нас ушло около получаса, никто не промолвил ни слова. Добравшись до деревни, мы заметили небольшую группу людей у входа в кафе. В дверях стоял полицейский, стороживший сумочку, — она действительно лежала на столике, именно там, где Мэри ее и оставила.

Когда мы уезжали из деревни, Эрнест сказал:

— Ну вот, сенатор Маккарти, теперь вы понимаете, почему мы сражались здесь в бригаде Линкольна?


Отель «Филипп II» построен на холмах Эскориала, откуда открывался замечательный вид вплоть до Мадрида. Это была поистине золотая панорама — золотые пшеничные поля, деревья в осеннем золоте и крыши домов, позолоченные испанским солнцем. Эрнест чувствовал себя в отеле, как в надежно защищенной крепости. Казалось, здесь Гойя был архитектором, а Веласкес — садовником. Вы выходите на балкон своего номера и с наслаждением вдыхаете свежий горный воздух — чистый и холодный, как струи горного водопада. А внизу простирается долина. До вас доносятся звуки — это рабочие обтачивают камни для строительства домов. Орлы, соколы и любопытные аисты парят, опираясь распростертыми крыльями на мощные потоки воздуха. Есть такая старая испанская пословица: «Ветер с Эскориала не задует свечу, но может убить человека».

Я вышел на балкон, а чуть позже ко мне присоединился Эрнест. Некоторое время мы слушали отдававшиеся эхом удары по камню. Далеко внизу, в маленьком городке Эскориал в школе закончились уроки, и до нас доносились радостные крики детей.

— Ты можешь построить здесь дом, и это будет стоить не больше, чем ты платишь за электричество в Уэстпорте.

Затем он поднял руку, как будто в ней было ружье, и словно выстрелил в летящего мимо сокола.

— Мне всегда тут как-то удивительно хорошо. Словно попал в рай и мне покровительствуют божественные силы. Здесь невозможно волноваться о чем-то. Кроме того, местные жители говорят: «Человек с бородой никогда не умрет от голода», и это придает мне уверенности.

Первые дни в отеле Эрнест усиленно работал и был очень оживлен, хотя по-прежнему вечерами слишком много пил. В основном его заботили приготовления к сафари с Антонио, что вызвало поток телеграмм в Кению.

Однажды отель устроил для нас пикник в горах Эскориала, там, где происходило действие романа «По ком звонит колокол». Эрнест показал мне горную речку с ледяной водой, в которой Пилар мыла ноги, пещеру, где жила группа Пабло, и мост, восстановленный после войны, центральное звено всей сюжетной линии. Мост оказался больше и внушительнее, чем я ожидал. У моста стоял маленький каменный дом, который республиканцы сожгли в 1933 году. Руины его остались до сих пор.

Мы поели, расположившись на берегу Пилар, а вокруг нас возвышались величественные сосны. Потом мы побывали в древнем городе Сеговии — он тоже фигурирует в романе. Самое замечательное в Сеговии — прекрасно отреставрированный римский акведук. Эрнест купил четырех куропаток у знакомого старика охотника и лотерейные билеты — у слепого продавца. Он собирался раздарить билеты служащим отеля. Эрнест всегда был очень внимателен к обслуживающему персоналу. Там, например, был один юноша, мечтавший стать матадором, и Эрнест купил ему пару двухгодовалых бычков для упражнений.

Блюда, которые нам подавали в отеле, не отличались изысканностью, поэтому мы часто обедали в Мадриде, до которого было всего лишь полчаса езды. Как правило, мы шли в «Эль Кальон» — в длинном, похожем на вагон помещении без окон царила духота, но зато кухня там была потрясающая. Эрнест обычно снимал пробу с наших блюд, но себе заказывал только то, что строго соответствовало его диете (без пива, мяса и углеводов): рыбу, салаты, овощи, телячья печень и виски — без ограничения. Я так никогда и не понял — сам ли он прописал себе эту диету, или таковы были указания врача.

В первые дни Эрнест воспринимал все довольно легко. Как-то к нам пришла Ава Гарднер, тогда жившая в Мадриде. Она принесла сценарий «Фиесты» (так назывался роман «И восходит солнце» в Европе) Питера Виртеля.

— Тебе надо его прочитать, — заявила она Эрнесту. — Знаю, что тебе ничего не заплатили, но для тебя самого будет лучше, если ты прочитаешь и, может, что-то исправишь. Все в сценарии крутятся вокруг слов «C’est la guerre»[20] и подобных славных высказываний.

Ава просидела у нас весь вечер. За это время мы опустошили впечатляющее количество шампанского. Ава, оживленная и очень милая, вышла победительницей в соревновании «Забрось оливку в ямку», которое мы провели в баре. Эрнест получил большое удовольствие от вечера и заметил, что Ава — одна из самых замечательных женщин, которых он знает.

На следующий день Эрнест, прочитав сценарий, отправил телеграмму Виртелю с просьбой срочно приехать в Мадрид. Он был просто вне себя — никогда я не видел его в таком состоянии. Все указывало на то, что он ожил. Но на утро пятого дня он снова сник. Во-первых, я получил телеграмму из журнала с просьбой вернуться в Вену и написать продолжение своей статьи о событиях в Будапеште. Во-вторых, Антонио прислал телеграмму, в которой сообщал, что возникли некие непредвиденные обстоятельства и он не сможет поехать в Африку — то есть сафари отменялось. И в довершение всего после обеда появилась Полли Пибоди в состоянии полного отчаяния: Руперт, девять лет проведя в объятиях Анонимных алкоголиков, вдруг снова запил и исчез.

В тот вечер Эрнест сильно напился. Весь ужин, центральным блюдом которого были куропатки, купленные им в Сеговии, он непрерывно спорил с Мэри. В результате он даже не притронулся к ним. Мэри, как только смогла, вышла из-за стола, оставив меня и Эрнеста доедать десерт (сезон еще не наступил, и мы были одни в зале). Эрнест не умолкал ни на минуту, и не всегда его речь была связной. Он говорил о войне и успел выпить несколько бутылок вина. Его планы рушились, и он погружался в прошлое, словно ища там опору.

Когда наконец я дотащил его до номера, он вдруг остановился перед дверью и уставился на лампу, висевшую на стене. Приняв стойку боксера, он несколько раз сделал выпад левой рукой и вдруг нанес лампе хук слева, да так, что стекло разбилось, а металлический держатель упал на ковер. Эрнест сильно поцарапал пальцы, пошла кровь, но его это мало волновало. Он положил неповрежденную руку мне на плечо и внимательно посмотрел на меня.

— Хотч, в своей жизни я напивался тысячу пятьсот сорок семь раз, но никогда — утром.

С этими словами он открыл дверь и исчез в своем номере.


На следующее утро Эрнест вошел в мой номер в сопровождении гостиничного парикмахера и спросил, можно ли ему подстричься здесь, чтобы не будить Мэри. Он выглядел очень бледным, и кожа на лице была сухая, как пергамент.

— Ночью придумал новое двойное dicho. Мысль — враг сну.

Поскольку на следующий день я уже уезжал, Эрнест считал, что сегодня я должен непременно побывать в Прадо и в последний раз пообедать в «Кальоне».

Мы собирались двинуться в десять часов, но только к половине двенадцатого Эрнест закончил все приготовления к отъезду — положил фляжку, куртку для машины, кепки, салфетки для очков, расческу, швейцарский консервный нож, деньги, талисман (каштан), запасное пальто и пробы мочи, которые планировалось отвезти доктору.

В холле к нам подошли два человека, представившиеся как репортер и фотограф одного немецкого журнала.

— Мне кажется, ребята, я вам говорил, когда вы мне звонили из Мадрида, что никаких интервью не будет, — сказал Эрнест.

Репортер объяснял, что ему было приказано любой ценой получить интервью, и он умолял Эрнеста лишь о десяти минутах, иначе он потеряет работу. Эрнест заявил, что мы хотим успеть попасть в Прадо до закрытия музея, но он сделает им одолжение и проведет с ними десять минут. При этом — никаких снимков. Мы прошли на террасу перед баром, и Эрнест послал за виски, которое должно было скрасить эти десять минут мучений.

С самого начала беседы стало ясно, что репортер не прочел ни одной книги Хемингуэя. На ужасном английском с диким акцентом он спросил Эрнеста:

— Вы первый раз в Испании? Видели ли вы корриду раньше? Вы знаете испанский? Вы сами пишете свои романы или диктуете их кому-то?

Сначала Эрнест сохранял терпение, но, когда репортер спросил его, скольких женщин в своей жизни он любил, Эрнест взорвался:

— Черных или белых?

— И тех, и других.

— Черных — семнадцать, белых — четырнадцать.

Репортер все старательно записал в блокнот.

— А какие вам больше нравятся?

— Белые — зимой, черные — летом.

Эрнест несколько раз порывался уйти, но молодой немец был настойчив и все не отпускал нас. И вдруг без всякого предупреждения Эрнест опрокинул бокал виски в лицо фотографа.

— Говорил тебе, никаких снимков, сукин сын!

Фотограф опустил камеру и носовым платком обтер сначала аппарат, а потом — свое лицо, объяснив, что он фотографировал отель и совсем не герра Хемингуэя, при этом он все время извинялся и кланялся. Я же, имея некоторый опыт работы с фотоаппаратом, не мог понять, как можно снимать отель, когда камера нацелена на человека.

— Но я слышал щелчок затвора, а этот звук для меня — как змеиное шипенье, — заявил Эрнест.

Он помог фотографу вытереться и сказал, что они могут продолжить по дороге в Мадрид.

Я и немцы уселись на заднем сиденье нашей машины. Марио, который никогда не скрывал своей ненависти к немцам (его семья пострадала от нацистов), все это время ждал нас в «ланчии». Он явно обрадовался, услышав слова Эрнеста:

— Мы должны быть в Прадо до закрытия, поэтому не жалей лошадей.

Это означало, что Марио разрешалось выжимать из «ланчии» все, на что она была способна.

Дорога в Мадрид была ужасной — узкая, петляющая, с глубокими кюветами по обеим сторонам, запруженная телегами, лошадьми, волами, мотоциклистами. Она явно нуждалась в ремонте. Стрелка спидометра замерла на отметке 115 километров в час. У меня с собой была газета, и я притворялся, что читаю, надеясь при этом, что вид у меня абсолютно невозмутимый, а Эрнест все время спрашивал журналистов:

— У вас есть еще вопросы? Это все, что вам хотелось бы знать?

Краем глаза я видел их позеленевшие и окаменевшие лица, вздрагивавшие каждый раз, когда Марио на бешеной скорости обгонял ползущие по дороге повозки. Уже через девятнадцать минут мы были у входа в Прадо (как правило, на путь от отеля до музея у нас уходило тридцать две минуты). Нам пришлось помочь немцам вылезти из машины. Сквозь зубы они поблагодарили нас и растворились в толпе. Эрнест пожал Марио руку и сказал, что он заслуживает высокой награды.

— Запомни этот день, — гордо сказал Эрнест, когда мы поднимались по ступеням в Прадо, — День, Когда Честный Эрни Не Дал Себя Обидеть.

Эрнест очень любил Прадо. Он входил в музей, как в храм. Настоящее искусство всегда играло большую роль в его жизни (он часто говорил, что учился описывать пейзажи, глядя на картины Сезанна, Моне и Гогена в Люксембургском музее). А в Прадо хранились, как считал Эрнест, самые значительные полотна в мировой живописи.

В музеях и картинных галереях Эрнест никогда не осматривал всю экспозицию — он всегда сразу шел к своим любимым вещам. Иногда он приходил в музей ради встречи лишь с одной картиной. Он мог пробежать весь зал Тициана, не взглянув ни на одно полотно, и застыть перед картиной, которую хотел увидеть. Он смотрел, вбирая ее всю, глядя на нее столько времени, сколько хотела его душа. Однажды я был с ним в Академии изящных искусств, где он простоял перед полотном Веронезе «Праздник в доме Левия» двадцать минут. В другой раз мы пошли в Музей импрессионистов в Париже посмотреть на картину Сезанна.

— Всю жизнь мечтал, чтобы мои сочинения были так же хороши, как эта картина, — признался Эрнест. — Пока не получилось, но с каждым днем я все ближе к цели.

В основе его знания искусства, художников и их творчества лежало множество прочитанных книг и уникальное ощущение цвета и формы. Эрнест лично знал многих художников, бывал в местах, которые они изображали на своих полотнах. Миро, Пикассо, Матисс, Брак, Грис, Мэссон и Моне были его современниками и добрыми знакомыми, и, конечно, в восприятии их творчества Хемингуэю помогало глубокое понимание их индивидуальности, их жизненной философии и устремлений. Эрнест всегда пытался ощутить, как он говорил, «чистое чувство», понять, в чем душа картины, цель художника. Он сравнивал работу писателя и художника, говоря, что у них общая задача — высечь «чистое чувство», лишь методы разные: в распоряжении художника имеются все краски, а писатель печатает слова на машинке или пишет рукой, пользуясь только белым и черным цветами.

В тот день в Прадо он потащил меня посмотреть на полотна Босха, Боттичелли, Веласкеса, Эль Греко и Гойи. С особым вниманием он рассматривал огромный парадный портрет семьи короля Карла IV.

— Посмотри, как ему удалось плюнуть в каждую из этих напыщенных физиономий! Художник настолько гениален, что сумел выполнить заказ и удовлетворить короля, который, в силу присущей ему непроходимой глупости, не мог понять, каким идиотом он предстал перед всем миром благодаря Гойе. Гойя верил в движение, в свою собственную удачу, в то, что пережил и прочувствовал. Не смотри на картины Гойи, если тебе хочется спокойствия и умиротворения.

Когда мы уже уходили из музея, Эрнест спросил меня, не хочу ли я встретиться с девушкой, которую он любил дольше всех своих женщин. Конечно, я сказал «да», и он повел меня из главного зала в маленькую комнату, где она терпеливо нас ждала. Андреа дель Сарто, «Портрет женщины». Он на минуту остановился, пока я шел к картине, а потом не выдержал и приблизился к ней. На лице Эрнеста появилась легкая улыбка, а в глазах — гордый блеск. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Вот она, моя красавица. — И застыл, полностью отрешившись от всего.

Так он стоял, не отводя глаз от этой девушки из шестнадцатого века, и очнулся лишь после того, как смотритель дважды предупредил нас, что музей закрывается.


Эрнест уехал на прием к доктору Мадиновейтия, а мы с Мэри ждали его в баре отеля «Палас». Я никогда не видел ее столь обеспокоенной состоянием Эрнеста. Она чувствовала, что алкоголь приобретает все большую власть над ним. Раньше такого никогда не было, и она не знала, как с этим бороться.

— Я пытаюсь его сдерживать, но Папа не слышит меня, ты же знаешь, каким он может быть грубым. И все мои старания кончаются тем, что он начинает пить еще больше, мы ссоримся, а я этого не выношу. Что мне делать? Не говорить ни слова? Но как можно молчать, когда видишь, что человек, которого ты любишь, убивает себя? То, что раньше поглощало его внимание и удерживало от питья — работа, чтение, составление планов на будущее, письма, — теперь потеряло смысл. Сейчас он даже не хочет видеть людей, которые нуждались в его помощи, хотели бы опереться о его плечо, рассказать ему о своих проблемах — раньше это было для него так важно. Теперь его волнуют только собственные проблемы, собственные болячки и непроходящая депрессия.

По пути в аэропорт мы заехали за Эрнестом. Как всегда, все разговоры по делу были отложены на последний момент. Он спросил меня о двух рассказах — «Непобежденные», инсценировкой которого я занимался в то время, и «Чемпион», только что поставленный на канале Эн-би-си. Он с интересом слушал, как я рассказывал о «Чемпионе». Из этого рассказа на десять страниц я сделал пьесу на час. Главную роль — несчастного пьянчужку, бывшего чемпиона — должен был сыграть Джеймс Дин, а Ника Адамса — малоизвестный молодой актер Пол Ньюмен. Но за неделю до начала репетиций Дин погиб в автокатастрофе, когда ехал в своей спортивной машине, и нам пришлось рискнуть и отдать Ньюмену главную роль, с которой тот великолепно справился. Телеспектакль имел большой успех у публики. А после премьеры голливудская студия «Метро-Голдвин-Майер» предложила Ньюмену главную роль в фильме «Кто-то там наверху любит меня». Так Ньюмен стал кинозвездой.

Я спросил Эрнеста, желает ли он почитать сценарий «Непобежденных», когда я закончу его инсценировку, и он ответил, что предпочитает полностью доверять мне, по крайней мере, пока я не сделаю большую ошибку.

В аэропорту он вместе со мной подошел к контролю и, пока мы ждали, сказал:

— Только что узнал довольно неприятную вещь. Кроме уже известных проблем с печенью, анализы показали, что затронуто сердце, поэтому Мадиновейтия лишил меня почти всего, что еще оставалось в моей жизни. Прописал жесткую диету: не больше одного бокала вина за один прием пищи, пять унций виски в день, и никакого, повторяю, никакого секса. И что, он думает, эти предписания смогут воскресить счастье прежних дней?

Следующий, 1957 год оказался для Эрнеста не из легких. В марте он не пил ничего, кроме двух бокалов вина за ужином. Держа себя в руках, смог похудеть до двухсот фунтов, понизить уровень холестерина в крови от критической величины четыреста двадцать восемь до нормальных двухсот четырех и стабилизировать давление.

Но конечно, это был не тот образ жизни, к которому он привык. В это же время у его детей возникли разные проблемы, и он очень беспокоился за них. Он пытался погрузиться в работу, но теперь литература его не увлекала, как прежде, да и путешествия тоже. Он даже почти перестал выходить в море на своей яхте. Однако тот год стал годом выздоровления, и Эрнест еще сам не понимал, как это будет важно для всей его последующей жизни. Ситуацию осложняло то, что Эрнест всегда пил, радуясь и получая удовольствие от самого процесса, независимо от того, как шли дела, а сейчас ему пришлось полностью отказаться от выпивки — и это было мучительно.


Часть 3 | Папа Хемингуэй | Глава 11 Кетчум, 1958